Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 16 страниц)
Глава 23
Парк имени Талалихина в десять утра в субботу был пуст, как карман студента перед стипендией. Я прошёл от стоянки вдоль высокого берега, мимо облезлых урн и качелей, на которых никто не качался. Он сидел на той же лавке, расстегнув куртку, и кидал что-то из бумажного пакета голубям. Они подходили к нему, без энтузиазма, будто делали ему одолжение.
Я сел рядом, как и прошлый раз, оставив между нами полметра. Интерфейс дотянулся до него и выдал ровный серо-стальной фон с лёгкой деловой собранностью. Не сталь Орлова – у того поверхность отшлифована до зеркала, а тут просто хороший металл, рабочий. На языке стоял слабый привкус остывшего чая.
– Хлеб голубям вредный, – сказал я вместо приветствия. – Им зерно надо.
– Знаю. – Он отщипнул и бросил ещё кусок. – Но зерна у меня нет, а батон чёрствый жалко выбрасывать. Они переживут.
Помолчали. Голубь справа схватила корку и убежал с добычей, остальные обиженно загалдели, часть из них устремилась за везунчиком.
– Вы меня выдернули в субботу, Игорь Андреевич, – сказал я. – Значит, разговор не из тех, что может подождать.
– Не из тех. – Он смял пустой пакет, сунул в карман куртки. – По вашему основному фигуранту. Бумаги, которые вы мне принесли, легли не в стол. Я их посмотрел сам, проверил пару цепочек. Они настоящие.
– Я и не предлагал вам фальшивку.
– Предлагали. – Он повернул голову, и в сером фоне мелькнула короткая усмешка. – Вы предлагали мне поверить в историю про конверт, который вам подбросили. Историю я не купил. Но бумаги настоящие, а это важнее ваших сказок.
Я смотрел на воду и молчал. С Захаровым работала простая тактика: меньше слов, больше пауз. Человек, который сам ведёт допросы, не любит, когда подследственный заполняет тишину болтовнёй.
– Дальше так. – Он поставил локти на колени и сцепил пальцы. – Делом заинтересовались люди выше меня. Сильно выше. Я передал материал по инстанции, и оттуда пришёл ответ, которого я, честно говоря, не ждал. Мне сказали не торопиться. Не потому что глухо – наоборот. Потому что фигура крупная, и копать будут долго, аккуратно и чтобы не спугнуть.
– То есть Каспаряном займутся всерьёз.
– Я этого не говорил. – Захаров посмотрел на меня ровно. – Я сказал, что заинтересовались. Делать выводы за следствие – занятие для журналистов. Вам сейчас важно другое: второй пакет, если он у вас есть, а я подозреваю, что есть, – придержите. Отдадите по моему сигналу, не раньше. Вбросите сами, не вовремя – испортите всю картину, и тогда уже я ничего не гарантирую.
Аналитик внутри удовлетворённо кивнул. Расклад выходил рабочий. Письма из Катманду расшатали Артура сверху, информация с флешки через Захарова заходила снизу, и теперь две линии сходились в одной точке, до которой Каспаряну оставалось дожить. Спешить было некуда. Спешка в таких делах – роскошь для тех, кому нечего терять.
– Придержу, – сказал я. – У меня со временем как раз неплохо.
– Вот и хорошо. – Он встал, застегнул куртку. И уже стоя, глядя на воду, добавил буднично: – И ещё. Ваш депутат серпуховской у тех же людей тоже на карандаше. И они знаю, что вы там, со своим сервисом и своим юристом против него кашу варите. Смотрите, чтоб дорогу не перешли где не надо.
Я поднял на него глаза. Сталь не дрогнула, лицо тоже. Сказал – как погоду сообщил.
– Принял к сведению.
– Принимайте. – Он сунул руки в карманы. – Появится нужда – найду сам. Бывайте, Геннадий Дмитриевич.
И пошёл по дорожке к выходу, не оборачиваясь. Голуби проводили его недовольным воркованием – батон кончился, а халява им нравилась.
