Текст книги "Таксист из Forbes 5 (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Глава 16
Потом выдохнул, встал, подошел к телевизору и выключил из розетки Алису. От греха по-дальше, ну её.
Бабушка всё это время смотрела на меня, казалось, не моргая. Я сел обратно, взял её руки в свои.
Снова набрал воздуха.
– Максим. Внук твой. Он… – я подбирал слова, как камни в темноте, на ощупь, – он попал в беду. Далеко, на море, под водой. На тех самых Мальдивах, про которые ты знаешь. Утонул, бабуль. Тела не нашли. И я не знаю, как это объяснить, потому что сам не понимаю до конца. Но в тот же миг, когда он там, под водой, уходил… я очнулся здесь. В этом теле. В теле Гены Петрова, таксиста из Серпухова, который чуть в фуру не влетел на МКАДе.
Бабушка не шевелилась. Слушала.
– Тело – Генино, бабуль. Руки эти, лицо, нос с горбинкой – Генины. А вот всё, что внутри… память, мысли, как я ложку держу, как брови хмурю, карасей в сметане, гортензии, сериал твой, который мы с тобой смотрели, когда я маленький был, – всё это Максимкино. Моё. – Голос у меня сел. – Я Максим, бабуль. Не знаю, как, не знаю, почему. Но это я. Я к тебе приезжал, крышу тогда крыл, Маркиза этого дарил давным давно, телефон в шкатулку прятал. Это всё был я.
Я замолчал. Сказал. Всё. Теперь – будь что будет.
Бабушка смотрела на меня долго. Очень долго. Лампа гудела под абажуром, ходики тикали, где-то у печи завозился Маркиз. Я держал её взгляд и держал её руку и ждал – санитаров, слёз, ужаса, чего угодно.
А она вдруг покачала головой. И сказала – тихо, с какой-то усталой, бесконечной нежностью:
– Вот ить. Как был дурачком, так и остался.
Я моргнул.
– Что?
– Дурачком, говорю, как был, так и остался. – В её ауре, чистом тёплом золоте, разливалось что-то огромное и светлое, и на языке у меня осело – мёд, прогретый солнцем мёд. – Сказал бы раньше, Максимушка. Ни себя бы не мучил, ни меня. Я ж чуяла, что ты это. Сердцем чуяла, с первого разу. А голова не верила, ругала меня – старуха, мол, выжила из ума, внука похоронили там все в этом телевизоре, будь он неладен, а самой мерещится. – Она шмыгнула носом, и по морщинистой щеке скатилась слеза, но это была светлая слеза. – А оно вон как. Вернулся ты ко мне. Пусть в чужом обличье, а вернулся.
Она встала, обошла стол, и я тоже поднялся, и она обняла меня – маленькая, сухонькая, едва мне до груди, – обняла крепко, вцепилась пальцами в рубашку.
– Максимка. Внучек.
Я обнял её в ответ, и у меня самого защипало в глазах, и я подумал – да и пускай щиплет. Имею право.
Мы стояли так минуту. Потом она отстранилась, вытерла глаза уголком платка, и лицо у неё стало строгое, деловое.
– Так. – Она ткнула меня сухим пальцем в грудь. – Слушай сюда. Про это – никому. Ни одной живой душе. Ни бабам твоим, ни мужикам, ни попу, никому. Знаем двое – ты да я. Понял?
– Понял, бабуль, понял. Сам хотел об этом просить тебя.
– То-то. – Она кивнула, потом смягчилась, погладила меня по щеке шершавой ладонью. – И не надо мне такое говорить, дурачок. Я и так знаю что такое знать никому нельзя. – Она усмехнулась сквозь слёзы. – Мне сказал – спасибо. Легче теперь. А то всё гадала, гадала. Думала – спятила.
– Не спятила ты, бабуль. Самая умная из всех, кого я знаю.
