Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)
Глава 6
Лысый за рулём всё ещё прижимал телефон к уху, причём, по моим ощущениям, разговор у него шёл уже минут пятнадцать без единой смены интонации. Очень увлекательный, видимо, собеседник.
Я тронулся с места обычно, без рывков. На первом светофоре посмотрел в зеркало ещё раз. «Мазда» отлипла от химчистки и пошла за мной, держа в запасе одну машину – какой-то синий «Логан» с наклейкой автошколы.
Гена внутри сразу начал нервничать. Тело напряглось, ладони чуть прилипли к рулю. Макс же пожал плечами и сел поудобнее. Ну хвост и хвост, не первый и, очевидно, не последний. Главное – не делать резких движений и не подтверждать, что я его вижу.
Где-то на четвертом светофоре лысый на своей мазде отстал. Я заехал в ангар возле «Корстона», купил старый кнопочный телефон и еще живой небольшой принтер. Через дорогу оформил новую симку.
К своему двору я подъезжал уже без хвоста. Постоял у контейнеров минуты три. Никаких чужих машин с работающими моторами. Виталик во дворе курил на лавочке, увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ. Тамара Ильинична с Бароном вышла из подъезда, я поздоровался, на минуту присел перед собакой, потрепал за уши. Барон фыркнул мне в ладонь, и интерфейс на эти десять секунд снова замолчал. Хорошо.
В подъезде я сначала поднялся на четвёртый этаж, постоял, послушал. Тихо. Дядя Коля за стенкой ещё не дошёл до своего вечернего концерта. Спустился на третий. На своей двери, у нижней петли, лежала спичка – я её ставил утром, прислонив к косяку под углом. Спичка была на месте. Дверь никто не трогал.
Только после этого я вошёл.
Разделся, достал из внутреннего кармана конверт с новой симкой и дешёвый кнопочный «Нокиа». Сел за стол на кухне. Вскрыл блистер, вставил симку, дождался, пока на экране появятся палочки сети. Цифры Захарова я держал всё это время в голове.
* * *
Он взял трубку на четвёртом гудке.
– Слушаю.
Голос сухой, без интонаций. Никаких «алё», «да», или «кто это». Просто – слушаю.
– Игорь Андреевич. Доброго вечера. Я по рекомендации общего знакомого. Имён по телефону не называю, деталей по телефону тоже. У меня есть материал, с которым я не знаю, что делать. Хотел бы с вами увидеться лично.
В трубке повисла пауза. Я слышал на той стороне, как где-то далеко пиликает микроволновка, потом её выключают. Захаров не задавал вопросов. Он молчал и слушал моё молчание.
Секунд семь. Я не лез заполнять паузу.
– Завтра. Подольск. Парк имени Талалихина. Десять утра. Лавка у пруда. Один.
И короткие гудки.
Я положил кнопочный телефон на стол экраном вниз. Посидел минуту, глядя на клеёнку с подсолнухами. Стиль у Захарова был понятный – минимум слов, максимум информации внутри этих слов. Он не спросил, кто я. Не спросил, откуда номер. Не уточнил, что за материал. Это значило одно из двух: либо он проверит меня на месте; либо ему просто всё равно, и он привык так говорить со всеми. Я ставил на первое. К моменту, когда я завтра подойду к лавке у пруда, Захаров будет знать про Геннадия Дмитриевича Петрова больше, чем сам Геннадий Дмитриевич.
Ну и ладно. Так даже честнее.
Я встал, поставил чайник, бросил в кружку пакетик «Гринфилд». Пока чайник шипел, открыл ноутбук. Влез на старую «протонку» через VPN, скачал в защищённую папку три файла с флешки. Не самые горячие. Без подписей Ланского, без голосовых и переписок, в которых Каспарян даёт прямые указания. Только то, что показывает масштаб, не давая полной картины: схема одной офшорной цепочки через Кипр и Сейшелы, выгрузка по одному из подставных юрлиц и копия двух платёжек, которые сами по себе ничего не доказывают, но человеку с опытом сразу говорят, что копать можно очень глубоко.
Это была наживка. Захарову нужно дать ровно столько, чтобы он понял: я не из тех, кто пришёл с распечаткой из паблик-канала и теорией мирового заговора. И при этом – недостаточно, чтобы он мог дальше обойтись без меня.
