Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)
Я выключил воду и взял телефон нормально, рукой.
Будучи Максом, знакомство с ближним кругом выглядело иначе: моя служба безопасности готовила справку на их ближний круг, их – на мой, потом все улыбались за ужином в «Пушкине». Здесь всё устроено проще и страшнее. Лера открывала дверь в ту часть жизни, куда посторонних не водят. Десять лет рядом с ней стоит человек, чьим глазам она доверяет, – и меня выводили под эти глаза на смотрины.
– Приеду, – сказал я. – Что привезти?
– Себя. Ну и вина Инге можешь, она красное любит, сухое. Сама я всё приготовлю, без повара, между прочим.
– Форма одежды?
– Без шампуров, – сказала она серьёзно. – Это всё-таки знакомство, а не экзамен по шашлыку.
– Жаль. По шашлыку у меня пятёрка с прошлого раза.
– По шашлыку у тебя пятёрка, – согласилась она. – Посмотрим, как сдашь Ингу. Она, предупреждаю, людей насквозь видит.
Я хмыкнул. Посмотрим, кто кого насквозь, подумал я, но вслух пообещал вести себя прилично. Поговорили ещё минут десять – про её ткани, которые шли через Казахстан с опозданием на неделю, про Машу, которая освоила кофе без сахара и теперь покушалась на турку. Прощаясь, Лера сказала «целую» и положила трубку первой, как всегда.
Я довытер сковородку и поймал себя на том, что улыбаюсь в кухонное окно. За окном, между прочим, стояла белая «Веста», вернувшаяся на пост под фонарь. Улыбка моя предназначалась точно не ей.
Четверг начался с нормы.
Норму я себе установил ещё после того системного ультиматума: минимум несколько заказов в день, без халтуры и без попыток объехать собственную способность на кривой козе. Договор с интерфейсом я соблюдал аккуратнее, чем налоговый кодекс, – штрафные санкции там были прописаны такие, что налоговая обзавидуется.
Первой пассажиркой оказалась женщина с рассадой. Четыре ящика помидорной рассады, упакованной с нежностью, какой иные люди не удостаиваются за всю жизнь. Мы везли её на дачу за Окой, и всю дорогу женщина рассказывала мне про сорт «бычье сердце». Фонила она ровным тёплым золотом, вкус на языке стоял карамельный, и я просто ехал и слушал. Бывают заказы-работа, а бывают заказы-санаторий. Этот был санаторий.
Вторым ехал командировочный на вокзал, молчаливый, с серой утренней мутью невыспавшегося человека. Довёз, получил спасибо, проветрил салон.
Третий заказ упал в приложение в пол одиннадцатого: подача к скверу в центре, комментарий «межгород, Подольск». Межгород утром в четверг – нормальное дело, я принял не глядя и покатил.
Клиент ждал у бордюра, и я увидел его метров за тридцать: мужчина под семьдесят, сухой, с прямой спиной, в тёмной куртке без единого логотипа. Стоял он спокойно, не глядя в телефон, не высматривая машину, – просто стоял, как человек, который точно знает, что за ним приедут.
Я притормозил у бордюра, и интерфейс дотянулся до него раньше, чем я успел открыть рот.
Сталь. Идеально ровный серо-стальной фон без единой зазубрины, без ряби, без тёплых прожилок. Поверхность, отшлифованная десятилетиями, по которой эмоции скользили, не оставляя царапин. На языке осел вкус морской воды – концентрированной, тяжёлой, как рассол. Я уже встречал эту сигнатуру. Так фонил наблюдатель на чёрном «Лексусе», заехавший к нам на диагностику. Только тот шёл разведённым раствором, а здесь был исходник, маточный концентрат.
Мужчина открыл переднюю дверь и сел рядом со мной. Без спроса, спокойно, по-хозяйски пристегнулся.
