Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Надо уходить. Те злодеи – они здесь, и они нас ищут.

– А как же братец Дат? – Тхуан устало потер глаза.

– Встретимся с ним в следующей деревне. Скорее! – Ложь наполнила горечью мой рот. Впрочем, Дат ведь умница! Он сможет сам заработать себе на хлеб и сберечь себя от беды.

Я взвалила Санга на спину, и мы поспешили прочь. Я понимала: если меня схватят, смертной казни не избежать.

Каждый шаг, отдалявший меня от Дата, отзывался в сердце болью. Что же я за мать такая, если бросила сына с чужой женщиной? И всё же ему лучше будет не покидать деревни и ждать моего возвращения. Замаскироваться он сумеет. Теперь у него есть еда и крыша над головой. А еще новая личность – он ведь стал «племянником» торговки лапшой. И всё же страшно было представить, как Дат придет в бамбуковую рощу и будет нас искать, но тщетно. Вообрази его отчаяние!

С того дня, как я оставила Дата в той деревне, прошли многие годы, а я по-прежнему сомневаюсь, правильным ли было это решение – как и многие после него. Мы не раз обсуждали это в семейном кругу, но я по-прежнему считаю себя плохой матерью, и меня переполняет чувство вины. Вот почему я так стараюсь изо дня в день, Гуава. Быть матерью непросто. На этом пути предстоит ошибаться, учиться и ошибаться вновь.

Когда твоя мама поняла, что мы не будем дожидаться Дата в следующей деревне, она не сдержала крика. Она умоляла меня вернуться за ним, но я не могла. Понимаешь, это было бы слишком опасно.

Глядя на Нгок, которая еле плелась за мной, и слыша ее всхлипы, я боялась, что она уже никогда меня не простит.

Если бы не Дат, мы не пережили бы следующие дни пути. Он спас нас ямсом, сладким картофелем, водой и коробком спичек. Мы разводили костры и поджаривали на них крабов или улиток.

Мы успели порядочно продвинуться к Ханою, когда Хань сильно отравилась. Ее мучительно рвало, а потом у нее началась диарея. Следом наступило сильное обезвоживание. Моя дочь поникла, как увядший лист. Я уже не осмеливалась давать ей воду, которая встречалась нам на пути, – понимала, что тогда ей станет еще хуже.

– Жди тут с Тхуаном и Сангом, – велела я Нгок. – Всем вместе идти опасно. – Мы сделали привал у тенистой рощицы неподалеку от бурливых ручейков и островков изумрудно-зеленых рисовых полей, по соседству с деревней.

– Куда ты ее уносишь? – Нгок крепче прижала Хань к себе.

– Ей нужно лекарство.

Я взвалила Хань на спину и пошла к деревне на ватных от страха ногах. А там, минуя ворота, свернула на узкую тропку. Заметив домик, стоявший на отшибе, я подобралась к воротам. И тут же увидела хозяйку – женщину моих лет. Она мыла какие-то овощи в пруду у своего дома. Над головой у нее желтели цветки дыни, напоминая стайку желтых бабочек.

– Сестра, помоги нам, – тихо попросила я.

Женщина подняла глаза и ахнула при виде Хань, бессильно опустившей голову мне на плечо. Она открыла ворота, взяла мою дочь на руки и отчитала меня, что я так поздно обратилась за помощью. В прохладе ее дома мы уложили Хань на бамбуковую кровать.

Дочка открыла рот, когда мы дали ей воды, но веки оставались сомкнутыми.

Мы сбили ей жар влажными компрессами. Женщина то и дело вдыхала сквозь сжатые зубы, точно и ее мучила боль. Она ласково взяла в ладони голову Хань.

– Где болит, солнышко?

Хань положила ее руки себе на живот, открыла глаза и слабо улыбнулась.

– У моей дочери отравление, сестра.

– Нужен имбирь. Чай из имбиря. – Женщина поспешила из комнаты.

– Сегодня нам везет, и совсем скоро тебе полегчает, – я поцеловала дочь в лоб. Женщина могла нас прогнать – и немудрено, ведь волосы у нас были всклокоченные, одежда – рваная, во взгляде читался животный голод, а тела пропитались запахом гниющей рыбы.

Я дала Хань еще воды.

– Спи, детка, – сказала я, и губы мои согрела колыбельная.