Распечатал на старом «Кэноне», двенадцать страниц. Сложил в обычную картонную папку на завязках – такую же я в школе таскал по черчению. Папку положил в ящик письменного стола, сверху накрыл квитанциями за свет.
Легенду продумал, пока ужинал гречкой с тушёнкой. «Материал подкинули анонимно. Конверт под дверью, без отправителя, я открыл, обалдел, не знаю, что делать, обратился через знакомого». Захаров эту легенду расколет за десять минут. Может, за пять. Но смысл легенды не в том, чтобы он в неё поверил. Смысл – чтобы у него после раскола осталось ощущение: парень не дурак, играет в свою игру, но не лжёт по сути. Это другой уровень доверия. С ним уже можно работать.
В одиннадцать я лёг. Уснул не сразу. Просыпался в полпервого, потом в два, потом в полчетвёртого. Каждый раз – сухой щелчок в голове и короткая прокрутка: парк, лавка у пруда, папка, симка, «Мазда», Иван, Каспарян, бабушка с гортензиями, Лера в сером платье. Колода тасовалась сама собой. В пять я понял, что хватит делать вид, что сплю и встал.
Сварил кофе в турке. Постоял у окна с кружкой. Тело Гены вспомнило, что «сейчас бы сигаретку». Перебьется. Двор был пустой, под фонарём блестела чёрная мартовская лужа, у помойки сидела вчерашняя нахальная кошка. Никаких чужих машин.
В половине шестого спустился к «Киа» с фонариком. Я обошёл её четыре раза. Присел, подсветил фонариком днище – арки, лонжероны, подкрылки. Открыл капот, прошёлся по моторному отсеку. Заглянул под бамперы. Достал детектор, тот самый, с маркетплейса – провёл им вдоль корпуса медленно, не торопясь. Прибор молчал. Ни одного писка. Я ещё раз проверил его на собственном телефоне – пискнул бодро. Значит, рабочий. Значит, маячков нет.
Это меня не успокоило, но это был факт.
Чуть после восьми я выехал. Не по М2 – через Каширское. На Каширке утром народу меньше, и камеры я знал каждую. Держал стрелку ровно на девяносто, никого не обгонял, никуда не торопился. Магнитола играла какое-то утреннее радио, ведущая бодро поздравляла слушательницу Татьяну из Орехово-Зуево с днём рождения.
В Подольск я въехал в девять с копейками. Покрутился по второстепенным, нашёл двор в трёх кварталах от парка, поставил «Киа» между белой «Грантой» и старой «Нивой». Заглушил мотор. Посидел минуту, глядя на лобовое стекло. За ним был обычный подольский двор: качели, песочница без песка, мужик с пакетом мусора у контейнера.
Достал папку, сунул под куртку, прижал локтем. Пошёл к парку пешком, не торопясь, как обычный человек, которому во вторник в десять утра делать больше нечего.
* * *
Парк имени Талалихина встретил меня сырым ветром с пруда и запахом мокрой коры. Аллея была почти пустая. По дальней дорожке шла женщина с коляской, в которой никого не было видно из-за натянутого дождевика. У урны стоял мужик в спортивном костюме, курил, глядя в одну точку. Больше никого.
Лавка у пруда оказалась одна. Деревянная, с облезшей зелёной краской, чугунные ножки в виде завитков. На лавке уже кто-то сидел.
Я его увидел метров за тридцать. Серые куртка и брюки, серая кепка. Человек, которого через минуту после встречи не вспомнишь – ни роста, ни цвета глаз.
Я прошёл мимо. Спокойно, не ускоряясь и не замедляясь, остановился у другого края лавки, коротко кивнул и сел. Между нами осталось метра полтора пустого дерева.
Папка под курткой давила локоть.
Я посмотрел на него через интерфейс. Захаров отозвался ровным серо-стальным фоном. Без эмоций, без всплесков, без рябей. У него внутри не происходило ничего, что я мог бы прочесть. На язык мне лёг короткий привкус холодной речной воды.
Я повидал в прошлой жизни разных людей. Банкиров, силовиков, чиновников из тех, к кому ездили в Кремль на бронированных «Геликах». Профессионалов умеющих держать лицо. Захаров был из этой породы, причём не из мелкой её ветки. Внутри у меня Макс кивнул сам себе. Серёга не подвёл.
