Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)
Таксист из Forbes 5
Глава 1
Я открыл глаза ровно без одной минуты семь. Потянулся к телефону, будильник на нем успел издать только один короткий звук. Смахнул будильник пальцем, спустил босые ноги на прохладный линолеум. В квартире стояла утренняя тишина, только за стеной сосед дядя Коля громко закашлялся.
На кухне щелкнул кнопкой электрического чайника. Достал из старенького холодильника пачку творога, пластиковую банку густой сметаны. Вывалил творог в глубокую тарелку, залил белой массой, нарезал сверху банан толстыми ровными кружочками. Чай заварил не сильно, уже в любимой кружке с отбитой эмалью на самом краешке. Ел молча, глядя в окно на серый пустой двор. Голова была ясная, утренняя заторможенность полностью отсутствовала.
Пошел в ванную, включил свет, пустил холодную воду. Ополоснул лицо, поднял голову, посмотрел в зеркало над раковиной. Из амальгамы на меня смотрел Геннадий Петров. Синяки под глазами сошли полностью. Линия плеч выровнялась, стала жестче, ушла та сутулость уставшего таксиста. Дряблый живот пропал, сменившись нормальным мышечным корсетом. Я провел ладонью по подбородку, ощутив жесткую щетину. Тело Гены адаптировалось к моим внутренним настройкам. Оно окончательно стало моим телом. Я вытер лицо махровым полотенцем, повесил его на металлический крючок.
Вышел в подъезд, спустился по шершавым бетонным ступеням. На улице стоял густой холодный туман. У черного Ленд Крузера стоял Виталик в расстегнутой куртке. Капот тяжелого внедорожника был поднят. Сосед курил, смотрел на аккумулятор, сплевывал прямо на мокрый асфальт. Увидев меня, он коротко махнул рукой.
– Здорова, Гена. Подкинешь до автовокзала?
– Привет. подкину. Что, аккумулятор сдох?
– Сдох, зараза. Забыл габариты выключить, он за ночь всю емкость высосал под ноль.
Мы сели в прогретую Киа.
Ехали молча. Я лениво рулил по утренним улицам, Виталик смотрел в боковое стекло. Пять минут в салоне висела полная тишина, играло только тихое утреннее радио. Интерфейс дремал, выдавая лишь блеклый серый фон бытовой утренней скуки. Затем фон начал меняться. От Виталика пошла светлая голубая волна. Лазурная хрупкая искренность с примесью глубокого синего сапфира. На языке появился вкус прохладной воды с легким оттенком сухого табака.
– Слушай, Гена, – вдруг сказал Виталик глухим голосом. – Дашка мне тут открытку подарила. На двадцать третье февраля.
Я бросил на него быстрый взгляд, стараясь не отвлекаться от дороги.
– Отличный подарок.
– Ага. Она сама нарисовала. Танк там, красные звезды, солнце, подписала с обратной стороны. – Виталик потер подбородок широкой грубой ладонью. – Она мне сроду ничего такого не дарила. А тут заморочилась, сидела с фломастерами, старалась.
Я перестроился в правый ряд перед мигающим светофором.
– Ну так это же хорошо. В чем вопрос то?
– Я просто ума не приложу, куда ее теперь деть. На полку поставить, в стол убрать, в гараж отнести? Глупо взрослому мужику с цветной картонкой носиться, а приятно же.
– Мужик хранит такие открытки до самой смерти, – ответил я ровным тоном. – Кладет в бардачок машины, носит в обложке паспорта, прячет в сейф с важными документами. Это самый дорогой актив, который у тебя сейчас есть.
Аура соседа мигнула серебристой твердой волей. Он серьезно кивнул, глядя прямо перед собой. Я понял, что нарисованный фломастерами танк уже лежит в бардачке Ленд Крузера между страховкой, сервисной книжкой и набором запасных предохранителей. Бывший десантник в моей поддержке нашел оправдание своей сентиментальности.
Высадил соседа у здания автовокзала, доехал до Московского шоссе. У ворот «Диагноста» стоял плотный рабочий гул. Сезонная переобувка набирала максимальные обороты. Дима трудился у шиномонтажного станка, ловко натягивая жесткую летнюю резину на металлический диск. Он закручивал уже третий комплект колес с самого утра. Рядом крутился Миша. По всей видимости с самого утра уже тут. Мелкий тащил здоровенную грязную покрышку от внедорожника, пыхтел, ругался сквозь зубы совсем по-взрослому.
