Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"

Автор книги: Ник Тарасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Нужен третий. Институт, у которого есть свой интерес посадить Каспаряна. И – что важно – институт не продажный.

Я начал перебирать в голове, медленно, не торопясь.

ФСБ. Свой угол атаки – Каспарян давно проходит мимо них, потому что у него есть прикрытие на уровне политическом. Но прикрытие – оно у одного управления, а другое управление может быть конкурирующим. У ФСБ внутренние трения, на этом можно играть. Минус – туда без подвязки не зайдёшь, там не любят случайных людей с улицы.

Следственный комитет. Любит громкие дела, особенно по экономическим статьям, любит, когда есть документы. Минус – Каспарян с СК договариваться уже наверняка пробовал. И, возможно, договорился.

Генпрокуратура. Любит надзирать и любит, когда против кого-то уже идёт дело – но сама дел не возбуждает, не их функция в чистом виде. Скорее точка усиления, чем точка входа.

Налоговая и финмониторинг. Их любимое – серые схемы, офшоры, обналички. У меня на флешке этого вагон. Но они работают медленно и тихо, для быстрого удара не годятся.

Центробанк. Главная мишень – Ланской, президент банка из контура Артура. У ЦБ к Ланскому, вероятно, уже есть свои претензии – банкиры всегда у кого-то под колпаком. Если подвести материал ЦБ – отзыв лицензии у банка Ланского может произойти за несколько недель. А отзыв лицензии у банка, через который Артур обналичивает деньги, – это удар на уровне инфаркта.

Я отметил мысленно две точки: ФСБ – конкурирующее управление, и ЦБ – через банк Ланского.

Зайти туда напрямую с улицы – невозможно. Один таксист с флешкой в лучшем случае пойдёт в архив. Нужен посредник. Кто-то, кто знает кого-то, кто знает того, кому это надо.

И вот тут у меня случилась странная штука.

Я сидел напротив Леры, держал в руке стакан с морсом, она что-то говорила про коллекцию весна-лето, я кивал – а у меня в голове в эту секунду совершенно отчётливо встал на место Серёга Панкратов.

Не потому что у меня были основания. У меня их не было. Просто внутреннее, без объяснений: Серёга знает выход на нужного человека.

Серёга работал в ЦОДД. Серёга пятнадцать лет в системе государственной – пусть и в дорожной её части. Серёга жил среди людей, у которых брат служит в одном ведомстве, кум в другом, сват в третьем. Бывших одноклассников у Серёги полгорода. И тех, кому он за все эти годы делал тихие услуги по камерам, у него тоже хватало.

Не он сам – но через него выход был. Я это знал так же ясно, как знал, что у меня в стакане клюква, а не вишня.

Лера остановилась на полуслове, посмотрела на меня внимательно.

– Гена. Ты тут?

Я улыбнулся – на этот раз честно.

– Прости. Минуту.

– Что такое?

– Идея пришла. По работе.

– Угу.

Она посмотрела на меня долго. Янтарь не сдвинулся. Внутри у меня кольнуло – она терпит мою закрытость, потому что я ей не безразличен. Но терпение это не бесконечное.

– Лер. Я не вру.

– Я и не говорю, что врёшь.

– Но не всё рассказываю.

– Я заметила.

– Я расскажу. Но не сегодня.

– Я подожду.

Она протянула руку через стол, накрыла мою ладонь. Просто положила сверху. Не сжала, не погладила.

– Я тебе доверяю, Гена. Может это и глупо, но доверяю.

– Не глупо.

– Самонадеянная.

– Так точнее.

Я достал телефон. Прямо за столом, при ней, не пряча.

– Можно?

– Звони.

Серёга Панкратов взял трубку на третьем гудке.

– Здорова, Ген.

– Серёга. Привет. Не отвлекаю?

– Не. Сижу с женой, кино смотрим про инопланетян. Они там что-то делят, я еще не въехал.

– Ничего, потом мне расскажешь.

– Слушаю.

Я секунду помолчал.

– Серёга. Завтра. «Берёзка». Час дня. Сможешь?

В трубке стало тихо. Серёга не из тех, кто бросается «да-да-конечно». Серёга умеет держать паузу – он же ЦОДД, у него на работе паузы как раз профессиональные.

