Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Его слова прозвучали искренне и хлестнули по мне сильнее любой плети. Злой Дух убил мою мать. Кровь за кровь.

– Меня зовут Хай. Твой брат Конг меня знает, – Хай осторожно влил воду мне в рот. – Мне жаль, что я раньше не подоспел. Клянусь, я найду достойное место для могилы твоей мамы. – Он достал что-то из-под рубашки. Кукурузные початки. Так вот почему у него так топорщился живот! Пока он рассовывал кукурузу мне по карманам, я кое о чем вспомнила. И мучительно вскрикнула.

– Зьеу Лан, что такое?

– Дядя… у моей мамы в кармане был кулон с рубином на золотой цепочке. Если бы я вспомнила про него и предложила Злому Духу…

– Думаешь, это бы ее спасло? – господин Хай покачал головой. – Если так, то ты совсем не знаешь Злого Духа. Это дьявол во плоти. Да и потом, разве он оставил тебе время на размышления? – Он кивнул на тропу справа от меня. – Она выведет тебя к дому. Поспеши!

Я нетвердым шагом пошла вперед, а господин Хай исчез за деревьями. Надо запомнить, как его зовут, подумала я. Хай значит «океан» – превосходное имя для человека, чье сочувствие не знает границ.

Уж не знаю, как я выбралась из лесу и сколько времени занял у меня путь до дома, но точно знаю, что господин Хай спас твою маму и дядей, Гуава. Початков, которые он мне дал, хватило на две недели, а потом в деревню приехал добрый католический священник и привез немного еды. А затем партизаны Вьетминя помогли нам захватить японские и французские рисовые хранилища.

Но для многих помощь подоспела слишком поздно. Великий голод забрал с собой половину жителей провинции Виньфук. Многие семьи остались без продолжателей рода.

Голод отнял у меня огромную часть моей жизни. Он лишил меня не только мамы, но и Чинь, моей невестки.

О Гуава! Я прежде думала, что наша судьба – в наших руках, но мне пришлось узнать, что в годы войны мирные жители – это просто листья, что тысячами и миллионами падают с деревьев в разгул единственной грозы.

Долгие месяцы после маминой гибели, стоило мне только уснуть, я каждый раз видела ее, лежащую ничком на растрескавшейся земле. Я просыпалась с криком и всякий раз просила прощения за то, что не сумела ее спасти. Мне тогда было двадцать пять, и оба моих родителя погибли у меня на глазах.

После Великого голода господин Хай навестил нас. Я упала перед ним на колени в знак благодарности. Он отвел нас с Конгом, Хунгом и госпожой Ту к маминой могиле. Он похоронил ее у кромки леса Намдан, где весь год цвели дикие цветы.

Господин Хай сказал, что прощупал мамины карманы, прочесал землю рядом, но кулон так и не нашел. С его помощью мы повторили маршрут, которым мы с мамой добрались до кукурузного поля. По дороге мы заглядывали под кусты и упавшую листву в надежде отыскать великолепное украшение. Но напрасно. За это время там много кто побывал, чтобы забрать и похоронить мертвых. Каждый мог найти нашу семейную драгоценность и прикарманить ее.

О Гуава, как жаль, что я не могу передать тебе прабабушкин кулон. Он был наследием семейства Чан.

Мы отплатили господину Хаю за помощь, подарив ему кусочек нашего поля. Он попытался отказаться, но мы не приняли возражений. Если в деревне и можно было кому-то доверять, то только этому человеку, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти наши. Спустя долгие годы, когда мы возродили семейное дело, господин Хай стал надзирать за нашими работниками.

Я знала, что господин Хай добр и отважен, но даже не догадывалась, что однажды он спасет нас еще раз.