Я посидел ещё минут пять. Дроздовым занимаются. Дожимать его через Ройтмана можно смелее, заступаться сверху уже некому, в том числе и Орлов его списал со счетов, лишь бы дорогу не перейти, как сказал Захаров. Нужна тонкая работа.
* * *
Домой я вернулся к полудню, и сразу позвонила Елена.
Голос у неё был ровнее, чем в день переезда, но я и без интерфейса слышал натянутую струну.
– Геннадий, я хочу к ней съездить. К Свете.
– Нельзя. – Я сел на табуретку в прихожей, не разуваясь. – Ройтман сказал прямо: к дому месяц никому. Даже мне. Особенно мне, и особенно вам.
– Я понимаю. – Пауза. – Но она там одна, с ребёнком, в чужом доме, под Тулой. Я полтора года к ней ездила, а теперь просто исчезла. Она же решит, что её бросили. Что я её бросила.
– Не решит. – Я потёр переносицу. – Сделаем по-человечески. Видеозвонок. Вы её увидите, она вас увидит, ребёнка покажет. Десять минут, и обеим легче. А машина у дома Дроздовых, которую за вами гоняют, никуда не доедет. Это сейчас важнее тёплых объятий.
В трубке молчали. Потом Елена выдохнула – не возражая, а сдаваясь.
– Хорошо. Видеозвонок. Вы правы, конечно. Я просто… привыкла руками. Привезти, потрогать и убедиться, что всё хорошо.
– Знаю. Но руками – потом. Сейчас глазами.
Она согласилась. Договорились, что свяжутся через защищённый мессенджер, который я ей установил. Под конец, уже прощаясь, Елена сказала тихо:
– Сын в среду уезжает на практику. Билеты на руках. И путёвка дочери – оформлена, полная смена. Дом к лету опустеет. Я готова, Геннадий. Жду сигнала.
– Слышу вас. Сигнал будет, когда всё ляжет ровно. Не раньше.
Положив трубку, я набрал Ройтмана. Он взял после второго гудка, и я в двух словах пересказал про видеозвонок вместо поездки.
– Правильно, – сказал он. – Глазами можно. Ногами – нельзя. Я, кстати, собрал пакет.
– Уже?
– А чего тянуть. – Щёлкнула зажигалка. – Хронология, копия о расторжении договора, история с пропавшим заявлением, свидетельство о рождении. Всё лежит в сейфе, хода не делаем. Светлана нигде не названа адресом и не вызвана. В пакете давления она проходит как потерпевшая, готовая выйти из тени.
– Готовая? – Я хмыкнул. – Она вчера от собственной тени шарахалась.
– Это блеф, Геннадий Дмитриевич. – В голосе у него прорезалось почти удовольствие. – Блеф с покрытием. Дроздову мы показываем папку и говорим: вот человек, который завтра пойдёт в эфир и в следственный комитет. Захочет ли она идти на самом деле – вопрос десятый. Важно, что может. А поскольку бумаги настоящие, проверять его адвокаты будут долго и обнаружат, что да, в принципе, может. К тому моменту мы своё получим.
– Сложение полномочий и отъезд.
– Тихий, добровольный, по состоянию здоровья. – Он сделал паузу. – Человек с такой папкой над головой подписывает что угодно, лишь бы папка осталась закрытой. Это вам не канистра с бензином. Это куда надёжнее.
Я слушал и думал, что Ройтмана я бы в прошлой жизни переманил за любые деньги. А он бы не пошёл – такие в найм не идут, такие сами выбирают, кого защищать. Редкая, между прочим, порода.
– Да, и ещё, Герман Аркадьевич. – Я вспомнил утренний разговор. – Источник сообщил, что Дроздовым уже занимается некое ведомство. Сверху.
В трубке стало тихо. Потом Ройтман сказал медленно, смакуя:
– Вот как. Значит, мы не одни на охоте. – Пауза. – Это хорошо и плохо одновременно. Хорошо – что не мы одни тянем. Плохо – что нам нельзя путаться у них под ногами. Будем работать тоньше. Спасибо, что сказали.