– Ты меня на обед приглашаешь, что ли? – наконец хмыкнул он.

– Почти, – улыбнулся я.

– Что значит «почти»?

– Разговор есть. Важный.

Снова пауза. Уже другая, прицельная.

– Гена.

– Да?

– Я тебя много лет знаю.

– Знаешь.

– И ты в последние полгода говоришь со мной таким голосом, какого я раньше у тебя не слышал ни разу.

– Наверное.

– Что-то серьёзное?

– Серьёзное.

– По Дроздову?

– Нет. Крупнее.

В трубке снова молчание. Я слышал, как у него на фоне жена что-то спросила, он коротко махнул в трубку или жестом – там что-то шумнуло, потом всё стихло.

– Хорошо, – сказал он. – В час?

– Да, в час.

– Договорились.

– Спасибо.

Я посмотрел на Леру через стол. Она смотрела на меня. Янтарь стоял ровно.

Лера убрала руку с моей, встала, обошла стол, села мне на колени боком, обняла за шею. От неё пахло мёдом и ромашкой, я уже выучил.

– Гена, – сказала она тихо мне в висок. – Что бы это ни было – береги себя.

– Обещаю.

Мы ещё долго сидели так – она у меня на колене, я с рукой у неё на спине. Где-то на кухне у Леры тихо шумел увлажнитель воздуха, а в моём внутреннем кабинете, тихо, без салюта, аналитик перевернул на доске вторую фигуру. Письма из «Катманду» уже летели по адресам через Дели. Завтра в час дня в «Берёзке» начиналась вторая линия. Параллельная. И я ещё пока не знал, кто именно сидит в той точке, к которой Серёга Панкратов меня выведет.

Но что выведет – знал точно.

Глава 5

Проснулся я от того, что мою руку очень аккуратно приподнимают и пытаются отвести в сторону.

Лера лежала у меня на плече. Мы переплелись до того, что я несколько секунд не мог сообразить, где у меня заканчивается плечо и начинается она. Волосы её разметались по подушке, одна прядь щекотала мне нос. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, пыталась убрать мою руку с себя, явно надеясь выскользнуть без шума.

Я прижал её крепче и поцеловал в макушку.

– С добрым утром.

– С добрым, – хихикнула она.

Голос у неё был совсем сонный, низкий, чуть хрипловатый. Она улыбнулась:

– Прости, что разбудила.

– Да я уже и так просыпался, всё равно надо вставать, у меня встреча в час.

– Помню, а с учётом, что мы уснули не так давно, хотела дать тебе ещё поспать немного.

Интерфейс сонно пошёл по её ауре. Янтарь, мягкий, утренний, без единой ряби. По языку прошёл лёгкий привкус – как тот леденец, что бабушка раньше совала мне в карман: молочный, с чуть подгоревшей карамелью по краю. Никакой тревоги, никакой задней мысли. Просто человек, которому со мной хорошо.

Мне и самому от этого было хорошо до неприличия.

Она ещё минуту полежала, потом всё-таки высвободилась. Села на край кровати, подобрала с пола халат, накинула. Волосы собрала пальцами в хвост, перекрутила, что-то взяла с прикроватной тумбочки, заколола. У меня вообще всегда было ощущение, что женщины делают эту операцию при помощи телекинеза.

– Я в душ. Потом завтрак. Минут пятнадцать.

– Угу.

Она остановилась в дверях, обернулась. Посмотрела на меня – лежащего на её подушке, с её одеялом до пояса, с дурацкой ухмылкой на лице. Я и сам почувствовал, что ухмылка у меня именно дурацкая. Ну и ладно.

«Хороша», – проскочила мысль.

– Я всё вижу, – донеслось уже из коридора.

– А что я? Я ниче.

– Ага, я спиной чувствую твой взгляд.

Я остался лежать на спине, заложив руки за голову. За окном начинался московский март, я видел только верхушку сосны и кусочек неба.

Внутри у меня одновременно работали два процесса.

Гена просто радовался. Тело, у которого последние года полтора в плане женщин был один сплошной развод, сейчас лежало в постели, в которой пахло Лерой, и ему – телу – было просто хорошо.