На стене комнаты я заметила поблекшую свадебную фотографию хозяйки дома и ее супруга; рядом висел их портрет поновее. Еще там было несколько дипломов – из них я узнала, что женщину зовут Тхао, она преподает дошколятам, а ее муж – чиновник.

Госпожа Тхао вернулась со свежими корнями имбиря. Я прошла за ней на уютную кухоньку. На глиняной стене висели потемневшие от сажи кастрюли и сковороды, а под ними лежал ворох рисовой соломы и стояли печурки – тоже из глины. Всё говорило о том, что госпожа Тхао любит порядок и умело управляется с хозяйством.

Мы почистили и нарезали имбирь. Госпожа Тхао зажгла печь, подбросила в огонь соломы, вскипятила воды, в которую бросила горсть риса.

– Каша Хань сейчас не помешает, – она покачала головой. – Вас, попрошаек, только деньги и волнуют. – Она зажгла вторую печурку, чтобы я пока поджарила на ней имбирь. – Некоторые матери даже не осознают своего счастья, – госпожа Тхао задержала взгляд на мерцающих языках пламени. – Я вот уже многие годы езжу по храмам и пагодам, была даже в Ароматной пагоде неподалеку от Ханоя… и всё жду благословения высших сил.

В голове у меня мгновенно поднялся ураган мыслей. Я понимала: я не смогу переправить в Ханой всех четырех ребятишек. Госпожа Тхао производила впечатление доброй женщины. Но можно ли снова оставить ребенка незнакомке?

Имбирь скользил по сковородке, а от его едкого запаха у меня аж глаза заслезились.

– Сестра, – пробормотала я, – я забыла на рынке наш мешок с вещами. Никто за ним не присматривает. Я так торопилась, что…

– Ну так сходи за ним.

И как только можно было солгать такой доброй женщине? Но разве могла я рассказать правду? В конце концов, ее муж был чиновником!

– Сестра, прошу, позаботься о моей дочке, пока меня не будет.

– Вот глупая! – рассмеялась госпожа Тхао. – Никуда я Хань не отпущу, пока она не выпьет мой чай и каши не поест!

Тем временем Хань, мой восьмилетний ангелочек, уже уснула в гостиной. Ее черты глубоко отпечатались в моей памяти: красивое округлое личико, длинные ресницы, румяные щечки. Я поймала губами ее выдох, и он наполнил мои легкие.

– До свидания, моя любовь. Я непременно вернусь за тобой.

Ворота громко захлопнулись у меня за спиной. Спрятавшись за кустом, я долго смотрела на дом, чтобы получше его запомнить. Я непременно должна была вернуться за своей дочкой. Вот только не знала когда, и от этого было больнее всего.

О, Гуава, как плакала твоя мама, когда я пришла. Санга и Тхуана она уложила спать в теньке.

– Так значит, ты всерьез взялась за дело, да? – прошипела она. – Выкидываешь нас одного за другим!

Правдивость ее слов полоснула меня острым ножом.

– Я вернусь за Датом и Хань, когда станет безопаснее. Ты же сама видела, как Хань разболелась. Ей нужна помощь. До Ханоя она бы не дотянула.

– Где ты ее бросила?

– Бросила? – я содрогнулась. – Она в надежных руках, Нгок. У бездетной учительницы…

– И сколько же ты велела Хань ждать, пока ты вернешься?

На этот вопрос я не смогла ответить.

– Видишь, ты нас и впрямь выбрасываешь. Раздаешь чужим людям, – Нгок опустила голову. Плечи ее задрожали. А когда она снова посмотрела на меня, в ее взгляде читалась ярость.

– Я тебя никогда не прощу, мама. Никогда не прощу, что ты так с нами поступила. Ни за что.

Нгок еще много дней и ночей со мной не разговаривала. Нас осталось всего четверо, но легче от этого не стало. У нас кончились спички, и теперь мы уже не могли разжигать костры. А голод и усталость сделались нашими вечными спутниками.

Как-то ночью я оставила спящих детей и подошла поближе к деревне. Дорогу мне освещала полная луна. Она же стала свидетельницей моей кражи. Я нашла грядки с арахисом и торопливо выдрала несколько растений.

С первым криком петуха я разбудила детей, и мы покинули место привала. Только когда солнце уже было в зените, я согласилась сделать передышку. Тхуан и Нгок аж глаза округлили от изумления, когда я достала из карманов горсти арахиса в скорлупе.