– Ну будет, будет подлизываться. – Она махнула рукой, но я видел – золото её ауры пело. – Садись, чай допивай. С вареньем. И спать. Тебе завтра в свой Серпухов ехать, к бабам. Надеюсь не та твоя Марго, вертихвостка, что с козою селфи эти ваши делала?
– Не, бабуль, не она. Она, кстати, меня, того прежнего, как раз и убила.
Бабушка ахнула и перекрестилась.
– Другая у меня девушка, говорил же – хорошая. Обязательно с ней познакомлю.
Она кивнула и села. Я тоже сел. Взял чашку. И впервые за всё время в этом теле почувствовал, что хоть один человек в целом мире знает, кто я на самом деле. Не Гена. Не Макс. А вот этот вот непонятный сплав двоих – и любит его таким, какой есть.
– Спасибо, бабуль, – сказал я тихо.
– Пей чай, – ответила она. И украдкой, думая, что я не вижу, ещё раз вытерла глаза.
Но я видел.
Чай мы так и не допили. Точнее, допили, но по третьему разу, потому что разговор затянулся за полночь, и бабушка несколько раз грела чайник, гремела им на плите, отмахивалась от моих попыток встать и сделать самому.
– Сиди, Максимушка. Дай уж побыть бабкой.
Она впервые назвала меня так в открытую, без оговорок, без испуганного «Геночка» вдогонку. И от этого простого слова у меня внутри что-то отпустило, как будто несколько месяцев я держал на плече тяжеленный шкаф, а теперь его наконец сняли.
– Бабуль. – Я обхватил горячую чашку, поставил обратно, не зная, куда деть руки. – Ты не представляешь, как для меня это важно. Вот это вот всё. Что хоть кто-то знает.
– Почему ж не представляю. – Она глянула на меня поверх чашки, и взгляд был ясный, без всякой старушечьей мути. – Заперт в чужой жизни, а поговорить и не с кем. Я-то всю жизнь одна вековала, знаю, каково это. Когда внутри одно, а наружу другое.
– Именно, бабуль. Один в один. – Я усмехнулся. – А теперь вот могу. С тобой могу. И поговорить, и повспоминать.
И мы вспоминали.
Я рассказывал ей то, чего не знал ни один человек на земле, кроме нас двоих. Как маленьким приезжал сюда на всё лето, и дед – её Колька, которого я застал ещё крепким, – учил меня косить, а я только пятки себе чуть не отчекрыжил. Как мы с ней ходили за земляникой на дальнюю вырубку, и я нажрался зелёной, и меня потом крутило всю ночь, а она поила меня каким-то отваром и ругала шёпотом, чтоб деда не будить.
– Помнишь, ты ещё горшок мне под кровать ставила, – сказал я. – Чтоб я в сени в темноте не бегал. А я гордый был, не хотел в горшок, считал, что большой уже.
– Помню, – она тихо засмеялась, прикрыв рот ладошкой. – Пять годочков, а гонору на все тридцать. Весь в мать. Иришка такая же была.
При имени матери она примолкла. И я примолк. Ирина. Моя мать в той, первой жизни. Её дочь.
Бабушка накрыла мою руку своей, сухой и тёплой.
Мы посидели в тишине. Ходики тикали, лампа гудела под жёлтым абажуром, Маркиз во сне дёрнул лапой у печки, видать снилось как гоняет очередную полевку.
– Зато теперь, – сказала бабушка и пихнула меня сухим кулачком в плечо, – я тебе спуску не дам. Раз уж Бог тебя обратно завернул, пусть и в чужой шкуре, – значит, для чего-то. Может, как раз чтоб ездить почаще ко мне.
– Буду ездить, бабуль. Обещаю.
Уснул я в третьем часу, на печи, под её бормотание снизу – она ещё долго не ложилась, что-то перебирала, шуршала, и пару раз я сквозь сон слышал, как она всхлипнула. Светло всхлипнула. Так всхлипывают, когда отпустило.
