Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Глава 3
Домой я ехал по Московскому шоссе на шестидесяти, в правом ряду, как пенсионер на «копейке». Не от страха получить штраф – просто на медленной скорости мозг работал лучше. Аналитик внутри уже разложил картонную коробку с фактами и сейчас перекладывал их по порядку, методично, без лишних эмоций.
Факт первый. Иван знает про Дубки. Знает не вообще, не «у вас там бабка в деревне», а конкретно – рябиновый куст, зелёная крыша, силуэт в платке. Снимали не с дрона, не со спутника, а руками, метров с пятнадцати, в полный рост. Значит, человек туда доехал, постоял у дороги, сделал фото, развернулся и уехал. Скорее всего, прошёл мимо как дачник, без шума.
Факт второй. Чтобы туда доехать, надо знать адрес.
Вот тут начиналось интересное.
Дубки – это не точка на карте, которую гуглят за минуту. Это глухая деревня в Тульской области, три жилых дома, остановка автобуса в полутора километрах, ни одного указателя. Геннадий Петров не имел к Дубкам никакого отношения. Никогда. У Гены вся родня по матери осела в Алексине, по отцу – как оказалось совсем недавно, в Москве и Воронеже. В Дубках жила бабушка Зина. Бабушка Макса.
Я прокатил руль ладонью на повороте и почувствовал, как в животе сжалось.
Связь между Максом Викторовым и Дубками – точка, которой быть не должно. Если её нашли, значит, потянули за нитку с моей стороны. Откуда?
Вариант первый. Артём. Помощник, который покупал бабушке «Микардис» по тройной цене. Молодой парень, фамилию я даже сейчас не помнил, помнил только, что он отчитывался раз в полгода по аптеке. Если СБ Каспаряна подняла платёжки Викторова за пять лет, Артём всплыл бы как одна из ста мелких статей расхода. Дальше – пара вопросов с пристрастием, и Артём рассказал бы всё, включая адрес, описание калитки, цвет крыши и кличку кота. Парень не герой, парень – мой бывший негласный помощник на отдельном гонораре. Логично, скучно, выполнимо за неделю.
Вариант второй был хуже.
Марго.
Я мог сколько угодно ругать себя за то, что сам, дурак, привозил её в Дубки дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета. Она могла слышать, когда я говорил с бабушкой. Слышать названия – «Дубки», «Воротынск», «Тульская». Слышать, что я иногда туда езжу. Этого хватит, чтобы под нажимом Артура, она вспомнила и сложила два плюс два. Марго была пустоголовой по жизни, особенно если это не касалось денег и дорогих подарков. Надежда на то, что эти поездки выветрились из её головы – есть.
Но если это всё же Марго, то дело хуже. Артём мог дать только адрес. Марго могла дать смысл.
Я сжал руль чуть сильнее, потом разжал.
Думать дальше.
Кто бы ни вышел на Дубки, главное сейчас – не подтвердить связку. У них есть точка А (бабушка Викторова) и точка Б (таксист Петров, который странно себя ведёт). Линию между точками они пока не провели. Им нужно, чтобы я её провёл сам. Любым способом – рывком в Дубки, паническим звонком, переводом денег на бабушкин счёт, наймом охраны для деревни, чем угодно. Иван прислал фотографию, чтобы я задёргался. Дёрнулся, побежал, оставил след.
Значит, единственное правильное действие – не двигаться.
Это противоречило всему, что хотело тело Гены. Тело Гены хотело сорваться немедленно. Аналитик Макса нажимал ладонью на грудную клетку, как на крышку кипящей кастрюли, и держал.
Не ехать. Не нанимать ЧОП в Тульскую область. Не перебрасывать деньги.
Что делать?
Тянуть время.
Письма из «Катманду» уже в воздухе. Серик подтвердил отправку, ориентировочное прибытие – вторник-среда. Швейцарский комплаенс должен отреагировать сразу же после получения подобного письма. Звягинцев и Аркадий Львович – не быстрее недели, но они подключатся. Я считал в голове: сегодня суббота, вечер. Минимум четыре-пять дней до того, как Артур поймёт, что его юридическая пирамида с признанием меня умершим рассыпается на цементную крошку. Когда он это поймёт, ему станет абсолютно не до фотографий деревенских калиток и не до маленьких таксистов в Серпухове. У него начнётся свой пожар – на четырёх замороженных счетах в Цюрихе и Цуге.