– В Подольск, Геннадий Дмитриевич, – сказал он. Голос у него был негромкий и сухой, под стать ауре. – И не возражайте против переднего сиденья. Сзади разговаривать неудобно, а нам с вами есть о чём. До пятницы решил не тянуть.
Орлов. Вадим Сергеевич Орлов сел в мою машину сам.
Глава 22
Секунды три я смотрел на дорогу перед капотом, не трогаясь с места. Приложение мигало зелёным: клиент в салоне, маршрут построен, Подольск, тысяча четыреста рублей. Система считала, что я везу обычного пассажира. Системе было хорошо.
– Поехали, Геннадий Дмитриевич, – снова сказал Орлов. – Счётчик ваш, время моё.
Я включил поворотник и тронулся.
Интерфейс работал на полную мощность, и толку от него было как от сканера перед сейфовой дверью. Сталь лежала ровно, без единой зазубрины, без тёплых прожилок. Я покосился на пассажира – зрительный контакт усиливает сигнал втрое, проверено на сотнях салонов, – и усиленный втрое ноль остался нолём. Морская вода на языке стояла плотная, как рассол из-под огурцов, и больше мне не выдали ничего. Человек на соседнем сиденье не волновался, не злился, не радовался. Он работал.
– Заказ оплачен картой компании, – сообщил он. – Так что везите честно, без одолжений.
– У меня других вариантов и нет.
– Знаю.
Он сказал это ровно, без нажима. Просто положил на стол первую карту: я знаю про тебя всё, вплоть до цифр в твоём приложении. Я промолчал и перестроился в левый ряд. Симферопольское шоссе утром в четверг текло свободно, и до Подольска у нас было минут сорок. Для делового разговора – вагон.
– В пятницу я к вам не приеду, – продолжал Орлов, глядя вперёд. – Незачем устраивать спектакль с кофе из термопода. Поговорим здесь. Машина у вас чистая, я проверял.
– Я тоже.
– Видел. Вы с детектором у арок очень убедительно изображаете автолюбителя.
Вот так. Мою проверку на маячки он тоже видел. Я мысленно снял перед его наружкой кепку – белую «Весту» я считал, а вторую линию, выходит, проспал. Аналитик внутри сделал пометку: наблюдение минимум двухслойное, бюджет у конторы солидный.
– Слушаю вас, Вадим Сергеевич, – сказал я. – Раз уж время ваше.
Он чуть повернул голову. Лет ему было под семьдесят, и возраст на нём сидел как форма на кадровом военном: сухое лицо, аккуратная седина, руки спокойно лежат на коленях. За всю дорогу он ни разу не полез в телефон.
– Начну с фактов. Четыре гаража за три дня. Наследнику из Чехова вы переплатили двадцать тысяч сверху. Торопились. – Пауза. – Правильно торопились, к слову. Мои юристы выходили на него в понедельник.
– Я успел в пятницу.
– Успели. А сказка про химзавод – это было остроумно. Виктор теперь полгорода уверяет, что я собрался жечь покрышки у его бывшего гаража. Я, человек, который десять лет вывозит мусор за половину области. – В голосе не дрогнуло ничего, но слово «остроумно» он выделил. – Минус два продавца мне обеспечили вы лично.
– Рынок, Вадим Сергеевич. Кто первый встал, того и гаражи.
– Рынок, – согласился он. – Поэтому я и здесь, а не мои сотрудники.
Дальше он замолчал, и молчал километра два. Я не торопил. Мы ехали молча, и со стороны, наверное, смотрелись как два пенсионера по дороге на рыбалку.
Смешно было другое. Я поймал себя на том, что мне хорошо.
Полгода интерфейс делал за меня половину работы. Ложь лимонной рябью, страх серым киселём, намерение – вспышкой за долю секунды до движения. Я разбаловался, с постоянно включённым движком. А тут движок выключили, напротив сидел игрок моей весовой категории, и читать его приходилось по-старинке: по выбору слов, по длине пауз, по тому, что он называет первым, а что приберегает. Мозги помнили эту работу. Чёрт, да я по ней скучал.