– Десять минут. По делу, – сказал Захаров.
Он не повернул голову. Смотрел на пруд. Вода была мутной.
Я выдохнул. Достал папку из-под куртки. Не открывая, положил на лавку между нами, ровно посередине.
– Материал по выводу активов через офшоры, – сказал я, смотря в сторону пруда, не поворачивая голову к собеседнику. – Кипр, Сейшелы, несколько подставных юрлиц. Подписи на ключевых документах – Ланской. Бенефициар – Каспарян.
Я все так же не смотрел в его сторону. Но интерфейс смотрел за меня.
На имени «Ланской» внутри серо-стального фона что-то моргнуло. Тонкая тёмно-серая нить – узнавание. Поверх неё, через долю секунды, проскочила серебристая искра. Короткая, но острая. Охотничий азарт. Гена внутри сжался от этой искры. Макс улыбнулся уголком сознания.
Захаров не пошевелился. Лицо не дрогнуло. Только пальцы правой руки, лежавшие на колене, чуть собрались. Не в кулак – просто согнулись ближе к ладони.
– Откуда это у вас? – спросил он ровно.
Заготовленный ответ выпрыгнул сам.
– Подбросили. Конверт под дверью, без отправителя.
Захаров наконец повернул голову. Медленно. Глаза у него оказались светлые, серо-голубые, очень спокойные. Так смотрит человек, который за свою жизнь видел столько вранья, что отличает его уже не по словам, а по запаху.
– Геннадий Дмитриевич. – Он сделал паузу, и в этой паузе уместилось примерно всё. – Давайте без сказок. Я вас вчера за два часа пробил по всем доступным базам. Таксист. Сервис на Московском шоссе, открыли недавно. Оформлен развод, бывшая жена в Подольске с неким Андреем. Мать умерла пять лет назад, рак. Отец в свидетельстве о рождении прочерк. Долги были, сейчас закрыты. И на этом фоне – у вас на коленях лежит материал федерального уровня. Не сходится.
Я молчал секунды три.
В голове у меня в эти три секунды произошло маленькое сражение. Гена хотел сказать что-нибудь жалобное: мол, я сам в шоке, помогите, добрый человек. Макс хотел отыграть в холодное молчание и заставить Захарова первым что-то добавить. Победил третий вариант, средний.
– Не сходится, – согласился я. – Скажем так. Мне это передали в обмен на одну услугу. Я в той истории – случайный человек. Меня выбрали, потому что я был под рукой и потому что я никто. Но материал у меня. И я понимаю, что он стоит больше, чем моя голова. Поэтому я здесь.
Захаров смотрел мне в лицо. Я смотрел в ответ. Не вызывающе, не заискивающе. Просто смотрел.
Интерфейс работал на полной мощности – близкий контакт, прямой взгляд – открытая зона. Я ждал, что серо-стальной фон сейчас как-то отреагирует. Качнётся в плюс, в минус, выдаст хоть тонкую жёлтую рябь сомнения. Ничего. Фон стоял ровный, как асфальт. Этот человек умел не реагировать. Внутри у меня тихо щёлкнуло уважение.
– Какая-то часть правды есть, – сказал Захаров. – Остальное – ваше дело.
Он коротко кивнул сам себе. Будто поставил галочку. Или точку.
– И ещё одно, Геннадий Дмитриевич. Я не спросил, через кого вы на меня вышли. И не спрошу. Это ваша зона ответственности. Но если человек, который дал вам мой номер, через неделю получит проблемы – я буду знать, откуда они выросли. Это понятно?
– Понятно.
– Хорошо.
Он замолчал. Я тоже молчал. Где-то на дереве каркнула варона. На дальней дорожке женщина с коляской дошла до поворота и развернулась.
Захаров не торопился. Я тоже не торопился. У меня было ощущение, что мы оба сейчас сидим на каких-то невидимых весах, и если кто-то из нас дёрнется – равновесие сорвётся.
– Что вы хотите за это? – спросил он наконец.
Хороший вопрос. Правильный вопрос. Я его ждал. Теперь можно и правду.
– Я хочу, чтобы Каспарян сел, – сказал я. – Денег не прошу. Должности не прошу. Защиты тоже не прошу – пока не прошу. Я понимаю, как это звучит. Поэтому повторю: денег не надо.