Положив трубку, я сварил себе кофе – теперь можно, зуб под новой пломбой вёл себя смирно – и сел к окну. И вот тут вспомнил то, чего вспоминать не хотелось.
Серая машина. Толян два дня назад обронил между делом: у бокса крутилась серая легковая, постояла напротив ворот, уехала. Я тогда списал на клиента, который не решился заехать. Сейчас, после Орлова и Дроздова, картинка складывалась иначе. Если Дроздов копает уже под меня лично – а после истории со Светланой он копал бы под кого угодно, лишь бы найти, откуда дует, – то серая у «Диагноста» это не клиент. Это разведка.
– Зараза, – сказал я кофе. – Никакого покоя честному таксисту.
Ну и ладно. Запишу в список и пойду собираться к Лере. Вечер обещал быть интересным по совсем другой причине.
* * *
Про Ингу я знал ровно три вещи. Десять лет рядом с Лерой. Половину контрактов знает лучше самой Леры. Любит красное сухое.
По дороге я заехал в приличный винный на Ворошилова и взял две бутылки – бордо и какое-то итальянское, чтоб был выбор. Продавец пытался втюхать мне что-то «с нотами кожи и табака», я вежливо отказался: человеку, который будет пить клюквенный морс, рассуждать про ноты табака – чистое лицемерие.
К дому Леры подъехал в семь. Ворота уползли в сторону, охранник кивнул из будки. В окнах первого этажа горел тёплый свет, и через лобовое стекло интерфейс поймал янтарь Леры – расслабленный, домашний, с золотыми искрами по краю. Рядом с ним – второй ореол, и вот он меня заставил притормозить машину медленнее обычного.
Поверх обаятельного ровного фона у второго человека дрожала лимонная рябь. Тонкая, аккуратная, заправленная внутрь, как хорошо подшитый подол. Расчёт. На таком расстоянии вкуса я ещё не чувствовал, но рябь читалась чётко, и направлена она была не наружу, в мир вообще, а внутрь дома. На Леру.
Я заглушил мотор и посидел секунду. Вечер знакомства с подругой переставал быть вечером знакомства с подругой. Жаль. Я рассчитывал просто поесть и помолчать.
Дверь открыла Лера – в светлом свитере, волосы распущены, на щеке мука.
– Землевладелец! – Она чмокнула меня в щёку, отобрала пакет с вином. – Заходи, мы тебя ждём. Я пирог чуть не спалила, представляешь, отвлеклась на разговор.
– Спасти удалось?
– Корочку срезала, никто не заметит. – Она потянула меня в холл. – Инга, иди сюда, вот он, мой загадочный человек.
Из гостиной вышла женщина лет сорока. Высокая, тёмное платье сидит идеально, улыбка ровная и тёплая, как подогретое молоко. Красивая, спору нет. Протянула руку – твёрдо, по-деловому.
– Инга. Наконец-то. Лера про вас рассказывает месяц и всё какими-то загадками.
– Геннадий. – Я пожал руку.
И тут интерфейс дотянулся в полную силу.
На языке осел вкус старой меди – холодный, металлический, с кислинкой, как монета, которую долго держали в кулаке. Лимонная рябь поверх обаяния стала видна отчётливо, она шла волнами, и каждая волна, я почти физически это чувствовал, нацеливалась на Леру. Тёплых тонов в сторону подруги не было ни одного. Ни искры. Человек улыбался десять лет подряд по одной причине: рядом с Лерой было что взять.
Я улыбнулся в ответ так же ровно.
– Лера и про вас рассказывала. Говорит, вы её контракты знаете лучше неё.
– Преувеличивает. – Инга засмеялась, и смех был приятный, обкатанный. – Я просто въедливая. Кто-то же должен читать договоры до конца.
– Кто-то должен, – согласился я.
* * *
За стол сели в гостиной. Лера принесла тыквенный пирог со спасённой корочкой, запечённую рыбу, салат. Разлила красное Инге и себе, мне – морс в высокий стакан.