– Мне вас слил Дроздов, – сказал Орлов наконец.
Я держал руль ровно и считал про себя до трёх, прежде чем ответить.
– Подробнее можно?
– Олег Константинович приезжал ко мне в феврале. Жаловался. Просил помочь решить вопрос с одним таксистом, который мешает ему жить. Назвал фамилию, адрес, рассказал про ваш сервис и про московского юриста. – Орлов разглядывал дорогу. – Я не помогаю людям, которые приходят ко мне со своими пожарами. Я начал смотреть сам.
– И насмотрелись на четыре гаража.
– Насмотрелся на многое. – Он повернулся ко мне, и я почувствовал его взгляд щекой. – Уголовное дело по поджогу. Охранник в изоляторе, помощник под подпиской. Журналистка, которая третий месяц копает Подмосковье. Налоговая, прокуратура, пресса. Олег Константинович за год собрал на себя столько, сколько иные не собирают за карьеру. Он жадный и шумный. Такие активы я списываю.
Вкус морской воды на языке не изменился ни на градус. Орлов сдавал партнёра, с которым работал годами, и фон у него при этом был ровнее, чем у меня при оплате коммуналки. Где-то в этой стали люди жили недолго.
– Списываете, – повторил я. – А мне это рассказываете зачем?
– Затем, что у меня к вам предложение. Из трёх пунктов, по порядку. – Он загнул палец, спокойно, по-стариковски. – Первое. Дроздова я убираю с вашего горизонта. Совсем: без проверок, без визитёров с папками, без канистр. Он человек управляемый, если знать рычаги. Я знаю.
– Второе?
– Вы останавливаетесь. Массив достраивайте, ангар ставьте, флаг вам в руки. Но дальше – стоп. Серпухов, Чехов, Подольск вы больше не трогаете. Ни новых точек, ни выкупа площадей.
– И третье.
– Ангар строим вместе. Деньги мои, имя ваше. Тридцать процентов мне, оперативное управление целиком у вас. Поставки запчастей переведёте на мои каналы – у меня закупка дешевле вашей процентов на пятнадцать, проверите сами.
Я молчал и вёл машину. Впереди маячила фура с прицепом, я ушёл влево, обогнал, вернулся в ряд. Руки делали свою работу, голова – свою.
Предложение было красивое. Настолько красивое, что у меня заныл зуб под свежей пломбой – чисто рефлекторно, на сладкое. Дроздов исчезает из моей жизни, расширяться мне в ближайший год всё равно не на что, а чужие деньги в ангаре закрывают вопрос со стройкой к осени. На бумаге выходил подарок.
В жизни таких подарков не бывает. Тридцать процентов – это аудит. Аудит – это доступ к цифрам, поставщикам и людям. Через год Толян получает предложение, от которого неудобно отказываться, через два я сижу наёмным директором в собственном деле и подписываю то, что приносят. Я сам заходил так в чужие компании. Дважды. Узнавать собственный почерк с другой стороны стола оказалось познавательно – примерно как встретить в тёмном переулке себя молодого.
– Вопрос можно? – сказал я.
– Нужно.
– Зачем вам тридцать процентов сарая на окраине Серпухова? У вас двенадцать сервисов. Мой ангар в вашем масштабе – погрешность округления.
– Хороший вопрос. – Он впервые за дорогу шевельнулся, поправил ремень на груди. – Отвечу честно, потому что врать вам, подозреваю, бесполезно. Мне не нужен сарай. Мне нужен формат. У меня двенадцать точек, и на каждой клиент торгуется за копейку. У вас цены такие же, как у соседей, но очередь на неделю вперёд. Я тридцать лет в этом бизнесе и не понимаю, как вы это сделали меньше, чем за полгода. Хочу посмотреть изнутри.
– Честность, Вадим Сергеевич. Дешёвый трюк, но не каждый может повторить.