Захаров слегка улыбнулся. Очень коротко.
– У вас личное?
– У меня личное.
– Хорошо.
Он сказал это «хорошо» в третий раз, и каждый раз оно значило что-то своё. Сейчас оно значило: «я понял, дальше разберёмся».
Захаров протянул руку к папке. Не открыл её. Просто положил ладонь сверху. Подержал секунду, потом взял, сунул под куртку, прижал локтем – точно так же, как я её нёс.
– Я посмотрю, – сказал он. – Если материал настоящий – я найду вас сам. Не звоните мне больше с этого номера. Если в материале фальшивка хотя бы на одной странице – я тоже вас найду.
Он встал. Куртка на нём была застёгнута на все кнопки, кепку он чуть поправил пальцем.
– Сколько ждать? – спросил я.
– Сколько надо. Не больше двух недель. Сидите тихо. Не дёргайтесь. И ещё. – Он посмотрел на меня сверху. – Если за вами кто-то ходит – а за вами, скорее всего, ходит, – не пытайтесь от него оторваться красиво. Живите как жили. Сервис, такси, ваша новая подруга. Ясно?
Про Валерию он сказал спокойно, без нажима. Но у меня внутри коротко стянуло.
– Ясно.
– До связи, Геннадий Дмитриевич.
Он не подал руки. Развернулся и пошёл по аллее в сторону, противоположную той, с которой я пришёл. Я смотрел ему в спину. Серая куртка между темных деревьев растворилась за поворотом.
Я остался сидеть на лавке.
Холод от мокрой доски просочился через джинсы, я только сейчас это заметил. Ветер с пруда дунул в лицо, принёс запах сырой земли и чего-то прелого, прошлогоднего. Где-то наверху, в голых ветках, снова каркнула ворона.
Внутри у меня было пусто. Не страшно, не радостно. Пусто.
Гена в этой пустоте тихо радовался, что не пришлось ничего лишнего говорить. Макс в этой пустоте уже считал.
Я отдал материал человеку, которого видел около десяти минут. Я не знаю, что он с ним сделает. Я не знаю, на кого Захаров реально работает – на государство, на конкурирующее ведомство, на себя, на третью сторону, которой я даже фамилию не назову. Я знаю про него четыре факта: майор СК, Подольск, рекомендация Серёги Панкратова, реакция на фамилию Ланской.
Этого, по-хорошему, мало. Но в общем-то, сейчас более чем достаточно.
Я только что подписал контракт, условий которого мне никто не озвучит. Узнаю по факту.
Я вернулся к «Кие», сел, захлопнул дверь. Завёл мотор, но не тронулся. Сидел и смотрел на лобовое стекло.
Руки не дрожали. Этот факт меня даже слегка удивил. После разговора с Захаровым ожидал реакции от тела Гены – запоздалой паники, желания немедленно уехать куда подальше. Ничего такого. Внутри работал другой процесс, плотный и собранный, как двигатель на холодном прогреве. Материал ушёл. Зёрна брошены. Теперь это уже не просто флешка спрятанная в тайнике, а запущенный механизм, который будет работать независимо от меня. Интересное ощущение, надо сказать. Особенно когда пятнадцать минут назад ты сидел на мокрой лавке в парке и отдавал незнакомому мужику папку с документами, за которые Каспарян предлагал пятьдесят тысяч долларов.
Я тронулся с места и выехал из двора.
* * *
По дороге назад в подстаканнике завибрировал телефон – Романов.
Я принял вызов, включив на громкую связь.
– Геннадий, добрый день. Как вы?
– Добрый. Нормально, спасибо. Вы как?
– Тоже нормально. – Пауза. Короткая, без неловкости. – Что вы решили по поводу встретиться?
Я подумал секунду.
– Давайте так, – сказал я. – Я в ближайшие дни буду в Москве по делам. Как только соберусь – предупрежу заранее, там и встретимся.
– Хорошо. Я буду ждать звонка.
– Договорились.
Глава 7
Я ехал по Каширскому шоссе. Спидометр показывал ровно девяносто километров в час. Трасса была почти свободной. Дворники ритмично размазывали мелкую водяную пыль по лобовому стеклу. Из динамиков бортовой магнитолы лилась бодрая дообеденная чушь. Радиоведущая снова звонко поздравляла какую-то женщину с днем рождения. Я слушал ее голос, смотрел на мокрый серый асфальт, мысленно прокручивал короткий разговор у пруда.