Проснулся я по привычке рано, тихо слез с печи, чтоб не разбудить бабушку, – она спала за занавеской, дышала ровно, – натянул джинсы, рубашку и вышел во двор.
Утро стояло серое, но не промозглое. Над огородами висел реденький туман, оседал на прошлогодней траве мелкой росой. Маркиз увязался следом, прошёлся рядом до середины двора, потом сел и сделал вид, что вышел исключительно по своим делам, а вовсе не за мной.
Я задрал голову на крышу.
При дневном свете она смотрелась ещё лучше, чем вчера на закате. Зелёный металл лежал ровным полотном, ни одной волны, ни одного задранного края. Конёк сидел точно, водосток уходил вбок аккуратной линией, и стык со старой крышей было не найти – Жилины подобрали цвет тютелька в тютельку. Я обошёл сени кругом, оглядел с разных сторон. Хорошая работа. Честная. Палыч плохих не сватает.
Где-то у соседей прокричал петух, ему лениво ответил другой. Деревня просыпалась.
Я постоял ещё минуту, привалившись к холодному столбу калитки. Туман потихоньку редел, проступали бурые поля за околицей, тёмная щётка леса на горизонте. И ни единой машины. Ни одного чужого мотора. Интерфейс молчал, ловить было нечего, и от этой пустоты в голове было до неприличия хорошо.
Хотя где-то на дне всё равно сидела вчерашняя заноза. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок. Перепроверяет мою легенду через Люду. Иван не дурак, складывает мозаику, и пока – пока – мозаика складывается так, как мне надо. Но он копает. И копает в сторону Дубков.
Ладно. Не здесь и не сейчас. Сейчас тут петухи и туман.
– Максимка! – донеслось с крыльца. – Чего на холоде стоишь, простудишься. Иди, я оладий намешала.
Я обернулся. Бабушка стояла в дверях, в платочке, в наброшенной шали, маленькая и тёплая, и махала мне рукой.
– Иду, бабуль. – Подойдя чуть ближе, тихонько добавил. – Бабуль, ты громко то так не кричи меня Максимом…
Она кивнула и, улыбнувшись, сделала пантомиму закрытия губ на молнию.
Оладьи были пышные, толстенькие, с яблоком внутри. Я умял штук восемь, запил молоком, и тело Гены довольно заурчало, как Маркиз.
– Ну куда столько положила, – ворчал я для виду. – Лопну же.
– Не лопнешь. Тебе ехать. Дорога долгая, пока то да сё.
Пока я ел, она собирала мне с собой. Двигалась по кухне споро, несмотря на годы, доставала, заворачивала, укладывала. Банку малинового варенья – своего, не Людиного. Пирожки в чистую тряпицу, ещё тёплые. Мешочек сушёных яблок.
– Это в машине погрызёшь, заместо конфет. Полезнее.
– Бабуль, я ж не за тридевять земель. Час всего ехать.
– Час – это тоже много. – Она сунула свёрток мне в руки тоном, не предполагающим возражений. – Знаю я вас, мужиков. До дому доедешь голодный как волк, а в холодильнике мышь повесилась. Без поваров своих прошлых живешь, поди, сейчас и приготовить нормальную еду некому.
Спорить было бесполезно и, если честно, не хотелось. Я взял.
Мы вышли на крыльцо. Я поставил гостинцы на сиденье «Киа», вернулся. Бабушка стояла на верхней ступеньке, придерживая шаль на груди, и смотрела на меня снизу вверх, цепко и запоминающе.
– Ну. – Я обнял её.
Она была совсем лёгкая, едва доставала мне до груди. Я наклонился, поцеловал её в макушку, в тёплый платочек, от которого пахло печным дымом и какими-то её травами.
– Я скоро приеду, бабуль. Правда. Теперь чаще буду.
– Приезжай, родной. – Она вцепилась пальцами мне в рукав, потом отпустила. – И девушку свою привози. Хочу глянуть, кто там тебя такого охомутал.