А Макс… помимо полного согласия с состоянием Гены, Макс думал. Мой внутренний неугомонный аналитик, уже листал ежедневник. Час дня – «Берёзка», Серёга Панкратов. До этого надо успеть позавтракать, доехать до Серпухова, переодеться, проверить телефон, прикинуть, что именно Серёге говорить и чего не говорить. Тибетские письма завтра-послезавтра уже запустят новые процессы. Иван молчит.

Я поймал себя на том, что не хочу сейчас об этом думать. Совсем.

И позволил себе минут пять не думать.

Встал, нашёл свои вещи аккуратно сложенными на пуфике у окна – Лера, видимо, в какой-то момент собрала их с пола, потому что я лично вчера их там не складывал. Сходил в душ. Полотенца лежали ровной стопкой, как в хорошей гостинице. Я взял верхнее, оно пахло чем-то цветочным и ненавязчивым.

Под душем стоял долго. Прохладная вода била по плечам, и я смотрел, как капли скатываются с предплечья. Тело Гены за эти месяцы стало другим. Без живота, плечи подобрались.

Спустился в кухню-гостиную босиком, в джинсах и футболке. Тапочки я брать категорически отказался ещё в прошлый раз. Тапочки – это всё, мужик в тапочках в чужом доме уже наполовину прописан.

На столе стояли две тарелки, две чашки, кувшинчик с молоком, корзинка с тонкими тостами. Лера у плиты придерживала сковородку, на ней шипел омлет с помидорами, беконом и сыром. Волосы у неё были ещё влажные, на халате тёмное пятно от воды между лопаток.

– Знаешь, – сказал я, садясь, – я скоро так привыкну.

– А ты думаешь, я буду против?

Она это бросила через плечо, чуть повернув голову, и подмигнула.

– Опасные у тебя заявления с утра, Валерия Сергеевна.

– Это не заявление. Это рабочая гипотеза.

– Гипотезы надо проверять.

– Вот мы и проверяем.

Она поставила сковородку на подставку, разложила омлет по тарелкам. Села напротив. Сделала глоток кофе из своей чашки. И вот тут начался тот самый взгляд, про который я не знаю, как рассказать.

Не оценивающий. Не вопросительный. Не победный – мол, попался, голубчик. И не такой влажный, как в кино, когда героиня смотрит на героя и зритель должен прослезиться.

Просто – тихое обожание. Спокойное, чуть удивлённое самой себе. Как будто она поймала себя на этом чувстве полчаса назад и ещё не определилась, что с ним делать, но прятать уже не собирается.

Янтарь у неё стоял идеальным шаром. Внутри шара – мягкая золотистая точка. Меньше булавочной головки. На языке – тёплое молоко с мёдом.

Я в этих глазах честно несколько раз потерялся за завтрак. Подносил вилку ко рту, смотрел на неё, забывал, что я хотел сделать с вилкой, опускал её обратно. Потом вспоминал и доносил до рта уже без омлета.

– Гена.

– А.

– Ты ешь.

– Я ем.

– Ты не ешь. Ты медитируешь.

– Это почти одно и то же.

– У буддистов, может, и одно. А омлет остынет.

Я хмыкнул и взялся за омлет всерьёз. Он, к слову, был хороший. Помидоры она порезала именно так, как я люблю, – крупными кусками, не мелкой кашей.

– Лер.

– М?

– Спасибо.

– За омлет?

– Ага, и за омлет.

– На здоровье.

Она не стала уточнять, за что ещё. И я не стал говорить, за что ещё. Зачем словами портить то, что и без слов на столе лежит.

Минут через двадцать я уже стоял у двери, в куртке, с ключами в руке. Лера затягивала поясок халата, повязав его двойным узлом, как будто отправляла меня в командировку, а не в Серпухов.

Мы обнялись. Она прижалась лбом к моей ключице. Поцеловались. Долго, спокойно, без киношного придыхания. Потом она чуть отстранилась, посмотрела мне в глаза – близко, в упор, так что интерфейс на секунду выдал её ауру в режиме «через увеличительное стекло». Янтарь, золото, тонкая голубая нить.

И тихо спросила:

– У тебя в роду шаманы были?

Я засмеялся.

– Нет. Не было.

– Точно?

– Точно. Бабушка по материнской – учительница начальных классов. Дед – шофёр. С шаманами не пересекались.

– Хм.