Мне нужно дотянуть до этого момента. Пять дней. Сто двадцать часов.
Сто двадцать часов с фотографией бабушки в смартфоне.
Я выехал на Ворошилова, свернул во двор. Фары мазнули по знакомым качелям, по мусорным контейнерам, по тёмному силуэту у второго подъезда.
Чёрный Ленд Крузер двухсотый. Тот же. Тонировка, московские номера, мотор на холостых, тёплая струйка выхлопа уходила вверх и таяла в воздухе. Аварийка не включена. Стоял ровно так, чтобы я не мог его не заметить.
Я остановил «Киа» на своём месте у первого подъезда. Заглушил мотор. Положил телефон экраном вниз на пассажирское сиденье поверх фольги с недоеденным пирогом. Глубоко вдохнул через нос, выдохнул через рот.
Дверца Крузера приоткрылась. Из машины вышел Иван. В том же сером пальто, в тех же ботинках. Спокойно прикрыл за собой дверь, не хлопнув. Подошёл, остановился у пассажирской двери «Кии», коротко постучал согнутым пальцем по стеклу.
Я убрал остатки пирога, телефон, потом открыл ему дверь.
Иван сел рядом. Не сразу заговорил. Снял перчатки, аккуратно положил их на колено. Аура у него была всё та же – ровный тускло-стальной фон, ноль эмоции. Это пугало. Когда у человека на третьей встрече такой же фон, как на первой, это означает, что он не человек, а функция.
– Добрый вечер, Геннадий.
– Добрый.
– Видели сообщение?
– Видел.
– И?
– Что «и»?
Иван посмотрел на меня сбоку. Я смотрел через лобовое стекло на крашеную стену соседского подъезда. Аналитик считал ритм собственного дыхания, держал четыре-семь-восемь, классическая дыхательная схема для совещаний с долбанутыми инвесторами.
– Вас не смущает кадр?
Я повернулся к нему, медленно, без рывка. Посмотрел в глаза. Зрительный контакт прошёл сквозь стальной фон, не цепляясь ни за что. Иван не врал и не играл, Иван просто работал.
– А чего меня в нём должно смущать?
– Деревня. Калитка. Пожилая женщина.
– Иван. – Я устроился поудобнее, развернул корпус к нему вполоборота. – Если честно – пейзаж знакомый. Подпись «Дубки» – Дубки и есть, я там бываю. Деревня в Тульской области, через Воротынск, по грунтовке от трассы. Я туда регулярно мотаюсь.
В стальном фоне впервые моргнуло. Тонкая жёлтая рябь. Не лжи – внимания. Иван не ожидал, что я подтвержу.
– Зачем?
– У меня там клиентка. Постоянная. Женщина лет сорока, зовут Людмила. У неё «Дэу Матиз», старый, год девяносто восьмой или девяносто девятый, точно не помню. Я ей этот «Матиз» чиню по несколько раз в год. Свечи, клеммы, датчик расхода воздуха, помпа недавно текла. Серёга, мой моторист, ездил последний раз – три тарелки блинов съел, банку малинового варенья привёз – всем сервисом под чай обсуждали её матиз.
Я говорил спокойно, не торопясь, с правильными микропаузами в тех местах, где человек обычно вспоминает. Голос – ровный, без оправдательной интонации. Гена внутри хотел тараторить. Макс держал темп.
– А бабушка на фото?
– Бабушка на фото – соседка Людиной тётки. Их там три дома жилых осталось, остальные дачники летом приезжают. – Я пожал плечами. – Я когда в Дубки еду, всегда по дороге сахар, хлеб, тушёнку беру. Старушкам семьдесят пять, восемьдесят, до магазина три километра пешком, у одной артрит, у другой ещё что-то. Завожу. Просят забор поправить – поправляю. Одна вон крышу попросила подлатать, в сенях течёт. Поеду, наверное, посмотрю на майских, может раньше, тут уже не от меня зависит.
– Благотворительность.
– Иван, какая благотворительность. – Я хмыкнул, тихо, без пережима. – Деньги они мне суют, я беру. То пятьсот рублей, то банку варенья, или кусок сала. На сало и варенье мне грех жаловаться. А забор подлатать – двадцать минут с шуруповёртом на свежем воздухе.