– Привезу. Обещаю.
Маркиз сидел на нижней ступеньке и наблюдал за расставанием с видом существа, которому всё это глубоко безразлично. Я присел, потрепал его за рыжее ухо. Кот милостиво стерпел, даже подставил башку, но потом, для порядка, цапнул меня за палец – не больно, так, обозначить, кто тут главный.
– И тебе не хворать, ваше величество.
Я сел в машину, завёл мотор. Бабушка так и стояла на крыльце. Я опустил стекло, махнул ей. Она перекрестила меня вслед – мелко, привычным движением, – и махнула в ответ.
«Киа» тронулась по грунтовке, качнулась на колдобинах. В зеркале заднего вида бабушка с Маркизом у ног делались всё меньше, потом дом скрылся за поворотом, за рябиной, и осталась только пустая дорога и серое утро.
И вот тут меня накрыло.
Не слезами, нет. Просто здоровенным тёплым комом в горле, который я глотал минуты три, пока выбирался на асфальт. Сейчас я вернул родную кровь, единственного человека, который знает, кто я, – и она крестит меня, Максима, вслед с крыльца, как крестила, наверное, и деда, и мать, всех своих, кого провожала.
– Идиот сентиментальный, – сказал я себе вслух и шмыгнул носом.
Помогло. Ком осел.
* * *
Дорога легла под колёса ровно и пусто. Я выбрался из Дубков на трассу, разогнался до ста, поставил круиз и отпустил голову – пусть сама разбирает завалы.
А разбирать было что. Два дня вышли плотные, как товарняк.
Крыша. Палыч с его гаражами, которые из рухляди вдруг превратились в план расширения. Жилины – мужики что надо, основательные, без дури. С ними хорошо вышло, и работу сделали, и контакт остался, не чужие теперь. Это в плюс.
Дальше – бабушка. Главное событие. То, на что я не решался месяцами и что в итоге случилось само, само вытолкнулось из неё за ужином под жёлтым абажуром. И мир от этого не рухнул, санитары не приехали, бабушка не свихнулась. Наоборот – ей полегчало, и мне полегчало. Теперь нас двое. Маленькая, но команда. И штаб у команды – изба в Дубках с печью и наглым котом. Аналитик внутри меня хмыкнул: лучшая конспиративная точка из всех, что у меня были. Кто будет искать беглого миллиардера на печи у деревенской бабки.
А вот третье в этом списке мне совсем не нравилось.
Люда. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок, спрашивал про Зинаиду Павловну и про внука. Говорил – родственники из Москвы, наследство.
Я прокрутил это ещё раз, медленно, по косточкам.
Наследство – стандартная отмычка. Безотказно открывает деревенских, у всех где-то в Москве мифический богатый родственник, после которого вот-вот что-нибудь обломится. Люда и раскрылась. Сболтнула про бабушку, про то, что некий Гена приезжает, помогает. И – что важно – это легло ровно поверх того, что я сам наплёл Ивану. Деревенская клиентка, которой я чиню «Матиз», бабка-соседка, которой помогаю по-человечески. Совпало. Пока Иван проверяет – у него всё бьётся.
Но сам факт, что он отправил человека, что он копает в эту сторону, – паршивый факт. Значит, связь «Гена Петров – Тула – какая-то бабка» он отрабатывает всерьёз. Значит, ниточка от меня к настоящей бабушке Викторова для него существует, пусть пока и тонкая, как паутинка. Один неверный шаг – и паутинка станет канатом.
– Не дёргайся, – сказал я себе. – Дёрнешься – подтвердишь.
Самое верное сейчас – ничего не менять. Ездить к бабушке как ездил, чинить Людин «Матиз», быть простым Геной, который помогает старушкам. Любой рывок, любая внезапная охрана у избы, любой переезд бабушки – и Иван получит подтверждение, что эта точка важна. А пока я веду себя как обычный деревенский благодетель, она для него – фон.