– Вот и проверим, трюк или система. – Он помолчал. – И второй вопрос меня интересует, не скрою. Кто за вами стоит. Я искал и не нашёл, а я ищу хорошо. Таксист с разорённым сервисом не нанимает юриста с Тверской и не покупает диагностику за сто двадцать тысяч.
– За мной очередь на шиномонтаж стоит. Больше никого.
– Угу. – В этом «угу» было ровно ноль веры, но сталь даже не шелохнулась. – Не хотите – не говорите. Для сделки это не помеха, для понимания – пробел. Пробелы я не люблю.
Подольск уже начинался – пошли заправки, шиномонтажки, рекламные щиты с ипотекой. Я спросил адрес, он назвал деловой центр в середине города. Навигатор пересчитал: восемь минут.
– Мне нужна пауза, – сказал я. – Неделя.
– Пять дней. – Он ответил мгновенно, и я понял, что цифру он заготовил заранее. – В среду позвоните Андрею, любой ответ приму спокойно. Откажетесь – ничего не случится, я не Дроздов, канистрами не работаю. Будем конкурировать. Вы проиграете медленно и скучно: закупка, кредитные линии, кадры. Без обид, чистая арифметика.
– Арифметику я люблю.
– Я заметил.
У делового центра я притормозил, перевёл заказ в «завершён». Орлов отстегнулся, открыл дверь, поставил ногу на асфальт. Потом обернулся – без спешки, вполоборота.
– Игорю Палычу привет передавайте. Хороший был инженер. «Металлист» на таких держался, пока держался.
Дверь закрылась мягко, без хлопка. Он пошёл к стеклянному входу, прямой, сухой, и ни разу не оглянулся.
Я посидел с минуту, глядя, как за ним съезжаются створки дверей. Вот, значит, как. Палыч нигде рядом со мной в бумагах не светился – гаражи его, аренда наличными, договор в ящике стола. Привет был точечный, на адрес: я знаю твой расклад до последнего человека, включая деда с термоподом. Красиво положена финальная реплика.
Обратно я ехал пустой и гонял в голове расклад. Дроздов списан – это разведданные, и разведданные ценные: значит, дожимать его можно смелее, заступаться никто не выйдет. Предложение – троянский конь в красивой упаковке, но конь терпеливый: пять дней пауза, потом среда. Ройтману рассказать в любом случае. И отдельнойстрокой в этом раскладе висел вопрос, на который у меня ответа пока не было: что Орлов сделает, когда поймёт, что за мной действительно никого нет. Люди, которые не любят пробелы, имеют привычку заполнять их сами.
* * *
Вечером я варил гречку и листал телефон, прислонив его к сахарнице. Чат «ВикторАвто» выдал семьдесят непрочитанных, и почти все – по одной теме.
Костя с хаски на аватарке запостил скриншот делового канала. Пресс-служба холдинга официально заявила: письма, поступившие нотариусу и в зарубежный банк от имени Максима Викторова, являются грубой фальшивкой. Назначена почерковедческая экспертиза, привлечены международные специалисты, готовится заявление в правоохранительные органы. Артур Каспарян лично выразил уверенность, что «спекуляции вокруг имени партнёра будут пресечены в правовом поле».
Я помешал гречку и перечитал ещё раз.
Грубая фальшивка. Обидно даже. Я над этими письмами сидел три вечера, у меня руку сводило от тренировок по прописям. Впрочем, обиду я пережил быстро, потому что дальше начиналась чистая радость, и радость эта была со вкусом карамели без всякого интерфейса.
Артур сделал ровно то, что должен был сделать умный загнанный человек, и ровно то, что было нужно мне. Оспаривать письма – значит проверять письма. Почерковедческая экспертиза – месяцы. Международные специалисты – ещё месяцы, плюс переписка, плюс переводы, плюс адвокаты с обеих сторон. Ни один судья в здравом уме не объявит человека умершим, пока графологи спорят о наклоне его подписи. Шесть месяцев Каспаряна на глазах превращались в года полтора, и растягивал их теперь он сам, своими руками и за свои деньги.