– Блин, тяжелая какая, – выдавил Миша, роняя колесо у ног Димы. – Дядь Дим, они туда свинец заливают?
Я заглушил мотор седана, вышел на улицу.
– Ты почему не на уроках?
Миша вздрогнул, резко обернулся. В его ауре промелькнула зеленоватая рябь легкого испуга.
– Здрасьте, дядь Ген. Так суббота же сегодня. А тут работы вон сколько, Дима один зашивается вусмерть.
Я оставил парня в покое. Мелкий втянулся в рабочий процесс, чувствовал себя нужным человеком, зарабатывал свои карманные деньги. Может его официально устроить, с записью в трудовую? Позже подумаю.
В основном теплом боксе меня встретил Толян. Улыбка на его лице светилась чистым золотистым цветом. Механик протянул мне кружку с горячим кофе.
– Доброе утро, шеф.
– Доброе. Что тут у нас по графику?
Толян отпил из своей огромной кружки.
– За ночь через сайт записалось еще семь машин. На завтра свободных окон нет. На послезавтра осталось два коротких места в обед. Народ попер валом.
Из-под висящего на подъемнике белого Ларгуса вылез Серёга. Руки испачканы в мазуте, лицо тоже максимально довольное.
– Дмитрич, глянь сюда. Вчера весь вечер подвеску перебирал в круг. Рычаги, шаровые, стойки стабилизатора, новые амортизаторы воткнул. Клиент через полчаса забирать приедет.
– Отличная работа, Серёга. Выдавай машину, оформляй акт.
Зашел в подсобку, сел за стол, открыл ноутбук. Телефон в кармане куртки завибрировал. В мессенджер пришло длинное сообщение от Анны Игоревны. Журналистка продолжала копать фактуру. «Геннадий, доброе утро. Собрала материал еще на двух пострадавших от структуры Дроздова в Чехове. Схемы отжима бизнеса абсолютно идентичные. Давайте завтра созвонимся, обсудим публикацию». Я отправил короткое согласие.
Откинулся на жесткую спинку стула. В подсобке пахло растворимым кофе, машинным маслом, старым влажным картоном. За стеной гудел компрессор, лязгал пневмопистолет, мужики переговаривались громкими грубыми голосами. Я смотрел на светящийся экран ноутбука. Мозг аналитика фиксировал новую картину реальности. Система начала работать сама. Толян планировал загрузку боксов. Анна Игоревна копала под Дроздова. Дима с Мишей крутили колеса. Серёга чинил подвески. Я просто находился в центре этого механизма, задавал вектор развития, смазывал рабочие шестеренки. Бизнес перестал полностью зависеть от моих личных физических усилий. Он обрел собственную внутреннюю инерцию.
Экран мобильного телефона снова загорелся. Бабушка Зина. Голосовое сообщение (!!!), двадцать секунд. Я поднес динамик к уху.
– Геночка, здравствуй. Ты там не волнуйся. Мне эта Алиса твоя умная утром сказала, что ночью заморозки будут сильные. Я пошла в сарай, достала мешковину, все три гортензии аккуратно укрыла, колышками деревянными прижала. Маркиз мне помогал, крутился под ногами. Так что цветы не померзнут, все хорошо. Ты там кушай нормально, тепло одевайся, работай.
В горле встал жесткий колючий ком. Я убрал телефон от лица. Бабушка в деревне слушала умную колонку, укрывала кусты мешковиной, спасала молодые растения, заботилась обо мне. Эти простые бытовые вещи пробивали толстую броню бывшего миллиардера надежнее любых корпоративных многомиллионных сделок. Я нажал кнопку записи аудио.
– Все правильно сделала, бабуль. Спасибо. Я скоро приеду, привезу продукты, проведаю вас с Маркизом.
Только отправил файл, как всплыло окно чата с Валерией. Две короткие строчки текста. «Нашла отличный музей-усадьбу под Подольском. Едем на выходных?».