Хотя в животе всё равно подсасывало. Бабушка там одна. Маркиз – хороший кот, но против человека он не боец.
Ладно. Как только у Артура заполыхает под ногами по-настоящему, ему станет резко не до перепроверки какой-то тульской бабки через таксиста. У него запылает там, где деньги. А деньги – не в Дубках.
Надо просто продержаться. Дать времени отработать.
* * *
На полпути я свернул к заправке. «Киа» хоть и не просила бензина, но я просил кофе – в горле пересохло от ночного чая и утренней дороги.
Заправка стояла на отшибе, типовая, со стеклянным магазинчиком и кофейным автоматом, который варил бурду, отдалённо знакомую с настоящим кофе. Я взял стакан капучино, сел обратно в машину, отхлебнул. Бурда и есть. Но горячая.
Достал телефон, набрал Леру.
Она ответила почти сразу – два гудка.
– О, живой. – В голосе была улыбка, я её прямо слышал, на расстоянии, без всякого интерфейса. – А я уж думала, тебя там в деревне женили в оборот взяли.
– Меня? – Я фыркнул. – Меня не так просто взять.
– Ну-ну. – Она засмеялась. – Когда домой-то?
– Возвращаюсь уже. На заправке стою, кофе пью. Бабушка привет передаёт.
– Передавай и ей. – Пауза, короткая, тёплая. – Как съездил-то?
– Хорошо, Лер. Очень хорошо. Крышу перекрыли, бабушка довольна. Потом расскажу.
– «Потом расскажу», – повторила она с лёгкой усмешкой, без обиды. – Это у тебя любимое.
– Виноват. Исправлюсь. – Я улыбнулся в стакан. – Правда расскажу. Не телефонный разговор.
– Ладно, конспиратор. Езжай аккуратно. Не гони.
– Не гоню. Целую, Лер.
– Целую.
Я отключился, посидел ещё минуту со стаканом, глядя на пустую заправку, на дальнобойную фуру, заползающую под навес. Хорошо. Просто хорошо. Допил бурду, поставил стакан в подстаканник и тронулся дальше.
* * *
До Серпухова оставалось километров сорок, когда я от скуки переключил магнитолу с флешки на радио. Джаз надоел, хотелось живого человеческого голоса, фоновой болтовни – чтоб не залипать в собственные мысли.
Радио бубнило обычное. Ведущий с ведущей перекидывались дежурными шуточками, потом пошёл блок дорожной обстановки. Симферополька стоит от Подольска, на въезде в Москву по Варшавке плотно, ремонт на Каширке. Я слушал вполуха.
Потом погода. Сегодня плюс десять, без осадков, ветер слабый. Хорошо, успеют просохнуть лужи у бокса.
Потом короткий блок новостей. Я почти не вслушивался – обычная сетка, что-то про субсидии, что-то про ремонт моста, что-то про культуру.
И вдруг – деловые новости.
– … а теперь к экономике, – сказала ведущая ровным, гладким голосом профессиональной дикторши. – По нашим данным, в одном из ведущих швейцарских банков приостановлены операции по доверенностям топ-менеджеров крупного российского сырьевого холдинга. В самом холдинге ситуацию пока не комментируют. Подробности – в наших следующих выпусках. А мы переходим к спорту…
«Киа» вильнула.
Я даже не сразу понял, что это я вильнул – правое колесо чиркнуло по обочине, по гравийной кромке зашуршало, машину чуть повело. Я перехватил руль, выровнял, выдохнул. Сердце колотилось где-то под кадыком.
– Твою ж мать, – сказал я в пустой салон.
Это был не чат «ВикторАвто». Не закрытый телеграм-канал на тысячу подписчиков, где мусолят слухи сотрудники. Не скриншот в деловой группе, который видят полторы калеки.