Стальной фон у Ивана пошёл волнами. Не верой и не недоверием – обработкой данных. Он сличал мои слова с чем-то внутренним, со своим списком, со своей картой.
– Кто из вашего сервиса ещё ездил?
– Серёга последний раз. До этого Толян как-то с Людой возился, ещё в прошлом году по старому месту работы. По этому «Матизу» вся моя бригада прошла, машинка живучая, но древняя. В Романова тоже иногда чиним машины. Недавно вон с нивой игрался.
– Деревня, говорите, маленькая.
– Домов на тридцать, но жилых из них то ли три, то ли четыре. Летом дачники подтягиваются, человек десять. Им тоже бывает машины чинил.
– Допустим.
Иван замолчал. На долго. Секунд на двадцать. Я не торопил. Аналитик внутри отсчитывал секунды и понимал, что эти двадцать секунд – момент, в который Иван либо разворачивается и уходит надолго, либо принимает решение давить дальше.
– Кстати. – Иван слегка качнул головой, будто только что вспомнил. – Мы с вами в прошлый раз говорили про пятницу. Сегодня, если вы не заметили, суббота.
Я медленно убрал телефон в карман куртки. Интерфейс держал на Иване ровный тускло-стальной фон. Ни напряжения, ни нетерпения. Спокойствие человека, который пришёл забрать своё.
– И что?
– И то, что мой работодатель ждал до пятницы. – Иван чуть наклонил голову. – Вы флешку нам передаёте, Геннадий Дмитриевич, или мы с вами как-то иначе договариваемся?
Я посмотрел ему в глаза. Интерфейс прокачал сигнал в три раза. Под стальной коркой мелькнула узкая желтоватая рябь. Не неуверенность – гипотеза. Иван сам не знал на сто процентов, есть у меня эта флешка или нет. Он ловил мою реакцию.
И вот тут меня прорвало.
– Слушайте, Иван. Я вам в прошлый раз русским по белому сказал. Не было у меня никакой флешки. Никогда. Я в той квартире не был. Я не знаю, что что вы от меня хотите, я там таксую и то редко. Я таксист из Серпухова, я машины чиню, я возил человека из Домодедово, мне дали карту, и бумажный сверток, чтоб я его отвёз в ячейку. Всё. На этом моё участие в вашем интересном кино заканчивается.
Иван молчал. Стальной фон не шелохнулся.
– Вы ко мне приехали, – продолжил я, – на чёрном Крузаке с московскими номерами, во двор, где у меня соседи, бабка с лабрадором, мужик с балкона смотрит. Вы мне предлагаете пятьдесят тысяч долларов за вещь, которой у меня нет и быть не может. Я вам что, похож на человека, который тырит флешки у миллиардеров?
– Геннадий Дмитриевич…
– Я не закончил. – Я наклонился чуть ближе, и желтоватая рябь у Ивана дрогнула снова. – Если вашему работодателю эта флешка так нужна – пускай ищет её там, где терял. У любовницы своей пускай ищет, у партнёров, у уборщицы. У меня её нет. И вчера её не было, и в понедельник не будет, и через год тоже. Потому что её у меня никогда не было. И, честно говоря, если б она у меня была – я бы не отказался от халявных пятидесяти кусков баксов.
Иван выдержал паузу. Долгую, ровную, я бы даже сказал профессиональную.
– Хорошо, – сказал он наконец. – Я передам.
– Передайте.
– И всё-таки подумайте ещё раз. На всякий случай. Вдруг вспомните что-нибудь. Память – штука капризная.
– Память у меня нормальная. С памятью у меня всё в порядке.Иван надел перчатки, открыл дверь и вышел. Не хлопнул. Двинулся к Крузаку неторопливо, как человек, у которого ещё четыре встречи на сегодня. Сел. Машина мягко тронулась, выехала со двора, повернула направо, исчезла за углом дома.
Я остался один в «Киа».
Руки лежали на руле. Аналитик внутри отметил с холодным удовлетворением: легенда легла. Не идеально, но легла. У Ивана теперь есть второй слой данных. Чтобы это всё проверить, нужно минимум несколько дней. Чтобы опровергнуть – больше.
К этому моменту швейцарский комплаенс уже среагирует.
* * *
Я поднялся к себе на третий этаж. На лестничной клетке пахло жареным луком с картошкой из квартиры дяди Коли. За дверью Тамары Ильиничны коротко гавкнул Барон, узнал шаги, успокоился.