Я набрал ответ без единой секунды раздумий. «Едем. Во сколько заехать?»
Закрыл крышку ноутбука. Вышел на бетонное крыльцо бокса. Весеннее солнце пробивалось сквозь плотные серые облака, освещало пыльный асфальт шоссе. Я вдохнул прохладный воздух. Внутри меня стояла абсолютная тишина. Слишком тихо и ровно, слишком благополучно и идеально правильно. Шиномонтажка приносит деньги, команда трудится, отношения с Валерией развиваются, враги пока сидят в своих норах. Стратег Макс заворочался в глубине сознания. Эта идеальная гладкая реальность начинала напрягать меня раньше любой открытой агрессии. В бизнесе подобный штиль всегда означает очень простую вещь. Кто-то крупный прямо сейчас готовит сильный удар.
Глава 2
Ближе к обеду я открыл агрегатор, поскрёб пальцем по экрану и взял первый попавшийся межгород. Серпухов – Подольск, женщина шестьдесят два года, оплата онлайн. Захотелось проветриться, выехать из бокса, где компрессор гудел уже четыре часа подряд, а Толян с Серёгой кидались друг в друга шутками про Люду и её малиновое варенье. Дима молча крутил гайки, Миша подметал – система работала без меня.
Адрес был на улице Чехова, старая пятиэтажка с облупленным козырьком над подъездом. Я подъехал, заглушил мотор, написал короткое «Я на месте». Через пару минут из подъезда вышла невысокая женщина в тёмно-зелёном пальто, в платке, с большой клетчатой сумкой на колёсиках. В свободной руке она держала что-то завёрнутое в кухонное полотенце.
– Здравствуйте. Вы за мной?
– За вами. Давайте помогу.
Я открыл багажник, аккуратно принял у неё сумку. Внутри звякнуло – банка. Скорее всего, огурцы или что-то консервированное. Свёрток в полотенце она оставила при себе, села на заднее сиденье и положила его на колени.
– Пирог, – пояснила, поймав мой взгляд в зеркале. – Капустный. Сестре везу.
– Тёплый поди ещё?
– Тёплый. Из духовки вот только-только.
Интерфейс развернулся плавно, без рывков. Глубокий ровный сапфир, без всякой суеты, без серых пятен бытовой тревоги. По краю – тонкая янтарная нить, такая прозрачная, что я её еле заметил. Ожидание встречи. Во рту медленно осел вкус печёного яблока с корицей, хотя в машине пахло только пирогом с капустной начинкой из полотенца.
Я тронулся, выехал со двора.
Минут десять ехали молча. Я не лез с разговорами, она не лезла ко мне. На выезде из города женщина сама заговорила, негромко, как будто проговаривала что-то для самой себя.
– Сестра у меня младшая. Валентина. Три года уже из квартиры не выходит.
Я кивнул в зеркало.
– Болеет?
– Муж умер. Колька. Сорок лет вместе прожили. – Она поправила полотенце на коленях, погладила его ладонью, как кошку. – Он в марте умер, три года назад уже как. Сердце. И всё, Валька с этого дня – за порог ни шагу. Продукты ей соседка приносит, я раз в неделю приезжаю.
– С пирогом.
– С пирогом. Она капустный очень любит, у нас мама так пекла, с яйцом и луком. Я ей каждые выходные вожу. Уже сама себе смеюсь – езжу с пирогом, как почтальон.
– Ну а почему смеётесь. Дело хорошее.
– Да я не от обиды смеюсь. Я к тому, что вот возила бы я ей цветы или конфеты – она бы не открыла. А пирог откроет. Я как только подъезжаю – она как чувствует и уже в коридоре стоит, ждёт.
Я перестроился в левый ряд, обогнал тяжёлый «Камаз» со щебнем. Сапфир в её ауре стоял ровно, без колебаний. Янтарная нить теплела с каждым километром, по мере того как мы приближались к Подольску. Я слушал её и понимал простую вещь. Вот эта женщина с банкой огурцов и капустным пирогом в полотенце – она и есть настоящий интерфейс. Без всякой синестезии, без цветов, тегов и вкусов на языке. Просто садится в чужой автомобиль раз в неделю и держит сестру на плаву. Пирогом.