Тебе, наверное, интересно, что стало со Злым Духом. Когда я вернулась домой с кукурузного поля, Хунг и Конг заточили ножи и пошли искать Духа. Тот оказался у себя дома – один и вусмерть пьян. Вел он себя как безумец – стал подстрекать Хунга и Конга к тому, чтобы те его убили. Сказал, что мама умерла от голода. Заявил, что про кулон ничего не знает. Хунг и Конг легко могли бы его зарезать, но они ушли. Потому что сердца у них были добрее, чем у него. Впрочем, после Великого голода Злой Дух уже никому навредить не мог. Он вечно пил, говорил сам с собой и о чем-то плакал. Может, души всех тех, кого он погубил, вернулись, чтобы его покарать. Gieo gió gặt bão – тот, кто сеет ветер, пожинает бурю.

В 1946-м, спустя год после маминой смерти, Злой Дух исчез. Поговаривали, что он вместе с женой и младшей дочкой перебрался в центральную часть страны, в деревню, где выросла его супруга. А мне было плевать, куда он делся, – я просто радовалась, что он уехал. Спустя годы, когда я стала буддисткой, я узнала, что надо прощать людям зло, которое они тебе сделали, но Злого Духа я простить не могу, Гуава. Я даже не хочу дышать с этим мерзавцем одним воздухом.

В последующие годы мы усердно трудились. Мы с Конгом задействовали все умения, которые нам передали родители. Мы стали выращивать самые ходовые культуры. Мы копили и вкладывали. Мы закопали по всему саду банки с провизией, чтобы уже никогда не знать голода. Спустя время наше семейное дело расцвело. Стойла снова наполнились животными, на полях зазеленели самые разные овощи и рис.

Моя любовь к твоему дедушке тоже цвела пышным цветом. В год Свиньи – 1947-й – я родила твоего дядю Тхуана, а потом, в 1948-м, в год Мыши, – твою тетю Хань. В тот год мне исполнилось двадцать девять, к этому возрасту высшие силы подарили мне уже пятерых ребятишек, и я хотела еще.

Отчетливо помню то лето, когда родилась Хань. Стояла жаркая влажная погода. Воздух полнился песнями цикад. По вьетнамской традиции nằm ổ мне нужно было целый месяц соблюдать постельный режим. Под кроватью у меня постоянно стояло ведро с горячими углями. Они должны были отпугивать злых духов, но из-за них в комнате было невыносимо жарко. Всё тело у меня зудело и пропиталось зловонием, но мыться (и мыть голову) строго-настрого запрещалось.

Спустя три недели у меня лопнуло терпение. Как-то утром, покормив Хань грудью и уложив ее спать, я обмотала шею платком и выскользнула из комнаты. Жадно глотнув свежего воздуха, я прошлась по коридору мимо спальни брата. Заглянула в гостиную, где поблескивала новая мебель, отыскала взглядом родителей – их портреты стояли на высоком алтаре, за тарелочкой с благовониями.

– Вот это да! – услышала я детский голос, а следом ритмичный глухой стук – кто-то старательно пинал мячик, набитый перьями. Нгок, Минь и Дат хором считали удары: một trăm bảy mươi mốt. Сто семьдесят один! Неужели можно подбросить мячик столько раз, не уронив? Я расправила плечи, поклонилась алтарю и вышла во двор. Сощурившись, я разглядела детей, выстроившихся кругом.

Минь был одет в шорты, а на голой груди поблескивали капельки пота. Он балансировал на одной ноге, а другой подкидывал мячик. Мой брат Конг набрал лучших перьев и набил ими резиновую оболочку – так и получился мячик. К моим детям он относился как к своим собственным.

Мячик полетел вниз, Минь поднял ногу повыше и снова отправил его в воздух. Тот весело стукнул и снова взмыл в небеса.

– Какой ты молодец! – похвалила я. Дети обернулись. Минь уронил мячик, и через мгновение все бросились ко мне.

– Мама! Мама! – голосили они, облепив меня.

Я присела на корточки и стала вытирать с их лиц капельки пота.

– Играйте в теньке. – Я отвела их в тень дерева лонган.