Зашёл в квартиру, не включая свет в коридоре. Снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, поставил чайник. Сел за стол, достал телефон. Посмотрел на экран. Время – двадцать ноль семь. Бабушка ложится не раньше десяти. Я успевал позвонить так, чтобы это выглядело как обычный звонок «доброй ночи».
Нажал её номер.
Гудок. Второй. Третий.
– Геночка, ты?
Голос у неё был спокойный. Не суетливый, не испуганный и даже не настороженный. Я выдохнул.
– Я, бабуль. Как ты?
– Да хорошо всё. Мы с Маркизом телевизор смотрим. Алиска моя умная сказала, что ночью снова минус два будет, но я уже все цветочки укрыла, ты не переживай.
– Не померзли саженцы?
– Куда там померзнут. Я их так укутала, лучше, чем себя. Маркиз помогал, крутился под ногами пока я делом занималась.
Я улыбнулся в темноте.
– А днём кто-нибудь приходил?
– А как же⁈ Валя заходила узнать за погоду у Алиски, мы с ней сериал одну серию посмотрели.А больше никого не было.
– Машин чужих не видела?
– Гена. – Бабушка помолчала секунду. – Чего такое?
Я провёл ладонью по лицу. Гена внутри хотел сказать. Макс держал.
– Да ничего. Переживаю. Сижу, чай пью, дай, думаю, бабушке позвоню.
– Машин чужих не видала. – Бабушка говорила медленно, я слышал, как она переключилась, как будто что-то подсчитывает в уме. – Утром почтальонша проезжала. Днём… днём, кажется, легковая какая-то проехала мимо, я в окно глянула, не наша. Серая или чёрная, не разобрала, у меня глаза уже не те. Думала, к Корниловым на пятый дом, у них зять иногда приезжает. А что?
– Да ничего, бабуль. Я Люде обещал «Матиз» посмотреть на майских, вот думаю, может пораньше съездить, заодно тебя проведаю.
– Конечно приезжай. Я тебе всегда рада. Не суетись только, приезжай когда сможешь.
– Приеду, бабуль. Скоро.
– И кушай нормально.
– Кушаю.
– И спать ложись, не сиди за компьютером до ночи.
– Лягу.
– Вот и хорошо, внучок. Спокойной ночи, Геночка.
– Спокойной ночи, бабуль.
Я положил телефон на стол экраном вниз. Чайник давно щёлкнул, я этого не заметил. Встал, налил кипяток в кружку с отбитой эмалью, бросил пакетик чая. Сел обратно.
Серая или чёрная легковая. Проехала мимо. Бабушка не разглядела.
Значит, человек действительно подъехал, сфотографировал, развернулся, уехал. Один проезд, никаких остановок, никаких разговоров. Бабушка ничего не заметила, кроме того, что машина не «наша». В её систему координат «наша» – это синяя «нива» Корнилова, белый «уазик» почтальонши и красный «Матиз» Люды. Всё остальное – «не наша».
Это значило две вещи. Первая – на бабушку не давили, она не в курсе, она спит спокойно. Вторая – человек, который приезжал, был профессионал. Не топтал землю, не лез к забору, не задавал вопросов соседям. Снял и ушёл.
Я отхлебнул чай. Горячий, обжёг язык. Поставил кружку, посмотрел в тёмное окно.
Сто двадцать часов. Минус два, которые уже прошли.
Сто восемнадцать.
Я открыл телефон, нашёл в записной книжке номер Серика. Не стал звонить, просто посмотрел на цифры. Серик отчитается во вторник, плюс-минус. Швейцарцы среагируют в среду. Артур узнает максимум в четверг. К концу следующей недели Артуру будет настолько не до меня, что Иван получит команду «отбой» раньше, чем доедет до Серпухова.
Если всё пройдёт по плану.
Если что-то пойдет не так, то нужно будет срочно эвакуировать бабушку.
Если, если, если.
Я допил чай, ополоснул кружку, поставил донышком вверх на сушилку. Прошёл в комнату, не зажигая свет, сел на диван. За окном тихо шумел ветер.
Гена внутри меня дрожал. Не сильно, но дрожал. Бабушка спокойно желала спокойной ночи, не зная, что в пятнадцати метрах от её калитки останавливалась чужая машина и кто-то её фотографировал.