– Спасибо, Артур, – сказал я кухне и выключил конфорку. – С меня открытка из Катманду.
Гречка, кстати, подгорела. Стратег внутри праздновал победу, а каши без присмотра не прощают и стратегам. Ну и ладно, пусть будет зажаристая.
* * *
Иван появился на следующий вечер.
Я выносил мусор – обычный маршрут в незашнурованных кроссовках до контейнера, метров сорок. Чёрный «Крузер» стоял у второго подъезда, и я увидел его раньше, чем дверь открылась. Заходить домой и делать вид, что забыл выключить утюг, было поздно и бессмысленно. Я донёс пакет до бака, опустил крышку и пошёл навстречу.
Иван выбрался из машины и ждал меня у капота. Серое пальто на нём сидело как всегда аккуратно, но сам он стоял чуть тяжелее обычного, опираясь бедром о крыло. Интерфейс дотянулся метров с пяти, и я чуть не сбился с шага второй раз за неделю.
Сталь была на месте. Но по стали шла трещина.
Волосяная, тонкая, как царапина на стекле, и из неё сочилась бурая прожилка раздражения. Раздражение текло мимо меня, куда-то на север, в сторону Москвы. На языке к привычной пустоте добавилась нота прогорклого масла. Передо мной стоял усталый человек, которому надоела его работа. Неделю назад я бы за такую информацию заплатил.
– Геннадий Дмитриевич. – Он даже кивнул. – Не отниму много времени.
– Да я никуда и не спешу. Мусор вот вынес, программа вечера выполнена.
– Завидую. – Прозвучало почти без иронии. – У меня к вам короткое сообщение. Предложение по известному вам предмету пересмотрено. Двести тысяч. Условия прежние: наличными, тихо, после передачи все вопросы к вам закрываются навсегда.
Двести. Месяц назад было пятьдесят. Внутри меня аналитик быстро перемножил динамику и остался доволен: цена росла по экспоненте, а экспонента в таких делах означает панику на самом верху. Письма легли, банк встал, и флешка из досадной мелочи превращалась для Артура в вопрос выживания.
– Иван. – Я сунул руки в карманы. – Ответ прежний. У меня нет того, что вы ищете. Мне нечего вам продать ни за пятьдесят, ни за двести, ни за миллион.
Он смотрел на меня секунд пять. Трещина в стали стала шире, и сквозь неё мелькнуло что-то почти человеческое – то ли досада, то ли усталость от чужой глупости. А может, от своей.
– Я так и доложу, – сказал он. – Хотя докладывать, честно говоря, надоело.
– Тяжёлая неделя?
Вопрос был наглый, и я задал его специально, на пробу. Иван не ответил. Но пауза перед тем, как он отвернулся к машине, длилась на полтакта дольше нужного, и бурая прожилка в этот момент вспыхнула как сварка. У них там, в стеклянной башне, было плохо. Команда, которая месяцами искала несуществующего курьера, письма из Катманду, замороженные счета – и каждый в этой команде уже прикидывал, кто первым пойдёт договариваться со следствием. Я знал эту стадию. Сам когда-то наблюдал её у конкурентов с двадцатого этажа, с кофе в руке.
– Подумайте ещё раз, Геннадий Дмитриевич, – сказал Иван от двери. – Сумма может вырасти. Беда в том, что вместе с ней растут и издержки. Не мои.
«Крузер» выехал со двора неторопливо, по-хозяйски. Я постоял у подъезда, послушал, как остывает вечер. Угроза была настоящая, и отмахиваться от неё я не собирался. Но человек, который её произнёс, устал от своего работодателя – и это меняло расстановку сильнее любых сумм.
* * *
Бабушка позвонила в пятницу, в начале восьмого. Я как раз домывал тарелку после ужина.