– Гена за рулём, – пояснила она подруге. – И вообще почти не пьёт.
– Совсем? – Инга приподняла бровь. – Редкая порода.
– Язва, – соврал я легко. – Желудок бунтует, проще не связываться.
– Разумно. – Она пригубила вино. – Мой бывший тоже завязал. Правда, по другой причине – печень не выдержала образа жизни.
Лера фыркнула, Инга улыбнулась, и разговор покатился. Лёгкий, светский, ни о чём. Я слушал, ел рыбу – отличную, кстати, Лера готовила вкусно – и держал интерфейс открытым на четверть громкости, чтобы не словить мигрень раньше времени.
Картина рисовалась чистая. Каждый раз, когда Лера говорила про дела – про задержку ткани, про Казахстан, про новую партию, – лимонная рябь у Инги подбиралась, уплотнялась, ловила. А каждый раз, когда Лера говорила про личное – про дом, про меня, про то, как чуть не спалила пирог, – рябь опадала, тускнела. Человеку было неинтересно. Человек ждал цифр.
Я решил проверить. Не сценой, не вопросом в лоб – тонко, на крючок.
– Лер, – сказал я, подкладывая себе салат, – а та задержка по ткани через Казахстан, она ж тебе встала в копеечку? Простой склада, неустойка покупателю.
Лера махнула рукой.
– А, ерунда. Я в контракте неустойку прописала смешную, символическую. Так что копейки.
Это была неправда – Лера сама мне рассказывала месяц назад, что неустойка там приличная, и она из-за неё нервничала. Лера соврала просто чтобы не грузить застолье серьёзными темами. Обычное дело. Человек, который знает её контракты «лучше неё», должен был это пропустить мимо ушей – застольная болтовня, что с неё взять.
Инга не пропустила.
– Символическую? – Она поставила бокал. Рябь у неё дёрнулась, заострилась. – Лер, там же по узбекскому соглашению неустойка к объёму партии привязана. Это не символические деньги при таком тоннаже.
Тишина повисла на секунду. Лера моргнула.
– Я… да, наверное, ты права, я путаю, – сказала она, и я увидел, как у неё в ауре впервые шевельнулась серая ниточка. Не страх ещё. Зацепка.
Я подцепил вилкой рыбу и продолжил спокойно, будто ничего не заметил.
– А поставщик новый, узбекский, – он же через посредника шёл, я верно помню? Лер, ты говорила фамилию посредника, как его? Я забыл…
И вот тут Инга совершила свою единственную, зато крупную ошибку.
– Ну как же, – сказала она с лёгким смешком, – Рахимов же. Ты сама…
Осеклась. Поздно.
Рябь у неё полыхнула – коротко, ярко, как сварка в темноте, – и тут же схлопнулась обратно под обаятельную улыбку. Вкус меди во рту у меня стал гуще, добавилась горечь. Человек понял, что сказал лишнее, и человек испугался. Не Леры. Своей оговорки.
Лера сидела с прямой спиной. Лицо у неё было спокойное, а вот аура – нет. Янтарь схлынул, золотые искры погасли, и по всему ореолу пошёл серый налёт. Не истерика. Холод. До неё доходило – медленно, неотвратимо, как вода в подвал.
– Я тебе фамилию не говорила, Инга, – сказала Лера медленно. – Я её вообще никому не говорила. Посредник всегда был в тени. Мы с Машей только вдвоём её знали, я её даже в переписке не пишу. Откуда?
– Лер, ну ты что. – Инга всплеснула руками, рассмеялась, но смех вышел на полтона выше. – Ты мне год назад обмолвилась, я и запомнила, у меня память хорошая. Что ты как следователь, ей-богу.
– Год назад я с Рахимовым ещё не работала, – тихо сказала Лера.
Тишина стала плотной. Я сидел, ел салат и не лез. Своё дело я сделал – выложил две вилки фактов, человек сам наделся на обе. Дальше была не моя партия. Дальше Лера должна была пройти сама, иначе грош цена моему вмешательству.