Макс внутри меня тихо сказал Гене: «Подожди. Пять дней. Просто подожди.»
Я сходил в душ и лёг, накрылся одеялом. Уснуть в ближайший час не светило, но лежать было всё равно правильнее, чем сидеть. Тело отдыхает, голова работает.
В потолке играли отблески фар от проезжающих машин.
«Тибетский дзен, – подумал я. – Будь добр, продержись ещё сто семнадцать часов.»
Глава 4
Утром я проснулся в шесть сорок. Не от будильника – будильник я вчера на воскресенье не ставил. Просто открыл глаза, и всё, дальше не уснёшь. Полежал минут пять, посмотрел в потолок. Там играли блики от чего-то за окном – то ли фонарь, то ли уже светало, я не разобрал.
Сел на диване, спустил ноги на пол. Линолеум как всегда был холодный. Тело Гены за ночь как будто село на пол-размера. В зеркале в ванной я увидел знакомое лицо, только осунувшееся. Под глазами вернулись слабые тёмные подковы. Не как раньше, не сине-чёрные синяки таксиста, а так – лёгкая тень. Но видно.
Сто восемнадцать часов превратились в сто десять. Я умылся холодной водой, потёр щёки, посмотрел ещё раз. Лучше не стало.
Чайник я не стал ставить. Натянул джинсы, свитер, накинул куртку. В кармане лежала связка ключей от подъезда и от моей двери.
Спустился на второй этаж. Постучал в дверь сто третьей два раза, негромко. За дверью сразу же зацокали когти по полу, потом раздался короткий низкий бас. Барон. Я уже по интонации различал – это «свои».
Тамара Ильинична открыла. В халате, в очках, с книжкой в руке. Лицо у неё было свежее, человек явно встал давно. У старых медиков своя биология.
– Геночка, доброе утро.
Она посмотрела на меня поверх очков, как смотрят на больного в приёмном покое. Я нацепил улыбку, понял, что улыбка вышла так себе, и отказался от неё.
– Доброе, Тамара Ильинична. Я Барона погулять.
– Бери, бери. Гена. – Она шагнула чуть вперёд, в коридор. – Ты что-то осунулся сегодня. У тебя всё нормально?
Я секунду помолчал. Соврать сходу – вызвать ещё больше вопросов. Старая женщина, медик с огромным стажем, мать, бабушка – таких людей лучше не пытаться обмануть с порога. Не потому что они видят, а потому что они помнят все варианты вранья наизусть.
– Да работы много, Тамара Ильинична. Сезонная переобувка, машины косяком идут, плюс по бумагам разное. Ночью плохо сплю.
– По бумагам.
– Ага, по бумагам.
Она ещё раз глянула на меня, потом коротко кивнула.
– Барон, иди давай. И ты, Гена, иди. Только вернёшься – зайди, я тебе оладий пожарю.
– Спасибо. Зайду.
Барон уже стоял у двери, виляя всем своим золотистым задом. В намордник его никогда не одевали – пёс был размером с небольшого телёнка, но характером тянул на школьную учительницу младших классов. Я пристегнул поводок к мягкому ошейнику.
Мы вышли в подъезд, спустились. На улице был тот самый ватный воскресный воздух, в котором всегда чего-то не хватает – вроде шума машин, людских голосов, обычной городской возни. Дворники ещё не вышли. У помойки сидел один взъерошенный кот, посмотрел на Барона с холодным презрением и нырнул за контейнер.
Я повёл Барона по обычному маршруту – вокруг дома, через сквер, мимо детской площадки, к гаражам и обратно.
И тут у меня случилось то, чего я так ждал.
Интерфейс выключился.
Не приглушился, не ослабел, не сместился на задний фон. Выключился. Барон шёл рядом со мной, дышал ровным паровозом, временами оборачивался проверить, иду ли я, и фонил такой плотной собачьей радостью преданности, что весь человеческий шум вокруг просто исчез. Никаких аур у редких прохожих, никаких вкусов на языке, никаких тегов. Тишина. Настоящая, чистая и без примесей.
Я шёл и впервые за сутки не думал о фотографии. Минут пять думал только о том, что Барон опять остановился у того же столба, что и прошлый раз, и опять задумчиво его обнюхивает, как будто за это время там могли появиться новые принципиальные данные.
– Ну? – спросил я у него вслух. – Есть что новое?