– А что?

– Да так.

Она ещё секунду подержала меня взглядом, потом сама же первой и отвела глаза. У неё на скулах появилась лёгкая розовая тень.

Я-то прекрасно понял, к чему вопрос. Ночью я её действительно чувствовал – не догадывался, не угадывал, а считывал в реальном времени, на полсекунды раньше неё самой. Интерфейс в близости работал без всякого моего разрешения, каждое её желание для меня было на поверхности. Я даже в какой-то момент поймал себя на мысли, что это, наверное, нечестно. С другой стороны – а что в этой жизни вообще честно.

– Лер, – я приподнял её лицо за подбородок.

– М?

– Я просто внимательный.

– Ага. Внимательный он.

– Не веришь.

– Не верю! Так не бывает потому что!

– И правильно делаешь.

Она улыбнулась – так, как умеют только сильно умные женщины, когда им сказали полуправду, и они согласны на этой полуправде пока остановиться.

– Иди уже, шаман. Мне еще в офис нужно попасть сегодня.

– И у меня в час встреча.

– Я помню.

Я отступил на шаг, ещё раз посмотрел на неё – в сером халате, с влажной прядью у виска, босиком на тёплом полу, – и понял, что если буду смотреть ещё секунд десять, никуда не уеду.

– Позвони, вечером.

– Позвоню.

Дверь закрылась за мной мягко, без щелчка. Я спустился по ступеням крыльца, сел в «Киа». Завёл мотор. Посидел минуту, глядя на дом.

Внутри у меня было тихо. Не пусто – именно тихо. Так, как бывает после хорошего сна, после горячего душа и после женщины, которая смотрит на тебя так, что в груди что-то незаметно перестраивается.

Стратег внутри терпеливо подождал, пока я насижусь. Потом мягко напомнил: час дня, «Берёзка», Серёга Панкратов.

– Иду, иду, – пробормотал я вслух.

И тронулся с места.

* * *

В «Берёзку» я зашёл без пяти час. Колокольчик над дверью звякнул, как звякал тут лет десять подряд, наверное. За стойкой стояла та же кассирша Ленка, увидела меня, кивнула без улыбки – у неё всегда лицо такое, будто она с утра считает чужие чаевые и сильно расстраивается.

Серёга сидел в дальнем углу, у окна. Перед ним стояла белая чашка с кофе и тарелка с пирожком. Пирожок был надкушен с одной стороны, аккуратно, как будто Серёга его не ел, а изучал. Он поднял голову, кивнул мне коротко.

Я подошёл, куртку повесил на спинку стула, сел напротив. Интерфейс пошёл по нему ровной волной – без моего разрешения, как обычно. Серёгина аура стояла плотным серо-стальным фоном с тонкой бурой рябью по краю. Не злость, не страх. Что-то среднее. Так фонит человек, который двое суток ходит с одной и той же мыслью и не может её ни проглотить, ни выплюнуть.

– Привет, – сказал я.

– Здорова.

Подошла официантка, молоденькая, незнакомая. Я попросил чай и сырник со сметаной. Она кивнула, ушла. Серёга проводил её глазами, но без интереса – машинально, по привычке мужика, который смотрит на дверь, потому что лучше видеть, кто входит, чем не видеть.

– Как там в ЦОДД? – спросил я. – Камеры ещё ловят моих коллег?

– Ловят. Особенно одного. Серая «Гранта», знаешь, такой ездок-философ. Каждую среду на одном и том же перекрёстке проезжает на красный. Я уже подумал, может, у него такая жизненная позиция?

– Может, дальтоник. А я кстати, видел ролики про него.

– Дальтоник бы хоть один раз остановился случайно. Этот нет.

Принесли чай и сырник. Сырник был тёплый, с подгоревшим краешком – я этот край у них любил с прошлой жизни тела Гены. Я отломил вилкой угол, ткнул в сметану.

– Погода-то налаживается, – выдал я, потому что в голову больше ничего не лезло.

– Угу. Завтра обещают плюс восемь.

– Снова каша будет.

– Будет.

Мы помолчали секунд десять. Серёга смотрел в чашку, я в сырник. Снаружи, за стеклом, прошла женщина с двумя пакетами «Пятёрочки», один пакет у неё лопался по шву, и она держала его снизу ладонью, как ребёнка, второй при этом болтался на согнутой руке.