* * *
Инга ушла через полчаса.
Ушла красиво – сослалась на раннее утро, на дела, поблагодарила за ужин, чмокнула Леру в щёку, мне пожала руку и сказала, что рада знакомству. Рябь у неё при этом стояла ровной стеной, плотной и собранной. Зверь, который понял, что обложен, и отступает к норе, не показывая спины. На пороге обернулась:
– Лер, ты не накручивай себя, ладно? Устала просто. Созвонимся.
Водитель открыл дверь и она уехала на серебристой иномарке.
Лера закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Постояла так, глядя в пол. Потом подняла на меня глаза.
– Что это было, Гена?
– А ты сама как думаешь?
– Я не хочу думать. – Голос у неё дрогнул. – Я хочу, чтобы ты сказал, что я всё придумала. Что она правда запомнила фамилию, которую я где-то случайно сказала.
Я молчал. Врать ей сейчас было бы худшим из всего, что я мог сделать.
– Не придумала, – сказал я тихо.
– Что мне теперь делать?
– Сейчас – ничего. – Я осторожно прижал её к себе. – Сейчас – пирог доесть и спать.
Она всхлипнула и засмеялась одновременно – получилось что-то среднее, мокрое и живое.
– Дурак ты, Гена.
– Есть такое, – согласился я. – Но дурак внимательный. Пойдём, пирог стынет.
Мы поднялись с пола. В гостиной на столе стоял недопитый бокал Инги – она к нему почти не притронулась, ей было не до вина, ей было до цифр. Лера посмотрела на бокал, взяла его и вылила в раковину, не говоря ни слова.
Это сказало больше любых слов. Я промолчал и пошёл резать пирог.
За окном уже стемнело. Где-то в Серпухове под фонарём стояла белая «Веста», у бокса крутилась серая легковая, в Подольске сидел человек, которого мне нельзя обгонять на охоте, а в стеклянной башне в Москве паниковал Артур и уставал его безопасник. Дел была полная голова. Но всё это могло подождать до завтра.
Сегодня надо было доесть пирог с женщиной, которой только что вынули нож из спины. И, что характерно, нож вынул я. Хоть какая-то польза от прибора в голове, кроме мигреней.
– Корочку я срезала, между прочим, – сказала Лера, ставя передо мной тарелку. – Так что не придерёшься.
– Я и не собирался, – сказал я. – Я добрый сегодня.
Она почти улыбнулась.
Глава 24
Пирог мы доели в тишине. Не тягостной – просто в той, когда говорить пока нечего, а молчать рядом уже можно. Лера ковыряла вилкой корочку, отламывала по кусочку, отправляла в рот и снова отламывала. Ела не потому, что хотела есть. Руки занимала, чтобы голова не убежала туда, куда ей сейчас бежать не стоило.
Я налил себе морса, ей подлил вина. Она кивнула, не глядя.
И вот тут её начало снова накрывать. Я увидел это раньше, чем услышал, – янтарь схлынул совсем, по ауре пошла ржавая дрожь, и на языке у меня поднялась полынь с чем-то кислым. Она положила вилку, очень аккуратно, рядом с тарелкой. Слишком аккуратно.
– Десять лет, – сказала она. Голос держался ровно до середины слова, а потом сорвался. – Я ей дочку крестить хотела позвать. Будущую. Которой нет ещё. Понимаешь, насколько я дура?
– Лер.
– Нет, ты скажи. – Она подняла на меня глаза, и в них стояла вода. – Я же не девочка. Я бизнес двадцать лет тащу, я волков на переговорах ела, я Кирилла через суд протащила и не моргнула. А подругу свою в упор не видела. Сидела напротив десять лет и не видела. Что у меня с глазами, Гена?
Слёзы пошли. Не красиво, не кинематографично – она задышала рвано, прижала ладонь ко рту, плечи затряслись. Человек держался весь вечер, при Инге держался железно, а сейчас плотину прорвало.