Барон коротко глянул на меня, фыркнул и поднял лапу.
– Понял. Заполняем форму обратной связи.
Минут двадцать мы так гуляли. Я ничего не говорил, Барон ничего не отвечал. Один раз он попытался подружиться с маленькой испуганной таксой на поводке у пожилого мужчины в спортивных штанах. Такса спряталась хозяину за ботинок. Барон обиделся секунды на три, потом забыл.
К подъезду мы вернулись минут через двадцать пять. У меня в голове стояла редкая ясность. Не «я знаю, что делать», а просто – ясность. Как чисто протёртое стекло.
В кармане куртки завибрировал телефон.
Я достал, посмотрел. Лера.
– Алло.
– Гена. Так мы едем?
Голос у неё был утренний, мягкий. Без претензии, без проверки. Просто вопрос.
– Едем. Через час, чуть больше буду у тебя.
– А ты не забыл?
– Нет конечно, гуляю с Бароном и выезжаю. – Но на самом деле я действительно забыл. Банально в свете последних событий вылетело. Но именно сейчас эта поездка будет как нельзя кстати.
– Барон – это собака соседская?
– Барон – это совесть в собачьем теле.
Она засмеялась.
– Жду через час, чуть больше.
– Ага.
Я убрал телефон. Барон смотрел на меня снизу, чуть склонив голову набок. Я почесал его за ухом.
– Видишь, друг. Жизнь продолжается.
Поднялись на второй этаж. Тамара Ильинична открыла, увидела меня, кивнула:
– Заходи, я тебе быстро.
– Тамара Ильинична, я не успею. Меня ждут.
– Кто ждёт?
– Девушка.
Она замерла на секунду с полотенцем в руке. Потом коротко улыбнулась – той самой улыбкой пожилой женщины, которая в одно мгновение прощает мужчине всё, что у него болит, при одном слове «девушка».
– А. Ну тогда иди. Это ж не с Маринкой своей бывшей?
– Тамара Ильинична, упаси Господь!
– Ну и хорошо. А то встретила ее позавчера в магазине, про тебя расспрашивала.
Я лишь махнул рукой.
– На вот пару оладушек возьми, в дорогу.
Она сунула мне в руку тёплые кружочки, завёрнутые в бумажную салфетку. Барон обиженно стоял рядом, потому что оладий ему не давали. Я съел оладушки прямо в подъезде, по пути к своей квартире. Вкусно.
Через двадцать минут я уже сидел за рулём «Кии», выезжал на М2 и слушал, как на радиостанции рассказывают про какое-то очередное огородное решение. Гена внутри спал. Макс внутри тоже отдыхал.
* * *
Музей-усадьба оказался километрах в сорока от Подольска, в стороне от трассы, на повороте у деревни с длинным названием, которое я тут же забыл. Дорога к нему шла через смешанный лес, асфальт был раздолбан, но не критично.
Лера сидела рядом, в светлых джинсах, в коротком пальто бежевого цвета, с волосами собранными в свободный хвост. Без серёжек, без украшений, только тонкое колечко на правой руке.
Касса находилась в маленьком деревянном домике у ворот. За окошком сидела женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, читала книжку. Подняла голову – посмотрела на нас как на инопланетян.
– Вы по записи?
– Нет, – сказал я. – А надо?
– Не надо. Просто у нас сегодня тихо. Да и вчера тоже, по правде говоря. Вы первые.
Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Усадьба открылась в десять.
– А вторые когда?
Женщина пожала плечами.
– Наверное вы первыми и останетесь. Два билета?
– Два.
– С экскурсоводом или сами?
Я посмотрел на Леру. Она посмотрела на меня. Лера сделала большие глаза и одними губами сказала «без». Я улыбнулся.
– Сами походим.
– Триста рублей с человека. Шестьсот.
Я вытащил тысячу. Женщина выдала сдачу аккуратными бумажками, два билета, маленькую бумажную карту парка с цифрами и кружочками. Объяснила, что красным отмечен главный дом, синим – флигель, зелёным – оранжерея, а вот этот значок – пруд.
– Только на пруд не лезьте, вода холодная и грязная.
– Не полезем, – пообещал я.
Мы вышли из домика, и я выдохнул.