– Где ты это взяла? – спросила Нгок. Ее голос был точно музыка нового дня.

– Украла вчера ночью, – с улыбкой ответила я.

Она отвернулась и принялась ломать скорлупки и кормить Тхуана.

– Мам, а где братец Дат и сестра Хань? – спросил он.

– Мы скоро с ними увидимся. Они у моих друзей.

– Я к ним хочу! – вскричал Тхуан.

– Тсс. Мы скоро с ними увидимся, – повторила я и прижала сына к себе.

Я превращалась в плохую мать и превосходную лгунью, Гуава. Я видела кипучую злобу в глазах твоей матери, и мирилась с ней. Да, я заслуживала осуждения за то, как поступаю со своими детьми. Но я должна была их спасти.

Мы остановились на ночлег. Нгок тихо ела арахис, сидя поодаль от нас. Я больше не могла молить о прощении. Я знала, что это бесполезно.

В следующей деревне я украла немного маниока, но без костра нам пришлось есть его сырым, и после такого ужина нам стало плохо.

С тех пор мы стали перебиваться водой и дикими плодами, которые иногда встречались по пути. Еще мы ели молодые побеги риса и траву. Я твердила себе, что мы доберемся до Ханоя вместе. Меня как никогда переполняла решимость.

Но всё изменилось, когда Тхуан заболел.

Это была уже не диарея, а какой-то другой недуг. Он с ног до головы покрылся густой красной сыпью.

– Мама, у меня голова кружится, – пожаловался он. – Сестрица Нгок, помоги мне. Ой, как же ноги болят!

Я попыталась сбить ему жар водой. Ничего не вышло.

Отчетливо помню, как сидела в неведомой глуши с Тхуаном на руках. Он весь дрожал и был горячим-горячим.

Когда я попросила твою маму присмотреть за Сангом и ждать меня, она возражать не стала. А вместо этого подошла ко мне, забрала Тхуана у меня из рук, прижала к себе и сказала, что очень его любит. А потом отпустила меня.

Тхуан был легким, как перышко. Подхватив его на руки, я бежала к ближайшей деревне. Смогу ли я найти знахаря, думала я. Согласится ли он помочь за два цента, которые у меня остались?

В деревне не было ни деревьев, ни кустов. Прятаться тут было негде. Когда я вышла на грунтовую дорогу, моим глазам открылась суматоха, а в уши ударили угрожающие крики, улюлюканье и барабанный бой. Люди сновали кто куда. Земельная реформа была тут в самом разгаре.

Я надвинула пониже на лоб потрепанную шляпу и поспешила в центр деревни. Когда навстречу мне двинулась толпа, сердце тревожно заколотилось. Когда в руках у людей мелькнули увесистые дубины, я упала на колени у дороги и, прижав к себе сына, вытянула руки.

– Господа, смилуйтесь над нами! Мы очень голодны!

Осторожно выглянув из-под полей шляпы, я увидела в толпе женщину с кроличьими зубами. Торговка мясом! Я глазам своим не верила. Неужели она всё еще меня ищет? Много времени прошло, прежде чем я узнала, что наша деревня должна была стать образцовой по части проведения Земельной реформы. Важные чиновники планировали приехать туда из самого Ханоя, чтобы проинспектировать трибунал. Местные власти ожидали серьезные неприятности, если они не сумеют найти нас с Минем. Вот они и выслали за нами столько «охотников».

Торговка мясом вышагивала в толпе разъяренных мужчин и женщин и всматривалась в лица прохожих. Она вряд ли ожидала, что я – богатенькая землевладелица, которая прежде сидела в прохладном теньке и ела из золотых мисок, – превратилась в попрошайку, которая сидит у дороги с одним хворым ребятенком вместо шести здоровых.

Когда толпа прошла мимо, я встала на ноги. Свернув в переулок, подальше от людей, я наткнулась на старушку. Она так сильно горбилась, что верхняя часть тела была параллельна дороге. Старушка шла, опираясь на бамбуковую трость.

– Бабушка, – позвала я. – Мой сын очень болен. Подскажите, где найти знахаря? Молю!

Старушка повернула голову и взглянула на меня.

– А что с твоим мальчиком? – спросила она.

– Не знаю, бабушка. У него сильный жар и страшная сыпь.

Я опустила Тхуана пониже. Старушка положила ему на лоб морщинистую ладонь.