Серёга отодвинул чашку. Не резко, аккуратно, на ладонь от себя. И посмотрел на меня в упор.

– Ну давай, Ген. Колись, во что ты влез.

Я молча отправил кусок сырника в рот. Прожевал. Запил чаем. Не потому что мне нужно было время на жевание – потому что в таких разговорах кто говорит первым, тот проигрывает. Старое правило. Макс внутри меня кивнул одобрительно, Гена внутри пожал плечами – ему-то всё равно, он бы и так промолчал, потому что не знал, что говорить.

Серёга выдержал паузу. У него на лбу собралась короткая складка между бровями.

– Хорошо, – сказал он. – Я первый.

– Слушаю.

Он повертел чашку за ушко, потом снова отодвинул.

– Помнишь, я твоего Романова пробивал? Чисто пробивал, по своим, без шума. Тебе доложил, забыл, пошёл дальше.

– Помню.

– А вот в субботу утром мне позвонили. Не знаю даже связанно это или нет.

Он сказал это ровно. Без нажима. Но интерфейс у него мигнул – серая рябь стала плотнее, по краю проступил тонкий жёлтый ободок беспокойства, на язык мне легла короткая горечь, как от подгоревшего тоста.

– Кто позвонил?

– Не имеет значения кто. Имеет значение что говорили. Запрос. Тихий. Без бумаг, без журнала. Просто человек по телефону вежливо интересуется: а кто такой Петров Геннадий Дмитриевич, такого-то года рождения, прописка Серпухов, Ворошилова семнадцать. Не криминал, не розыск. Пощупать. Понимаешь?

– Понимаю.

– Гена. Серпуховской ЦОДД – это вообще не та инстанция, куда такие запросы идут. У нас камеры, штрафы, разметка. Если кто-то лезет ко мне с такими вопросами – значит, человек уже пробежался по основным контурам и ничего там не нашёл, и теперь шарит по периферии. Понимаешь, в чём дело?

– Понимаю.

– Я тебе скажу честно. Я два дня хожу, как баран на новые ворота. Жена спрашивает – чего смурной. Я ей – устал. Она верит. А я не устал. Я нервничаю.

Я отложил вилку. Сырник в горло уже не лез.

Внутри у меня в эту секунду быстро сложилась простая картинка. Иван. Конечно, Иван. После пятничного отказа он не пошёл к Каспаряну с пустыми руками. Он пошёл шерстить всё, что под Геной Петровым шевелится. И через какой-то третий контур, через знакомого знакомого, дотянулся до Серёги. То есть до меня. То есть круг затягивается быстрее, чем я надеялся.

– Иван, – выдохнул я почти про себя.

– Какой Иван?

– Не твой. Мой. Не важно. Серёг, это не ты влез. Это в меня лезут. Извини, что задело.

Он помолчал. Потом задал вопрос, которого я ждал.

– Гена. Это криминал?

– Да, но не по мне.

– А по кому?

– По другим. Но большой.

Серёга долго смотрел на меня. Интерфейс показывал, как у него внутри что-то ворочается – серый фон то густел, то светлел, по краю шла та же тонкая рябь беспокойства, и поверх неё медленно проступала серебристая нить. Решимость. Тихая, без позы.

– Я тебе по этому делу помогу один раз, – сказал он. – Один раз, Ген. Потом отойду в сторону. У меня трое детей и ипотека. Я не герой и героем быть не нанимался. Договорились?

– Договорились. Иначе и не прошу.

– Хорошо.

Он отхлебнул остывший кофе, поморщился, поставил чашку.

– У меня есть один человек. Однокашник. Школа милиции, девяносто восьмой выпуск. Сейчас майор СК, Подольск, отдел по особо важным. Захаров. Игорь Андреевич Захаров.

– Угу.

– Правильный до мозга костей. Из тех, кто на новый год ходит в форме, потому что считает, что так положено. Не пьёт на службе. Жену ни разу не обманул, я это знаю, потому что мы с ним пятнадцать лет знакомы. Не в баню вместе ходим, конечно, но знаю его хорошо. У мужика всё на лице написано. Если ему дать материал, он его прочитает. Если материал настоящий – он его потащит. Если пустышка – психанёт.