Усадьба стояла на пологом холме. Старый главный дом, жёлтые стены, белые колонны, обрезанные кусты сирени по периметру. Прямо за домом – длинная липовая аллея, голые ветки сплетались наверху в плотную сетку. Влево уходила тропинка к оранжерее, вправо – к флигелю и пруду. Вокруг – никого. Ни одного человека. Только где-то далеко за деревьями каркала ворона.
Лера взяла меня за руку. Не выясняя, не спрашивая. Просто переплела пальцы, как будто мы тут гуляли уже лет десять.
– Пошли в дом зайдем, – сказала она.
Интерфейс мягко прошёлся по её ауре. Янтарь. Густой, переливающийся, с тонкой светло-голубой нитью любопытства по краю. Никакой тревоги, никакого напряжения от Москвы и переговоров.
Главный дом нас встретил скрипом половиц и запахом старого дерева. Смотрительница – другая женщина, помоложе кассирши – кивнула нам, не вставая с табуретки, и ткнула пальцем в направлении первой комнаты. На этом её участие в нашей экскурсии закончилось.
Мы ходили по комнатам сами. Лера зачитывала вслух таблички, я слушал. В одной комнате стояло фортепиано с открытой крышкой. Желтоватые клавиши, потёртая педаль.
– Умеешь?
– Не, не умею, – ответил я.
– Ну на гитаре же умеешь.
– Гитара – это шесть струн. Тут штук сто и клавиши.
– Восемьдесят восемь, – спокойно поправила она.
– Тем более.
– Ну хоть одну ноту.
Я подошёл к фортепиано. Огляделся. Смотрительницы в зале не было. Аккуратно нажал указательным пальцем на крайнюю белую клавишу. Звук получился – длинный, гудящий, с такой громкостью, что я сам вздрогнул.
– Так, – сказал я. – Хватит концерта.
Лера зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться громко.
– Шопен, – прошептала она. – Однозначно Шопен.
– Лер, ещё одно слово, и я тебе сыграю «Чижика-пыжика».
– Не умеешь.
– Это меня и спасает.
Мы вышли из комнаты быстрым шагом, потому что в соседней половице уже скрипели тяжёлые шаги смотрительницы.
Во флигеле была выставка про быт прислуги. Маленькая комнатушка с дощатым столом, чугунный утюг, корыто, прялка. Я остановился у прялки. Лера остановилась у утюга.
– Слушай, – сказала она. – А мы с тобой кто бы тут были? В девятнадцатом веке.
– В смысле?
– Ну. Если бы мы родились крестьянами.
Я задумался.
– Я бы коня подковывал.
– А я бы пряла.
– Хорошо бы пряла?
– Идеально бы пряла.
– Не сомневаюсь.
– А ты?
– А я бы подковывал хорошо. Но дорого.
Она засмеялась, прижалась ко мне боком.
– Деловой подход.
– В любую эпоху нужно быть деловым, – засмеялся я.
В оранжерее было тепло, влажно, пахло мокрой землёй и чем-то цветочным, не назойливо, спокойно. По стеклянной крыше ползли капли – снаружи в какой-то момент начался редкий мелкий дождь. Внутри стояли пальмы в кадках, какие-то незнакомые мне кусты с плотными зелёными листьями и табличками на латыни.
Тут уже не было никого вообще. Даже смотрительницы. Только мы и пальмы.
Лера остановилась посреди прохода между двумя кадками, повернулась ко мне.
– Иди сюда.
Я подошёл. Она обняла меня за шею, я её – за талию. Поцеловались. Долго. Без спешки, без той игры, что была у камина, – просто спокойно. Где-то наверху по стеклу шуршал дождь, в углу что-то капало в железное ведро.
Когда мы оторвались друг от друга, Лера прижалась лбом к моему плечу.
– Ген.
– М-м-м?
– Я говорила тебе, что ты странный?
– Ага…
– А что очень странный?
– Тоже говорила.
– Но мне это нравится.
– Надеюсь.
Она тихо засмеялась мне в плечо.
– Самодовольный.
– Не. Объективный.
Дождь усилился. По крыше оранжереи пошёл ровный шум. Где-то у пруда раз каркнула ворона, потом ещё раз. Я держал Леру в объятьях, чувствовал тонкую ткань её пальто под пальцами, и где-то внутри у меня что-то расслаблялось, отпускало – может быть, впервые за двое суток.