– И впрямь захворал сильно, – она нахмурилась. – Вот только у нас в деревне знахаря больше нет, увы. Его объявили богатым землевладельцем и казнили. Выстрелом в голову. Вот бедолага, такой ведь добряк был. – Она со вздохом отвернулась и продолжила путь, стуча тросточкой по дороге.

Почуяв сочувствие в ее голосе, я двинулась следом. Наконец старушка остановилась и покосилась на меня.

– Иди вон той тропой до конца, поверни налево, а следом направо. Там за деревом Бодхи будет деревенская пагода… отыщи там монахиню, у нее очень доброе сердце.

Я поблагодарила ее и поспешила по тропе.

Пагода и сама напоминала согбенную старушку. Крыша у нее была покрыта густым мхом, а саму постройку почти не было видно за сотнями корней, свисавших с огромного дерева Бодхи. Я подошла ближе, и меня мгновенно окутал аромат благовоний.

Меня встретила болтовня ребятишек. Некоторые из них сидели прямо на земле и играли камушками и палочками, некоторые жевали плоды зеленой гуавы, кто-то пинал мячик, набитый перьями.

В открытый дверной проем я увидела монахиню, которая стояла на коленях у большой статуи Будды. Ее негромкое бормотание и ритмичный звон деревянного колокольчика разливали кругом спокойствие. Я задержала взгляд на мочках ушей Будды – они были такими длинными, что касались плеч. Мама мне говорила, что своими ушами Будда слышит плач страждущих. Возможно, сегодня он услышит меня. Не выпуская Тхуана из рук, я опустилась на колени.

Дети побросали свои занятия и встали позади меня, перешептываясь. Монахиня тем временем подняла руку и позвонила в металлический колокольчик. Затем поклонилась Будде, коснувшись лбом пола.

– Монахиня Хиен, тут вас ищут! – крикнул кто-то из детей, как только она поднялась.

Монахиня направилась к нам.

– Nam Mô А Di Đà Phật, – поприветствовала она меня буддистской молитвой.

– Nam Mô А Di Đà Phật, – ответила я, пока она разглядывала наши с Тхуаном лица.

Монахиня повернулась к детям.

– Играйте дальше, милые мои, – велела она им, а меня потянула за руку. – Идемте, идемте со мной. – Мы поспешили к одной из боковых стен здания. Прошли садом, где росло множество овощей и цветов, и оказались в комнатке. Монахиня закрыла дверь и кивнула на кровать. Я уложила Тхуана. Он поморщился от боли.

Монахиня внимательно выслушала мой рассказ о болезни Тхуана и осмотрела его.

– Это лихорадка денге, – заключила она. – Опасная, если пациент мало пьет. Тут важно много отдыхать и хорошо питаться.

Я вспомнила, как много лет назад у нас в деревне случилась эпидемия денге. Среди умерших были и дети. Но сама я с этой болезнью никогда не сталкивалась. Мы всегда были очень осторожны с москитами.

– Я принесу ему попить. – Монахиня встала и прикрыла за собой дверь.

Я принялась растирать Тхуану ноги и руки, успокаивая его своим голосом.

Вскоре монахиня Хиен вернулась, но не одна. С ней был мальчик. Она кивнула на миску с коричневой жидкостью, которую тот держал в руках.

– Это сок жареных рисовых зерен, – пояснила монахиня. – Еще я добавила немного соли. Лок напоит вашего мальчика.

Пока я бормотала благодарности, монахиня отвела меня в самый темный уголок комнаты.

– Вы же Зьеу Лан, верно? – спросила она.

Сердце мое подскочило к самому горлу.

– Тут вас кое-кто искал. Говорили, что вы эксплуатируете бедных крестьян и должны заплатить за это кровью.

– Госпожа… как же вы узнали, что это я? – невольно выпалила я.

– Ха! – глаза монахини блеснули. – Это несложно. Акцент, характерный для центрального региона. Длинные волосы. Белые зубы. Беженка с детьми. – Тут она задала вопрос, от которого мой страх только усилился. – Зьеу Лан, а где же остальные ваши дети? Куда они делись?

Тут послышался еще один голос, и я замерла, как вкопанная.

– Я здесь. Я ее дочь.

Я обернулась и увидела твою маму, Гуава. Она стояла у порога с Сангом на руках, и полуденное солнце очерчивало ее тонкий силуэт.

– Нгок, ты что тут делаешь? – я шагнула к ней.