– А она к вам вообще никак не хочет?
– Куда ей. Дома сидит и ни ногой никуда. Я говорю – Валь, ну приезжай, у меня внуки, посидим. Молчит. Один раз правда сказала: «Я в его пальто только в коридор выхожу. И сразу обратно». Всё. С тех пор больше и не зову.
– В его пальто?
– Колькином. Висит у неё на вешалке как всегда висело. Она его иногда надевает и ходит по квартире. Я первый год пугалась, потом привыкла.
Я кивнул и больше ничего не сказал. Что тут скажешь. Бывают вещи, которые не разруливаются.
В Подольске она показывала дорогу негромким голосом – налево у светофора, потом прямо, потом во двор за серой девятиэтажкой. Я не стал перебивать, хотя навигатор вел точно по её подсказкам. Подъехали к подъезду, заглушил мотор, вышел, достал сумку на колёсиках. Она выбралась с заднего сиденья, прижимая пирог к груди.
– Спасибо, сынок. – Она кивнула, переложила свёрток в одну руку, второй сама полезла развязывать полотенце. – Подожди-ка.
– Не надо, не надо.
– Надо. Сестра простит, ей хватит. А ты весь день за рулём.
Она достала из под полотенца небольшой пирог, отдельно завернутый в кусок фольги и сунула мне в руку. Кусок был тёплый, я чувствовал его сквозь фольгу ладонью.
– Кушай. С чаем хорошо.
Я уже не стал отказываться. Отказ был бы прямым оскорблением, а оскорблять женщину, которая три года возит сестре пирог в Подольск, – это уже за гранью.
– Спасибо большое.
– Тебе спасибо. Хорошо ехали, тихо.
Она пошла к подъезду, маленькая, в зелёном пальто, с сумкой на колёсиках. Я постоял, посмотрел, как за ней закрылась железная дверь и сел в машину.
* * *
Назад поехал не торопясь. Развернул фольгу одной рукой, отломил кусок, сунул в рот. Капуста, лук, яйцо, тонкое тесто. Тёплый ещё, вкусно. Крошки сыпались на руль, на коврик, я смахивал их рукой и ел дальше. Потом нужно будет убраться в машине.
На семьдесят восьмом километре зазвонил телефон. Связь через колонки – я нажал кнопку на руле, не глядя на экран.
– Алло.
– Геннадий, добрый день. Это Дмитрий Андреевич.
Голос ровный. Романов.
– Здравствуйте. Слышу вас.
– Не отвлекаю?
– Нет. Возвращаюсь из Подольска, дорога свободная.
– Хорошо. Я тут подумал, может, на неделе поужинаем где-нибудь? Без повода, просто посидеть.
Я положил недоеденный кусок пирога на пассажирское сиденье, на расстеленную фольгу.
– Почему бы и нет.
– Вам когда удобно?
– Пока ничего не планировал, давайте в понедельник-вторник созвонимся днем, там и определимся.
– Договорились.
Мы попрощались.
* * *
К боксу приехал в седьмом часу. Толян уже снимал спецовку, Серёга мыл руки в раковине, Дима сосредоточенно раскладывал съёмники по ящикам – у него, по ходу, развилась лёгкая педантичность, и он каждый инструмент возвращал ровно на своё место. Миша возил шваброй по бетону, оставляя за собой влажные полосы.
– Шеф, всё, мы по домам, – сказал Толян, накидывая куртку. – Завтра в восемь?
– В восемь.
– Серёг, ты не забудь матизу позвонить.
– Толя.
– Молчу, молчу.
Они вышли. Дима ещё минут пятнадцать копался, потом тоже попрощался, потащил за собой пакет с грязной ветошью на выброс. Миша домыл пол, я дал ему тысячу.
– Миш, нравится тут работать?
– Дядь Ген, по честному – очень.
– Тогда так – поговори сегодня с матерью, чтоб была в курсе и без претензий. Будем тебя официально трудоустраивать, чтоб и стаж шел и налоги уплачивались.
Глаза Мишки загорелись.
– Поговорю, дядь, Ген. Обязательно поговорю. Вот прям сейчас приду домой и сразу же. Она не будет против. Она знает где я после уроков пропадаю и по выходным.