– Принимается.

– Условие.

– Слушаю.

– Меня в этом не было. Ты вышел на него сам. Через старые связи. Через одноклассника, через школу, через военкомат, через что хочешь – но не через меня. Я тебе номер не давал. Мы с тобой про Захарова не говорили. Если он тебя спросит, откуда телефон, ты что-нибудь придумаешь. Ты у нас по этой части мастер, я заметил.

– Заметил, значит.

– Заметил, Гена. Я тебя со школы знаю. Полгода назад ты у меня про камеры на МКАД спрашивал тоном человека, который вообще не знает, что такое камера. А сейчас ты со мной разговариваешь так, что я свой кофе допить не могу.

– Извини.

– Не извиняйся. Просто условие моё прими.

– Принимаю. Безоговорочно. Серёг, всё по-честному.

Он кивнул. Достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, развернул на столе. Это была какая-то распечатка – со штрафами, наверное, для прикрытия. На полях у края, мелким почерком, шариковой ручкой, были написаны одиннадцать цифр.

– Запоминай. Бумажку я с собой унесу.

Я смотрел на цифры секунд пять. Девятка, пятёрка, восьмёрка – Москва. Дальше – восемь цифр, две из них повторялись. Я закрыл глаза, прогнал номер про себя в обратную сторону, потом снова в прямую. Память у тела Гены была средняя, но Макс внутри умел держать цифры – на этом раньше держался не один контракт.

– Запомнил.

– Точно?

– Точно.

Серёга молча сложил лист обратно, убрал в карман.

– И ещё одно. Захаров не любит блефа. Совсем. Если ты к нему придёшь с пустышкой, с разговорами «у меня есть мысль», «я слышал», «мне намекали» – он тебя выслушает вежливо. А потом, когда ты выйдешь, он за полчаса узнает про тебя больше, чем ты сам о себе знаешь. И если он решит, что ты его время потратил зря, он тебя сам закопает. Быстрее, чем те, кто про тебя справки наводит. Понял?

– Понял.

– У тебя не пустышка?

– Не пустышка.

– Ген, вот точно не пустышка?

– Серёг, ну ты прям как в кино.

– А ты не юли. Сам прикинь стоит оно того⁈

– Не пустышка. Слово.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом коротко кивнул и потянулся за курткой.

– Заплачу, – сказал я.

– Заплати. Ты мне и так бани должен.

– Бани – это другая статья.

– Все статьи – одна статья, ладно, Гена. Бывай.

Он встал, накинул куртку, хлопнул меня по плечу – коротко, как хлопают мужики, которые не знают, что ещё сказать, – и пошёл к выходу. Колокольчик звякнул, дверь закрылась.

Я остался один за столом. Доел сырник, потому что выкидывать его было жалко, допил чай, попросил счёт. Заплатил наличными, оставил Ленке двести сверху, не потому что Ленка хорошая, просто лицо у неё такое.

На улице был тот самый мартовский воздух, в котором ещё держится зима, но уже подтекает. Я застегнул куртку, пошёл к «Киа».

Через двадцать метров я её увидел. Не «Киа». Её то я изначально видел.

Тёмно-серая «Мазда 6». Стояла напротив кафе, на той стороне, у тротуара перед химчисткой. За рулём сидел мужик – лысоватый, в чёрной куртке. Голова чуть наклонена к плечу, у уха телефон. Он разговаривал. Точнее – изображал, что разговаривает. Губы шевелились слишком ровно, без живой мимики.

Я её узнал сразу. Эта же «Мазда» стояла позавчера утром у бокса, метрах в пятидесяти от ворот «Диагноста». Я её тогда отметил и забыл. Один в один. Тот же номер региона, та же вмятинка на заднем правом крыле, тот же лысоватый профиль за рулём.

Интерфейс на таком расстоянии до водителя почти не доставал, фон шёл размытый. Но даже сквозь размытие я разобрал: ровный серый, без всплесков. Профессионал на работе.

Я не стал останавливаться, не стал глазеть. Дошёл до «Киа», открыл дверь, сел за руль. Завёл мотор.

«Ну, здорово, – подумал я. – Шахматы продолжаются. Только вот доска у нас, по ходу, теперь шире, чем я рассчитывал».