– Я должна была найти своего брата, – она направилась к кровати. – Тхуан, я здесь. Я тебя не брошу.

Санг с плачем потянулся ко мне. Я взяла его на руки и прижала к груди. Как же поступит монахиня? Неужели пожалуется и нас арестуют?

– Лок, ты просто чудо, спасибо тебе, – сказала мальчику монахиня Хиен. – Иди посиди под деревом Бодхи. Если к нам снова заявятся те злые люди, сразу сообщи мне, хорошо?

Лок поклонился и вышел из комнаты.

Санг впился мне в грудь своими крошечными зубками. Я поморщилась.

Монахиня закрыла дверь и повернулась ко мне.

– Слушайте. Мне жаль, но вам придется уйти.

– Госпожа, те люди лгут. Пожалуйста, поверьте, нас оклеветали. Мы с братом трудились в поте лица. Мы давали крестьянам работу и щедро за нее платили. Я не понимаю, за что нас наказывают.

Монахиня вздохнула.

– В этой деревне тоже творятся страшные вещи, но я не могу вам помочь. Вы навлечете беду на ребятишек, которые тут живут.

– Да, госпожа, я понимаю…

Нгок взяла миску и стала поить Тхуана.

– Сестра, у тебя не найдется чего-нибудь поесть? – спросил Тхуан. – Умираю с голоду.

– Увы, нет, братец, – ответила Нгок.

Монахиня уставилась на меня.

– Госпожа, – умоляющим голосом продолжила я, – Земельная реформа ударила по нашей семье три недели назад. Моего брата убили, а старшего сына арестовали. Нам пришлось бежать – другого выбора не было. У нас нет ни денег, ни еды.

Монахиня закрыла глаза и снова вздохнула.

– Кажется, у меня оставалось немного супа.

Выяснилось, что у монахини Хиен есть не только суп. Еще она принесла нам риса и рыбного соуса. Пока Нгок, Тхуан и Санг жадно ели, я стояла рядом с ней и сквозь приоткрытую дверь смотрела на дорогу, ведущую к пагоде.

– Госпожа, можно я перед уходом кое-что у вас спрошу? – прошептала я.

– Да, конечно.

– Всё, что со мной случилось… это судьба? Я раньше в это не верила, но когда-то предсказатель напророчил, что я буду побираться в далеком городе.

Монахиня Хиен взяла меня за руки и внимательно осмотрела ладони. Потом кивнула.

– Вам надо добраться до большого города, чтобы изменить свою судьбу. Но звезда, которая пророчит вам будущее, слегка сместилась, и потому вы найдете способ заработать на жизнь. Вам уже не придется побираться, но… уж не знаю, далеко ли вы уйдете с вашей троицей, – она поглядела на детей. – Все крупные города неблизко. К тому же вас ждет еще много испытаний, Зьеу Лан. Вам стоит быть осторожнее.

– Госпожа… как думаете… Тхуан оправится от денге?

– Если будет отдыхать и есть вдоволь, то встанет на ноги уже через несколько дней.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. А потом с трудом выговорила:

– А ребятишки во дворе… они же под вашей опекой, госпожа?

– Да, это сироты – либо же те, кого бросили родители. Если бы не они, нашу пагоду сожгли бы.

– Госпожа, а можно Тхуан…

– Нет-нет, у меня и так слишком много голодных ртов. Вам надо идти, пока… – монахиня опустила голову. А когда снова ее подняла, вдруг спросила: – Тхуану, поди, еще десяти нет?

– Ему в этом году восемь исполняется, госпожа.

– Что ж, ладно, пускай остается. В конце концов, мы, буддисты, должны помогать беспомощным.

– Госпожа, а можно и мне остаться? – Нгок поднялась. – Я буду делать всё, что скажете. Буду приглядывать за малышами.

– Нет, это невозможно, – монахиня Хиен взмахнула руками. – Помощников тут быть не должно. И детишек старше десяти. Иначе нас закроют…

Я подошла к Тхуану. Он широко распахнул глаза. По ввалившимся щекам бежали слезы.

– Мама, ты ведь и с братцем Датом и Хань так поступила? Ты и их бросила? – Он наконец всё понял.

Я прижала его к себе.

– Сынок, в мире сейчас неспокойно. А тут ты будешь в безопасности. Я должна найти нам дом. Я вернусь при первой же возможности и заберу тебя, обещаю.