– Ну вот и хорошо. Главное, чтоб на учебе это не отражалось.
Он кивнул и я отправил его домой. Остался последним.
Прошёл по боксу, проверил выключенные станки, погасил большой свет, оставил только дежурную лампу над воротами. Поставил сигнализацию, услышал короткий писк, вышел во двор и закрыл боковую дверь на ключ.
Постоял у машины. Небо над Серпуховом было серое. Где-то на трассе гудела фура, далеко, еле слышно.
«Если так каждый день, – подумал я, – я не против.»
В кармане куртки завибрировал телефон.
Я достал телефон из кармана куртки посмотрел на экран.
Незнакомый номер. Московский код, плюс семь четыреста девяносто пять. Без приветствия. Без текста. Только вложение – серый прямоугольник предпросмотра с маленькой картинкой внутри.
Я нажал на картинку большим пальцем. Изображение развернулось на весь экран.
Калитка. Бабушкина калитка в Дубках.
Снято днём, при нормальном свете. С другой стороны грунтовки, метров с пятнадцати. Я узнал ракурс мгновенно. Так стоят, если идти от автобусной остановки к дому бабушки Вали, потом сворачивать налево, и оттуда открывается фасад бабушкиного забора.
На переднем плане – рябиновый куст. Тот же куст, который я подвязывал позапрошлой осенью толстой бечёвкой к деревянному колышку, потому что его повело набок после октябрьских дождей. Я помнил каждую ветку, потому что час провозился с этой бечёвкой, пока бабушка кричала с крыльца, чтоб я не возился, она и сама бы. Сейчас рябина стояла голая, без листьев, но узнаваемая полностью.
За калиткой виднелся край зелёной крыши. Той, которую перекрыли позапрошлым летом. Угол сарая, кусок штакетника, кривоватая верхняя планка, которую тогда не поменяли.
На крыльце – рыжее пятно. Маркиз. Развалился на половике, как сытый барин, лапы кверху. Спит.
В дальнем углу кадра – силуэт. Бабушка в платке. Стояла спиной к фотографу, тянулась руками вверх, вешала что-то на верёвку. Простыню. Белую. Я разглядел край ткани, прищепку в её пальцах.
Под фотографией – короткая строка текста.
«Красивая деревня. Тихая. Уютная. Хотелось бы, чтобы такой и оставалась. И.»
Я стоял у машины с телефоном в руке. Холодный воздух заходил под куртку, я этого почти не чувствовал. Аналитик внутри меня молчал ровно две секунды. Потом включился сухо, без эмоций, как диктофон.
Иван не угрожает. Иван показывает.
Это другая категория. Угроза – это «отдай, а то». Угроза – слова, которые можно записать, переслать адвокату, отнести в полицию. А тут – фотография деревенской калитки и нейтральный текст про красивую деревню. Никакого «иначе». Никакого «если». Никаких красных кружков вокруг бабушкиного силуэта. Чистая информация. Я знаю, где она. Я был там.
От этого холодело сильнее, чем от прямой угрозы. Прямую угрозу можно отбить. На такую – отвечать нечем.
Я свёл два пальца на экране, увеличил картинку. Бабушка на месте, прищепка в руке, простыня наполовину поднята. Не смотрит в сторону дороги. Не знает, что её снимают.
Развёл пальцы, увеличил рябиновый куст. Тот самый колышек, моя бечёвка, узел в две петли.
Я медленно опустил руку с телефоном.
Цепочка восстанавливалась без усилий. Иван приезжал ко мне в Серпухов в чёрном Ленд Крузере. Иван знал про флешку. Я отправил три письма из «Катманду», чтобы выиграть время и сбить Каспаряну прицел. Каспарян, видимо, прицел сбить не дал и отыграл встречную партию. Через Ивана. Через человека Ивана. Через человека человека Ивана – мне без разницы, цепочка не важна. Важно одно. Кто-то подошёл вплотную к бабушкиному забору, поднял телефон на уровень глаз и нажал спуск.
Я почувствовал, как пальцы сжали корпус телефона до того, что заскрипел пластик чехла.