Я не стал её обнимать сразу. С таким состоянием обниматься рано – захлёбывается человек, ему воздух нужен, а не чужие руки на рёбрах. Я просто пересел ближе, на соседний стул, и положил ладонь ей на спину между лопаток. Не гладил. Просто держал, чтобы она чувствовала – рядом тёплое и своё.
– Дыши, – сказал я тихо. – Никуда не торопись. Реветь сейчас – это нормально и правильно. Реви.
И она ревела. Минуты три, может, четыре. Я сидел и держал ладонь на её спине, чувствовал, как под ребром колотится сердце, как постепенно дыхание выравнивается. Полынь на языке стояла плотной горечью, и я почти радовался ей – значит, боль выходит, не остаётся внутри гнить.
– Я думала, я научилась, – сказала она наконец, вытирая лицо тыльной стороной ладони. – После Кирилла. Думала, теперь-то я умная, теперь-то меня не проведёшь. А меня вон как.
– Тебя не провели. – Я протянул ей салфетку. – Ты увидела. Сегодня. Сама.
– С твоей помощью.
– С моей. – Я пожал плечами. – Ну и что. Одна голова хорошо, две лучше, это даже в поговорку вынесли, до нас с тобой. Ты её десять лет не видела не потому, что глупая. А потому, что ты человеку доверяла. Это не дефект зрения. Это просто значит, что ты умеешь доверять. Паршивое свойство для бизнеса, отличное – для жизни.
Она шмыгнула носом и невесело усмехнулась.
– Софист ты, Гена.
– Есть немного.
* * *
К камину мы перебрались сами собой, ближе к десяти. Лера переоделась в домашнее – мягкие штаны, толстый свитер, волосы собрала в небрежный узел. Лицо опухшее, глаза красные, а аура впервые за вечер успокоилась. Серое отступило, янтарь вернулся – усталый, выцветший, но живой.
Я разжёг камин. Берёзовые поленья занялись быстро, затрещали, по комнате пошло сухое тепло. Лера принесла начатую бутылку, я взял второй бокал. Поставил рядом с её.
– Тебе же нельзя, – сказала она. – Гастрит же.
– Сегодня можно. – Я взял бутылку, плеснул себе на два пальца. – Один раз желудок переживёт. А тебе одной пить – нехорошо. Будешь себя жалеть в одиночку, я этого не люблю.
Я сделал глоток. Вино оказалось хорошим, плотным, с тёмной ягодной кислинкой.
Мы сидели на ковре, привалившись спинами к дивану, и смотрели на огонь. На стене над камином висела картина – большая, в тёмной раме, какой-то морской вид. Серая вода, низкое небо, на берегу одинокая фигура спиной к зрителю.
– Это я в Питере купила, – сказала Лера, проследив мой взгляд. – На выставке молодых. Мне продавец полчаса рассказывал, какая тут трагедия и одиночество. Человек на краю мира, всё такое.
– А тебе что виделось?
Она помолчала, покрутила бокал.
– Покой, – сказала наконец. – Мне всегда казалось, что ей там хорошо. Стоит себе, на воду смотрит, и никто её не дёргает. Ни поставщики, ни юристы, ни Инга. – Голос дрогнул на имени, но устоял. – Тишина и вода. Что ещё человеку надо.
Я смотрел на картину и видел другое. Видел Мальдивы, синюю глубину под ластами, манометр на ста пятидесяти барах и воздух, которого вдруг не стало. Серая вода на холсте была мне куда понятнее, чем продавцу с его трагедией.
– А мне видится, что она ждёт, – сказал я. – Стоит и ждёт кого-то с той стороны воды. Не от мира отвернулась – наоборот, всматривается. Просто мы её лица не видим, вот и думаем кто во что горазд.
Лера повернулась ко мне.
– Надо же. Одна картина, а трое – продавец, я, ты – три разные истории.