– Тхуан, будь умницей, отпусти маму. Тут у тебя будет вдоволь еды и полно друзей, с которыми можно будет играть, – сказала монахиня.

– Сестрица, ты же вернешься за мной? – Тхуан схватил Нгок за руки.

– Да, клянусь, – она нагнулась и обняла его.

Прижимая к себе Санга, я поклонилась монахине Хиен.

– Я вам жизнью обязана.

– Берегите себя. Возвращайтесь, как станет поспокойнее.

– Непременно, госпожа. Непременно.

* * *

И вот мы снова отправились в путь. Санг спал у меня на руках, Нгок плелась позади.

– Иди-иди. Я тебе не нужна, – процедила она, когда я остановилась, чтобы ее подождать.

– Доченька, ну не надо так. Доберемся до Ханоя вместе.

– С чего мне тебе верить? Ты говорила, что глаз с нас не спустишь, и что в итоге?

– Мне очень жаль, – прошептала я. – Но у меня нет выбора.

– А вот и есть, – она топнула. – у каждой матери есть выбор. Каждая мать должна заботиться о своих детях.

Слезы затуманили мне глаза.

– Да, я провинилась. Но я всё исправлю. В Ханое будут десятки тысяч таких, как мы. Там мы сможем начать жизнь заново.

– Что ж, надейся. – Нгок обогнала меня.

– Погоди. Скажи, что мне делать?

– Ты же у нас умная. И сама всегда знаешь, что делать, мама.

С этими словами она зашагала вперед.

Я петляла за ней извилистыми тропками. Выискивала в хитросплетениях мыслей слова, чтобы извиниться перед дочерью, но они никак не шли на ум. Осознание, что я и впрямь бросаю своих детей, одного за другим, что я худшая мать на свете, въелось в меня глубоко-глубоко, впиталось в самые кости. Я не знала, что ждет нас дальше, но понимала одно: возможно, мои дети никогда меня не простят.

Вскоре Нгок свернула и исчезла за густой зеленой изгородью. Я заглянула за нее и увидела ее на коленях посреди чьего-то двора. Там играли ребятишки – их было пять-шесть, – они кидали камушки и пытались попасть по ним деревянными колотушками. Помнишь, Гуава, как ловко твоя мама всегда справлялась с этой игрой? Она с юных лет в ней поднаторела. А теперь завораживала своими умениями малышей.

Позади Нгок возвышался дом с тонкими бамбуковыми стенами и крышей из рисовой соломы. Типичный крестьянский дом, где живет небогатая, но и не слишком бедная семья. В дверном проеме появилась женщина с маленьким ребенком на руках.

Я пригнулась, чтобы она меня не заметила.

– Мама! – заголосили дети. – У нас тут новая подружка! Она так здорово играет!

Я услышала вежливое приветствие Нгок и щелчки камней по палочкам – она ловко отбила их все. Дети заулюлюкали и захлопали в ладоши.

– Откуда ты? – спросила женщина.

– Мои родители умерли в прошлом году, тетенька. Я теперь странствую, ищу работу.

– Бедняжка. Выходит, у тебя нет дома? – спросила девочка из группки детей.

– Сейчас нет.

– Мам, можно она останется с нами? Ну пожалуйста! – взмолился мальчик.

– Вот еще глупости, сынок, – отчитала его женщина. – Нам и самим есть нечего. Не можем мы никого нанять.

– Я буду делиться с ней своим рисом! – вызвалась девочка.

– И я! И я! – вторили другие ребятишки.

– Я могу прикинуться вашей дальней родственницей, приехавшей в гости, – предложила Нгок. – Пожалуйста, тетушка. Я честная и работящая. Давайте я помогу вам присматривать за детьми. Я могу готовить и убираться. И рис сажать умею. Я буду делать всё, что скажете. Мне нужна только еда и местечко для сна.

– Хм-м-м, даже не знаю… мне надо сперва у мужа спросить.

– Папа согласится! Он вечно жалуется, что работы слишком много! – сказал мальчик.

– Я могу научить ваших детей читать и писать, – добавила Нгок. – Родители отправляли меня в лучшую школу. У меня даже частный преподаватель был. – В этих словах не было и капли лжи, и, произнеся их, Нгок расплакалась.

– Мама, мама, ну пожалуйста, разреши ей остаться! – взмолились детишки.

Когда я подняла голову и заглянула за изгородь, дочери там уже не было. Все ушли, оставив после себя лишь пустой двор.