Захаров упомянул Валерию вскользь. Он бросил эту фразу ровно, без малейшего нажима. Но удар пришелся абсолютно точно в цель. Мой внутренний аналитик Макс уже быстро сводил дебет с кредитом. Папка с документами ушла к майору. Обратной дороги нет. Зерна брошены. Теперь любая моя глупость будет стоить слишком дорого. Каспарян шутить не любит. Его безопасник Иван тоже шутить не любит. Радиус возможного поражения сейчас накрывал всех моих близких. Я сам втянул их в эту глубокую воронку.
Тело Гены на эти стратегические расклады реагировало крайне просто. Оно хотело немедленно отключиться. У меня ныла шея от долгого статического напряжения. На языке мешался кислый металлический привкус чужих невидимых радаров. Глаза слезились после постоянного контроля трассы. Я хотел доехать до дома, воткнуть арендованную «Киа» в тесный двор, подняться на свой третий этаж, переодеться. Потом взять потертый поводок у Тамары Ильиничны, вывести огромного лабрадора Барона на улицу. Я хотел ходить кругами по своему району в полной ментальной тишине минимум час. Собака надежно глушит мой интерфейс. Мне была жизненно необходима эта сенсорная пауза. Блин, я просто мечтал ни о чем не думать.
На въезде в Серпухов я бросил взгляд в салонное зеркало заднего вида.
Метрах в пятидесяти за мной шла белая тонированная «Лада Веста». Она держала дистанцию очень ровно. Не приближалась, не отставала. Я плавно сбросил скорость до семидесяти. «Веста» тоже сбавила ход. Я прибавил до ста. Расстояние между нашими бамперами осталось прежним.
По ходу, моя паранойя расцвела пышным цветом. Может, там сидит обычный местный дачник. Едет себе мужик в строительный магазин или за дешевой рассадой. А может, шахматная доска стала еще шире. Что характерно, оба варианта меня совершенно не устраивали. Я решил провести примитивный тест на сброс хвоста.
Уже въехав в город, я включил правый поворотник, резко ушел на улицу Чехова. Свернул в первый попавшийся двор облезлой панельной пятиэтажки. Я прокатился вдоль разбитого проезда, миновал железные мусорные баки и вырулил обратно на улицу с другой стороны длинного квартала.
В зеркале было пусто. Белая «Веста» исчезла. Проспект жил своей шумной суетливой жизнью.
Это абсолютно ничего не доказывало. Грамотная наружка не лезет за целью в узкие проходные дворы. Профессионалы просто проезжают мимо, скидывают информацию напарникам, тихо передают объект следующей машине. Я потер лоб шершавой ладонью. В голове заворочалась липкая бурая масса глухого раздражения.
– Идиот, – сказал я вслух сам себе. – Ну вот сейчас будешь искать шпионов в каждом проезжающем мусоровозе. Зараза.
Я припарковал машину у широкой обочины, нажал кнопку аварийки. Достал телефон, набрал номер Толяна. Длинные гудки шли мучительно медленно.
– Да, шеф, – голос моториста пробился сквозь резкий шум пневмопистолета.
– Как у вас загрузка? – спросил я.
– Работаем. На завтра три полные записи. Шиномонтажка вообще расписана под завязку. Дима осваивался с балансировочным стендом нормально. Мишка таскает грязные покрышки, глупых вопросов не задает. Главное, пацан не ноет.
– Понял. Справляетесь?
– Справляемся. У нас тут висит синий «Солярис» с каким-то стуком в передней подвеске, было б неплохо, если ты смог завтра заскочить. Мы час плясали вокруг него. Выгнали на улицу.
– Завтра заскочу, посмотрю.
– Отлично. Тогда до завтра.
– Давай, до завтра.
Я нажал отбой. Этот короткий разговор сработал лучше любых восточных дыхательных практик. В «Диагносте» кипела понятная суровая гаражная жизнь. Железные механизмы чинились. Ржавые болты откручивались. Деньги капали на счет. Простые рабочие вопросы отлично заземляют психику.