Это была федеральная радиосетка. Та, что бубнит сейчас в каждой второй машине от Калининграда до Владивостока. Анонимно, обтекаемо, «по нашим данным», «один из», «крупного» – но это вышло наружу. Это вылезло из подковёрной тишины швейцарских кабинетов на воздух, в эфир, к миллионам ушей.
Мои письма дошли и отработали как я хотел. Нужно ждать продолжения.
Я ехал ровно семьдесят, держал руль обеими руками и считал. Швейцарский банк получил моё письмо с подписью Макса Викторова и штемпелем Катманду. Комплаенс, как ему и положено, не стал ничего решать сам – но и игнорировать живую подпись основного бенефициара не смог. Сработал по инструкции: при сомнении в легитимности доверенности – приостановить, заморозить, запросить дополнительную верификацию. И заморозил. Операции по доверенностям Артура встали. А такие вещи в банке такого уровня не остаются тайной – где-то в цепочке сидит человек, который сливает информацию журналистам, и вот она в эфире.
У Артура сейчас, наверное, очень интересное утро.
Я представил это и впервые за два дня ощутил холодную, аккуратную злость – ту самую, что грела меня в прошлой жизни на переговорах. Артур, который заказал мой баллон на Мальдивах. Артур, который потом говорил журналистам, что Максим бы это одобрил. Артур, который собирался через полгода объявить меня умершим и аккуратно разложить мои активы по своим карманам через Марго и Ланского.
И вот его аккуратный план дал первую трещину. Прямо в прямом эфире, между погодой и спортом.
– Надеюсь, Артур, у тебя под рукой валидол, – сказал я негромко.
Аналитик внутри тут же осадил: не радуйся раньше времени. Это первый звоночек, не разгром. Артур умён, он опытен и сейчас соберёт юристов и начнёт доказывать банку, что письмо – фальшивка, что бенефициар мёртв, что это провокация. Начнётся долгая бумажная война. Но – и это главное – она уже началась. Шесть месяцев, которые он отвёл себе на тихий захват, растягиваются. На год. На два. На сколько хватит сил у двух старых лис, Звягинцева и Аркадия Львовича, тормозить процедуру.
А мне нужно было именно время. Время, чтобы поднять «Диагност», размотать крипту, нарастить мышцы. Чтобы вернуться не нищим утопленником в чужом теле, а игроком. Мстить можно только с позиции силы. С позиции слабости можно только огрести.
Я выключил радио. Хватит. Спорт мне сейчас не упёрся.
Дорога уходила вперёд, серая и ровная. Слева потянулись первые серпуховские дачи, какие-то склады, заправка, рекламный щит с улыбающимся стоматологом. Кстати, о стоматологах, не забыть сходить на осмотр. В общем, обычная окраина обычного города, куда меня закинула судьба, или квантовый скачок, или что там это было.
Я ехал и чувствовал, как внутри уживаются двое. Один – усталый мужик Гена, который везёт от бабушки банку варенья и мешочек сушёных яблок, и которому хочется домой, под душ, и потом в бокс, к Толяну и пацанам. Другой – Макс Викторов, который только что услышал в эфире первый отзвук собственного хода и уже расчерчивает следующие три.
И, что странно, они оба были мной. И оба, в общем, были довольны.
– Ну и ладно, – сказал я сам себе, сбрасывая скорость перед очередным поворотом. – По одному делу за раз.
Сначала – домой. Варенье в холодильник, яблоки в шкаф. Потом – всё остальное.
Заноза про мужика в курточке из живота никуда не делась. И радостный холодок от швейцарской новости – тоже. Я вёл «Киа» к дому и понимал совершенно ясно одну вещь: тихий период закончился. Тот штиль, который последние недели так напрягал меня своей гладкостью, наконец треснул – и треснул там, где я сам по нему ударил.
Теперь начиналось интересное.
Я свернул во дворы, объезжая центр, и поехал к улице Ворошилова – туда, где меня ждала пустая квартира с обоями в розовый цветочек, диван-книжка с торчащей пружиной под топпером и сухой кактус на подоконнике.