Гена внутри меня заорал. Гена не умел красиво формулировать, Гена умел только реагировать телом. У него закололо в висках, заломило затылок, скрутило в животе. Ехать. Сейчас. Прямо сейчас, ночью, не дожидаясь утра. Заводить авто, лететь по М2 на юг, в Тулу, через Воротынск, до Дубков. Будить бабушку, заворачивать в одеяло, везти оттуда к чёрту, куда угодно – к Лере, в Москву, в Анапу, в любую точку, где нет рябинового куста и зелёной крыши.
Макс внутри меня держал Гену за горло.
Думать. Сначала думать, потом ехать. Если рвануть сейчас, на эмоциях, без плана, – я приведу хвост прямо к бабушке. Меня для того и пугают, чтобы я дёрнулся. Им нужна реакция. Чем громче реакция, тем понятнее картина. Сейчас они снимают рябиновый куст, потому что точно не знают, кто я. Знают только, что Геннадий Петров странный, не по карману, не по легенде. Если я ночью полечу в Дубки на белой Киа, они получат подтверждение. И тогда снимок калитки превратится из визитки в исполнительный лист.
Я заставил себя сделать вдох. Длинный, медленный, через нос. Воздух пах резиной и подсыхающим асфальтом. Где-то далеко на трассе гудели фуры.
Аналитик уже раскладывал доску. Что у меня есть в радиусе ближайших часов. Я. Машина. Сергей Панкратов с его ЦОДД. Виталик с Крузаком – соседский ВДВшник, который умеет махать руками, но не умеет молчать. Ройтман с Тверской – слишком далеко, слишком юридический, не для такого. Лера – нельзя втягивать ни при каких обстоятельствах. Романов – отец, неделя знакомства, тоже мимо. Из тяжёлых вариантов – никого.
А лёгких вариантов и не бывает.
Я сел в Киа, захлопнул дверь. Ключ дрожал в пальцах. Я положил его на колено, посмотрел на собственную руку. Она дрожала. Не сильно, но видимо. Я почему-то отметил это с холодным интересом, как чужое.
В тридцать восемь у Макса Викторова руки не дрожали никогда. Ни на сделке по никелю в Норильске, ни в Куршевеле перед знакомством с тогда ещё новой Марго, ни даже в момент, когда регулятор на двадцати трёх метрах перестал подавать воздух. Рука Макса всегда лежала ровно, потому что у Макса не было такой ситуации, когда фото его бабушки присылали в мессенджере с неизвестного номера.
Я перевёл дыхание, поднял ключ, вставил его в замок. Мотор завёлся с первого поворота. Приборка засветилась оранжевыми циферками. На дисплее магнитолы запоздало моргнула магнитола – машина запомнила утренний плейлист с поездки к Лере. Я тыкнул кнопку, выключил звук. Не сейчас.
Сдал назад, развернулся во дворе бокса, выехал на Московское шоссе.
Поток уже редкий. Полвосьмого, рабочая суббота закончилась. Я поехал к дому, в сторону Ворошилова, потому что больше пока ехать было некуда. Решения такого уровня в движении не принимают.
В голове крутились куски. Письмо в «Катманду» ушло. К швейцарскому комплаенсу должно было прийти во вторник-среду. Звягинцев и Аркадий Львович письма получат примерно тогда же. Артур должен был услышать про монастырь Бутана от своих проныр в течение трёх-четырёх дней. Значит это не реакция на письма. Сфотографировать бабушку это инициатива Ивана.
Я ехал по пустой улице. У светофора на Ворошилова я остановился, поставил ручник, опустил руки с руля на колени. Достал телефон. Открыл сообщение ещё раз.
Калитка. Рябина. Зелёная крыша. Маркиз на половике. Силуэт в платке.
Подпись. «И.»
Без точки в конце фразы про деревню. Точка только после буквы. Аккуратно. Профессионально и без эмоции.
Светофор переключился на зелёный. Сзади никого не было, я постоял ещё секунду. Потом мягко отпустил ручник и поехал.
В затылок медленно вползла одна короткая фраза. От неё стало по-настоящему холодно – не от холодного воздуха через приоткрытое окно, а изнутри, из самого основания черепа, оттуда, где у тела хранится древний животный страх.
Весь мой тибетский дзен только что закончился.