Я выключил аварийную сигнализацию, поехал дальше. По пути заскочил в супермаркет «Перекресток». Я взял скрипучую железную тележку, покатил ее между высоких стеллажей. Огромный магазин гудел мощными холодильниками, громко пищал сканерами на кассах. Я набирал самые банальные доступные продукты. Две упаковки куриных грудок. Пакет алтайской гречки. Четыре колючих огурца. Пластиковую бутылку газированной минералки.
Покупка еды всегда отлично возвращала меня в реальность. Раньше Макс Викторов даже примерно не знал стоимость гречневой крупы. Он никогда не выбирал свежие огурцы на ужин. Гена Петров делал это на голом мышечном автомате. Сейчас мы объединили наши навыки. Получился идеальный симбиоз. Уставшая кассирша пробила товар, я оплатил покупку телефоном. Аккуратно сложил еду в плотный шуршащий пакет. Бытовая рутина надежно фиксировала мое сознание.
Через пятнадцать минут я зашел в свою крошечную квартиру на улице Ворошилова.
Разобрал принесенный пакет, загрузил покупки в старый тарахтящий холодильник. Налил холодную воду в чайник, щелкнул кнопкой. Достал из навесного шкафчика белую кружку с отбитым краем, бросил на дно дешевый бумажный пакетик чая.
Чайник громко закипел. Я залил бурлящий кипяток, взял горячую кружку и подошел к открытому окну.
Мой сосед Виталик стоял у обшарпанного подъезда в своей любимой камуфляжной куртке. Он глубоко затягивался сигаретой, стряхивал серый пепел прямо в огромную лужу. На первом этаже противно скрипнула деревянная оконная рама. Инвалид Валерьич приоткрыл окно. Его грузный силуэт четко отразился в боковом стекле неправильно припаркованного японского внедорожника. Двор жил в своем неспешном ежедневном ритме.
Я предельно внимательно осмотрел тесные парковочные карманы. Две грязные «Гранты», ржавый старый «Форд», черный огромный «Крузак» Виталика. Вишневая девятка с сильно помятым правым крылом.
Никаких белых тонированных «Вест». Никаких неприметных темных «Мазд». Никаких залетных внедорожников с работающими моторами. Типичная серпуховская хрущевка во вторник днем.
Я сделал большой глоток обжигающего чая. Горло приятно ошпарило терпким вкусом.
В общем, партия продолжается. Надо просто делать свое дело. Я поставил наполовину пустую (или все же полную?) кружку на узкий пластиковый подоконник. Сейчас я спущусь на первый этаж, заберу золотистую собаку, мы намотаем пару километров по старому скверу. А товарищ Захаров пусть спокойно читает переданные документы.
* * *
Утром я открыл агрегатор просто чтобы посмотреть, что там по городу. На карте мигнул заказ – Серпухов–Домодедово, четыре тысячи двести. Палец сам ткнул в «принять».
Внутри коротко щёлкнуло. Гена-таксист в теле обрадовался привычной задаче: трасса, час с лишним до аэропорта, нормальные деньги, никакой беготни по дворам. Макс-аналитик кивнул: легенда такси работает, пока я её питаю. К тому же после вчерашнего парка имени Талалихина мне жизненно требовалось ровно одно – час с пассажиром, который не майор СК и не безопасник Каспаряна.
Адрес – улица Ворошилова, дом девять. От моего подъезда четыре минуты пешком. Я доехал за две.
Возле подъезда уже стояла она. Девушка лет двадцати пяти, в светлом пальто, чёрный чемодан на колёсиках, рюкзачок за спиной. Одной рукой она держала телефон у глаз, второй – ручку чемодана, и обе руки заметно подрагивали.
Интерфейс отозвался раньше, чем я успел опустить стекло.
Аура у неё стояла мутная, серо-жёлтая, с быстрыми зудящими всплесками по краю. Похоже на рябь от ветра по луже. Сверху – тонкие колючие иголочки светло-серого цвета, они моргали в ритме её дыхания. На язык мне сразу легла кислая металлическая нота, как от долго лизаной батарейки. Тревога. Не острая, не паническая. Хроническая, фоновая, та, с которой человек просыпается, ходит на работу, ложится спать и снова просыпается.
– Здравствуйте, в Домодедово?
– Да-да, здравствуйте. – Она впихнула чемодан в багажник сама, я даже не успел выйти. – У меня рейс в двенадцать сорок. Мы успеем, да? Мы точно успеем?