– Геннадий? Здравствуй. Это бабушка.
Конспирация в Дубках держалась на уровне хорошей резидентуры. По паспортному имени, голосом диктора, и я в который раз давил улыбку, прижимая телефон плечом.
– Здравствуй, бабуль. Как дела на объекте?
– На каком ещё объекте, охальник. – Она фыркнула. – Гортензии живые, почки набухли. Я их утром проведываю, как ты велел. Алиса твоя говорит, заморозков больше не будет.
– Алисе верь, она по метеоданным работает.
– Я и верю. На ночь только выключаю, ушастую. – Шорох, скрип. Судя по ритму, она качалась в кресле. – Маркиз совсем обнаглел, спит в кресле днём, а я стой. Завела кота, называется.
Мы поговорили про крышу – сухая, Жилины молодцы, – про соседку Валю с её артритом, про то, что недавно привозили нормальную сметану. Я слушал, вытирал тарелку и чувствовал, как день потихоньку встаёт на место. Есть голоса, после которых интерфейсу нечего делать.
– Да, вот ещё. – Бабушка сказала это легко, между сметаной и прогнозом. – К Людке вчера машина приезжала. Тёмная такая, чистая, городская. У нас таких нет ни у кого.
Тарелка в моей руке остановилась.
– Что за машина, бабуль?
– А я почём знаю. Легковая, блестит. Мужчина выходил, с Людкой у калитки разговаривал. Долго, минут десять, я как раз бельё снимала. Потом уехал. Людка Вале говорила, хвостом крутя – кавалер, мол, дорогу спрашивал, такой обходительный. – Пауза, короткая и очень бабушкина. – Гена. Десять минут дорогу не спрашивают.
Вот за это я её и люблю. Столько лет человеку, а наблюдательность как у дежурного по заставе.
– Не спрашивают, – согласился я ровно. – Бабуль, сделаем так. Увидишь эту машину ещё раз – позвони мне сразу, в любое время. И если номер запомнишь – вообще будет хорошо. К Людке с расспросами не ходи, пусть хвастается. И сама с чужими про меня и про себя – сама знаешь.
– Знамо дело. Я уже учёная. – Она помолчала. – Ты только не пропадай надолго, слышишь? Береги себя… внучек.
Опять без имени. Я положил трубку и сел за кухонный стол.
Люда. Главный канал утечки Тульской области, безотказный, как сельское радио. Один раз она уже выложила всё обходительному мужчине на автостанции, и тогда это сыграло мне на руку – легенда легла ровно. Теперь кто-то приехал к ней домой, лично, и потратил десять минут. Дожимают периферию. Вопрос – кто: люди Ивана перепроверяют старое, или у Дроздова проснулась фантазия, или это вообще третья линия, которую я ещё не видел. Завтра позвоню Люде, раз сама не позвонила, спрошу про «Матиз», она всё и расскажет в красках, с неё станется.
* * *
Телефон зазвонил в одиннадцатом часу, когда я уже стелил себе на диване. Номер незнакомый, городской, подольский код.
– Слушаю.
– Это я. – Голос Захарова я узнал со второго слова: сухой, без предисловий. – Не телефонный разговор. Завтра, тот же парк, десять утра. Один.
– Понял.
Гудки.
Я постоял посреди комнаты с трубкой в руке. Майор Следственного комитета, который две недели назад велел мне сидеть тихо и забыть его номер, позвонил сам, в пятницу вечером, и назначил встречу через двенадцать часов. Папка пошла в работу – либо папка пошла не туда. Гадать было бессмысленно, оба варианта требовали одного и того же: свежей головы.
За окном под фонарём стояла белая «Веста», тёмная и терпеливая. Я задёрнул штору, поставил будильник на семь и лёг. Выспаться перед разговором с майором – единственное, что я сегодня мог сделать для дела бесплатно. Этим и занялся.