– Так в этом и фокус. – Я еще отпил вина. – Хорошая картина – она как зеркало с подвохом. Ты в неё смотришь, а видишь себя. Продавцу одиноко – он одиночество и нашёл. Тебе покоя хочется – ты покой увидела. Художник, может, вообще тёщу свою рисовал, которая у моря дачу отжала. А мы тут целые драмы развели.
Она засмеялась – впервые за вечер по-настоящему, и янтарь у неё дрогнул, набирая тепло.
– То есть искусство – это про того, кто смотрит, а не про того, кто рисовал?
– Наполовину. – Я подумал. – Художник задаёт вопрос. А ответ каждый достаёт свой, из своего кармана. Потому одни и те же три строчки или один и тот же серый берег цепляют миллионы разных людей. Каждый вычитывает своё. Плохое искусство тебе всё разжуёт и в рот положит – вот горе, вот радость, чувствуй вот здесь. А хорошее оставляет дырку, в которую ты сам себя вставляешь.
Лера подтянула колени к груди, положила на них подбородок. Смотрела на огонь.
– У меня брат рисовал, – сказала она тихо. – В детстве. Хорошо рисовал, его даже в художку звали. А отец сказал – мужик должен профессию иметь, а не кисточкой махать. И всё. Бросил. Сейчас логистикой занимается, фуры по стране гоняет. Нормально зарабатывает. Только знаешь, когда выпьет – всегда про художку вспоминает. Каждый раз.
– Жалеет?
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Может, и нет. Может, ему просто нравится, что было место, где он мог стать другим. Даже если не стал. Главное, что дверь была. – Она помолчала. – Я вот думаю иногда – у каждого должна быть такая дверь. Куда не пошёл, но мог бы. Чтоб не чувствовать себя в одном-единственном коридоре.
Я слушал и молчал. У меня таких дверей было – целый коридор, и все за спиной. Макс Викторов прошёл сквозь штук двадцать, не оглядываясь, и оказался на дне Индийского океана с пустым баллоном. А потом получил дверь, которую не выбирал, – мозолистые руки, белую «Киа» и бабушку, которая ждёт звонка. Самую правильную дверь из всех. Только сказать об этом Лере я пока не мог.
– У тебя она есть, – сказал я. – Дверь.
– Какая?
– Не знаю пока. – Я улыбнулся. – Но у человека, который в сером морском берегу видит покой, а не трагедию, точно где-то припрятана дверь в художку. Просто ты её сама ещё не нашла.
Лера долго смотрела на меня. Потом положила голову мне на плечо. Огонь трещал, поленья оседали, по стене ходили тёплые отсветы. Морской человек на картине всё так же стоял спиной, всматривался в свою серую воду, и каждый из нас по-прежнему читал в нём своё.
– Спасибо, – сказала она в свитер. – За сегодня. За то, что увидел её. И за то, что не дал мне рассыпаться.
– Не за что.
– Есть за что. – Она помолчала. – Я ведь думала весь вечер – вот сейчас он насмотрится на мою истерику и сбежит. Любой бы сбежал. А ты пирог пошел резать.
– Я пирог люблю, – сказал я серьёзно. – Тут без вариантов, остаюсь.
Она фыркнула, ткнула меня локтем в бок. Янтарь у неё разгорелся ровно, густо, с золотой искрой по краю, и на языке у меня встала тёплая карамель – без единой примеси, без ржавчины, без полыни. Чистая. Та самая радость, которую полгода назад я и распознать-то не умел, а теперь сидел и грелся в ней, как кот Маркиз на печке.
Мы допили вино, глядя в огонь, и почти не говорили. Слова кончились, а хорошо было всё равно. Бывает такое молчание, после которого человека знаешь лучше, чем после трёх часов разговора.
За окном лежала тёмная подмосковная ночь.
Но это всё было там, за стеклом, далеко. А здесь трещал камин, у меня на плече дремала женщина.
Я смотрел на серую воду на картине и думал, что человек на берегу, похоже, всё-таки дождался. Стоит спиной, лица не видно – но плечи у него спокойные.
Значит, дождался.