– Успеем.
– А если пробки?
– Сейчас восемь сорок. Полтора часа дороги максимум. Запас – два с лишним часа.
– А если на М-два авария?
– Тогда уйдём на бетонку. Запас всё равно остаётся.
Она кивнула. Через три секунды снова достала телефон, развернула приложение авиакомпании, проверила бронь. Потом полезла в рюкзак, достала паспорт, открыла, закрыла, убрала. Через минуту достала снова.
Я выехал на Московское шоссе. Поток был жидкий, светофоры сработали как по заказу – все были зеленые.
– По работе летите? – спросил я. Без любопытства, просто чтобы дать звук.
– Командировка. В Питер. Презентация завтра в десять. – Она снова посмотрела в телефон. – Я её три недели готовила. А вчера ночью поняла, что забыла вставить один слайд. Вставила. А потом не могла уснуть, всё думала – вдруг где-то ещё что-то забыла. Вдруг проектор не подключится. Вдруг я не туда поеду от Пулково.
– Вдруг.
– Что?
– Вы только что три раза сказали «вдруг». За двадцать секунд.
Она моргнула. Посмотрела на меня в зеркало. Глаза серые, с короткими ресницами, под глазами тени в полтона темнее кожи.
– И что?
– Да ничего. Просто отмечаю.
Она замолчала. Я держал девяносто, шёл по правой. На секунду пожалел, что влез – с таким фоном человеку проще, когда его не трогают. Но интерфейс уже подсунул мне расклад: иголочки по краю ауры чуть притупились. Она думала, не обиделась.
– А вы что, психолог? – спросила она минуты через две. С лёгкой колючкой в голосе.
– Таксист. Просто за рулём много людей перевожу. Слух намётан.
– И что, у всех «вдруг»?
– У многих. А у вас сильно.
Она усмехнулась. Без веселья, но и без злости. По ауре прошла короткая золотистая искра – узнавание. Когда человеку называют его проблему словом, которое он сам про себя боялся произнести, у него всегда мигает эта искра. Дальше – либо закроется, либо приоткроется.
– Меня мама всю жизнь так растила, – сказала она, глядя в боковое окно. – «Не расслабляйся. Не успеешь. Не потянешь. Проверь ещё раз». Я в школе домашку по три раза переписывала. На работе тексты по десять раз перечитываю. Если не перечитала – кажется, что облажалась.
– И как, облажались хоть раз?
– Ну… один раз. Опечатка в письме клиенту. Меня даже не отругали.
– То есть один раз из скольких?
Она задумалась. На лбу собралась короткая складка.
– Не знаю. Из тысячи писем, наверное.
– Тысяча писем – без косяков. Одно – с опечаткой. И вы перечитываете каждое по десять раз.
– Ну… да.
– Слушайте, – сказал я, – у меня одна знакомая работала много лет в очень нервной конторе. Аналитиком. Каждое утро вставала уже усталая, потому что ночью прокручивала, что может пойти не так на работе. Ходила к психологу года полтора. И принесла оттуда одну простую штуку. Хотите расскажу?
– Расскажите.
Интерфейс показал, как иголочки в её ауре еще чуть-чуть осели. Жёлтая муть посветлела на полтона. Она впервые за всю поездку положила телефон экраном вниз себе на колено.
– Называется «факт против вдруг», – продолжил я. – Каждый раз, когда лезет тревожная мысль, вы её ловите и спрашиваете себя: а факт есть? Не ощущение, не предчувствие, не «мне кажется». Факт. Сейчас, прямо в эту минуту. Если факта нет – это «вдруг». Если есть – действуйте по факту.
– Звучит просто.
– Звучит просто. Работает не сразу. Мозг привык бегать по «вдруг», ему так знакомо. У знакомой ушло месяцев восемь, чтобы стало автоматически. Но через год она спала по ночам.
– Восемь месяцев…
– А альтернатива – следующие сорок лет в режиме «а вдруг». Выбирайте.
Она тихо хмыкнула. По ауре прошла мягкая лазурная нота. Узкая, осторожная. Надежда. На языке у меня горький металл сменился чем-то нейтральным, почти чайным.
– Давайте попробуем сейчас, – предложил я. – Что вас грызёт прямо в эту секунду?
– Что мы опоздаем.
– Факт?
Она посмотрела на приборную панель.