Несколько часов прошли так, как будто их вообще не было. Мы посмотрели всё – главный дом, флигель, оранжерею, парк с прудом, в который, как и обещали, не полезли. У пруда стояла одинокая скамейка, мы сели на неё под мелким дождём, минут пять помолчали, потом Лера сказала: «Я замёрзла», и мы пошли обратно.
* * *
Когда мы выехали на основную трассу, у меня в кармане завибрировал телефон. Я попросил Леру вытащить.
– Написано Толян, – сказала она, посмотрев на экран. – Принять?
– Прими.
Она нажала громкую связь.
– Дмитрич.
– Толя. На громкой. Со мной едет Валерия.
– Здравствуйте, Валерия.
– Здравствуйте, Анатолий.
Лера произнесла это с такой подчёркнутой вежливостью, как будто сидела на совещании. Я хмыкнул.
– Толя, докладывай.
– Дмитрич, я сегодня старался много заказов не брать. Воскресенье всё-таки, отдыхать тоже надо иногда. Дима с Мишей переобувают, у них четыре машины с утра – два «Логана», одна «Лада-Гранта» и один «Соляр». Серёга сейчас за старшего, я ему передал. Завтра как обычно, в восемь.
– Ну и хорошо.
– Дмитрич.
– М?
– Ты как сам? Все хорошо?
Я бросил на Леру быстрый взгляд. Она смотрела в окно, делала вид, что не слушает. Янтарь у неё чуть качнулся.
– Да, хорошо всё.
– Понял.
Мы попрощались. Лера убрала телефон в подстаканник.
– Хороший у тебя работник.
– Ага, очень.
– Это же хорошо.
– Не то слово.
* * *
К её дому мы подъехали в начале седьмого. Дождь к тому времени закончился, асфальт у ворот блестел чёрным. Камеры опять отработали номер, ворота уехали в сторону.
– Останешься? – спросила она прямо.
– Останусь.
Лера улыбнулась.
– Хорошо. Я что-нибудь быстрое приготовлю.
Ужин она сделала простой. Паста с курицей и грибами, салат из листьев и помидоров, бокал вина для себя, тот же клюквенный морс для меня – она запомнила. Я разделал курицу ножом, она крутила макароны вилкой, мы ели и говорили о всякой ерунде – про усадьбу, про её детство в маленькой квартире на окраине Воронежа, где у неё была собака по кличке Тузик.
– Тузик. Серьёзное имя.
– Очень. Он считал себя овчаркой.
– А кем был?
– Дворняжкой среднего размера с висячим ухом.
– Ну, овчарка по самооценке – тоже овчарка.
– Это про кого?
– Это наверное про всех нас.
Она засмеялась, чокнулась со мной своим бокалом и моим стаканом.
Где-то в середине ужина – когда я уже отодвинул тарелку и допивал морс – у меня в голове внезапно встала на место одна простая мысль. Так бывает: целый день ходишь, всё нормально, и вдруг между двумя глотками – щелчок.
Флешка.
Я держал стакан в руке и смотрел сквозь него на тёмное окно гостиной. Лера что-то рассказывала про коллекцию у себя в магазине, я её слышал и одновременно не слышал. Внутри у меня заработал аналитик. Не суетливо, а ровно, как ровно работает хорошо налаженный движок.
Флешка лежала у меня дома. Она работала на меня одним фактом своего существования – как страховка, как козырь, как «если что». Но в последние сутки я понял очевидную вещь.
Страховка не сработает, если она так и будет лежать в тайнике.
Отдавать Каспаряну – нельзя. После передачи флешки свидетелей не оставляют.
Хранить дальше как страховку – слабо. Письма из «Катманду» дойдут во вторник-среду. Это моя первая линия. Хорошая, выверенная, она будет тормозить Артура месяцами. Но Иван прислал фото калитки именно потому, что Артур уже подгорает, а подгоревший Артур делает быстрые движения.
Флешка должна работать параллельно. Не вместо писем, а вместе с ними. Одна линия – юридическая, медленная, на бумаге. Вторая – силовая, через тех, кому Артур сам по себе интересен.
Использовать. Единственно верный вариант и, пожалуй, пришло его время.
Но в лоб – самоубийство. Я один против холдинга. У холдинга – лоббисты, юристы, связи в верхах, в нескольких министерствах. Я могу сколько угодно махать флешкой перед камерой – меня сначала засмеют, потом задавят, потом найдут на даче с верёвкой и предсмертной запиской.