– Девять ноль две. До Домодедово сколько?
– По навигатору – прибудем в десять восемнадцать. Рейс в двенадцать сорок. Регистрация закроется в двенадцать ноль пять. Запас – час сорок семь.
– То есть фактически мы не опаздываем.
– Фактически нет.
– А вдруг авария.
– А это уже «вдруг». Факт?
– Факта нет.
– Вот. Уберите.
Она глубоко выдохнула. Не театрально, а просто – как будто впервые за утро вспомнила, что вообще можно выдыхать. Аура еще слегка просела вниз, иголочки практически замолчали. Я почувствовал лёгкое облегчение и у себя – как будто из тесного салона кто-то приоткрыл окошко.
– А слайд, – сказала она. – Который я вчера вставила. Я ведь не уверена, что он встал в нужное место.
– Факт?
– Я вчера ночью открыла презентацию, увидела его на четырнадцатом слайде. Он должен быть на четырнадцатом.
– Факт говорит, что он там.
– А вдруг я смотрела не ту версию.
– Файл сохранён в облако?
– Да.
– Откройте сейчас с телефона. Посмотрите четырнадцатый слайд.
Она открыла. Полминуты тыкала в экран. Потом подняла голову, и я увидел в зеркале, как у неё чуть расслабились плечи.
– Стоит. На четырнадцатом.
– Факт.
– Факт.
Дальше мы ехали молча минут десять. Она пару раз порывалась снова достать телефон, но останавливала руку на полпути. Один раз даже улыбнулась сама себе, поймав движение. Я не лез. Интерфейс показывал, как муть в её ауре медленно осветляется – не до янтаря, конечно, до этого ей ещё далеко, но из мутно-жёлтого фон становился ровнее, спокойнее.
На съезде к аэропорту она вдруг сказала:
– А ещё что посоветуете? Раз уж психолог за рулём.
– Не сидите в зале ожидания с телефоном в руках. Купите кофе, походите, поглазейте на людей. Голове нужна работа. Если голова занята – «вдруг» меньше места.
– Ага, поняла. Спасибо.
Я подвёз её к терминалу. Она вышла, я помог достать чемодан, она остановилась у двери, повернулась ко мне.
– Спасибо. Я… запишу. Про факт.
– Запишите. И удачи на презентации.
– Спасибо.
Она ушла. Аура её была посветлевшая, с тонкой лазурной нитью. Потом растворилась в общем шуме терминала.
Я тронулся с места. Голова была свежей. Откат от интерфейса не пришёл – видимо, принимал на слабой мощности, без «взлома», без давления.
Ну и ладно. Бывают, оказывается, такие заказы, после которых не хочется лечь и умереть. Побольше бы таких.
Я выехал на трассу и поехал обратно в Серпухов. Без заказов.
* * *
В боксе Толян сидел на корточках у белого «Логана», крутил в пальцах датчик ABS, что-то бубнил себе под нос. Серёга гонял развал на сером «Солярисе» – том самом, с которым они вчера час плясали. Дима протиснулся к ним из шиномонтажки в шапке набекрень, с телефоном в руке, что-то быстро записывал в блокнот на капоте.
– На завтра ещё двое, – сообщил он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Один на переобувку, второй с гулом в подшипнике.
– Запиши на десять и на двенадцать, – Толян не поднял головы.
– Уже.
Я стоял в дверях подсобки с кружкой и просто смотрел. Машина крутится без меня. Заказы пишутся без меня. Развал делается без меня. Внутри было странно тихо – то самое чувство, когда ты вдруг становишься в собственном бизнесе лишним, и это почему-то приятно. Макс внутри хмыкнул: «Поздравляю, ты построил систему». Гена пожал плечами: «Ну и слава богу, можно чай попить».
Подошёл Миша. Без шапки, в синей рабочей куртке не по размеру, рукава подвёрнуты в два оборота.
– Дядь Ген. Мама подписала.
Он протянул мне сложенный вчетверо лист. Бумага была чуть помятая, видно – нёс в кармане всю дорогу. Интерфейс мигнул у него над плечом – впервые за всё знакомство без обычной мутной болотной плёнки стыда. Ровный тёплый фон и тонкий жёлтый ободок по краю. Гордость. Чистая, мальчишеская, ещё не уверенная в себе, но настоящая.