– Мам, а почему ты на улицу вышла? – Нгок смерила меня удивленным взглядом. – Бабушка Ту сказала, что тебе нельзя выходить из спальни!

Я не сдержала смеха. Гуава, даже в юные годы твоя мама была той еще острой перчинкой – bé hạt tiêu.

Пойду тогда спрошу разрешения! – Я поспешила через двор и нырнула в прохладу комнаты госпожи Ту.

– Dì Tú ơi![31]31
  Тетя Ту! (вьет.).


[Закрыть] – позвала я. Она сидела на соломенном коврике с Тхуаном на руках.

– Что ты тут делаешь? – нахмурилась госпожа Ту.

– Мама! – залепетал Тхуан и потянулся ко мне.

– Мама тут, с тобой! – заворковала я, взяв его на руки. Ему был всего годик, и со своим пушистым хохолком темных волос он выглядел ужасно мило. Папа постриг его в традиционном стиле trái đào.

– Ты чего из спальни вышла? Еще заболеешь!

– Я там уже три недели сижу, тетушка. – Я пощекотала Тхуану шею кончиком носа. Он захихикал.

Госпожа Ту подошла к большому деревянному сундуку, в котором дозревали плоды из нашего сада. Там легко можно было найти ароматную желтую хурму, папайю, алеющую под слоями джутовых мешков, и плоды сахарного яблока, раскрытые, точно цветы.

Госпожа Ту достала золотисто-желтый банан и вернулась на коврик. Тхуан слез с моих рук и забрался к ней на колени. Она со смехом очистила ему фрукт. Тхуан вцепился в банан обеими ручками и стал жевать.

– Как вкусно пахнет! – я умоляюще взглянула на тетушку.

– Ты же сама знаешь: нельзя тебе пока свежие фрукты. Рано еще. Иди к себе в комнату. – Она поднялась. – Я принесу тебе суп из черной курятины с травами.

Черная курятина с травами? Опять? Этот самый суп должен был восстановить мои силы. Сперва он казался вкусным, но от вареных листьев полыни, которые в нем плавали, меня уже тошнило. Я содрогнулась.

Но спорить я не стала, только проводила взглядом госпожу Ту, пересекшую комнату. В отличие от моих ребятишек, она от голода так и не оправилась. Почти все волосы у нее выпали. Если бы не она, дела наши шли бы куда хуже.

Она вернулась с рубашкой и велела мне ее надеть. Потом расправила длинные рукава так, чтобы они закрывали все руки, до самых кончиков пальцев. Закрыла мне толстым платком шею, уши и голову и покрутила. Удостоверившись, что теперь никакие злые духи мне не страшны, ведь всё мое тело закрыто, она нежно вывела меня из своей комнаты.

Проходя мимо бокового садика, я заметила согнутые спины. Мой муж и брат болтали, возделывая квадратную грядку с рисом. Наступил посевной сезон, и они превратили часть нашего сада в место для выращивания рисовой рассады.

Дети пробежали мимо меня.

– Мам, хочешь зеленую гуаву? – спросил Минь.

– Да, пожалуйста! – Мой рот наполнился слюной, хотя я понимала, что угощение нужно будет спрятать от госпожи Ту.

Дети врассыпную обежали кухню и устремились к густой изгороди в задней части сада, а потом пробрались через тайную прореху в ней на участок, подаренный моими родителями госпоже Ту. Они предложили ей построить на нем дом, но та решила засадить его плодовыми деревьями.

Во дворе я чувствовала себя точно в уютной колыбели. Утро уже вступило в свои права, и по небу катился огненный шар солнца. Мимо наших ворот проехала телега, запряженная быком. В деревне вокруг кипела жизнь. Я вдохнула ее полной грудью.

ПАПИН ПОДАРОК

Ханой, 1975

– Не спешите! Потерпите немного! – со смехом сказала я и, легонько оттолкнув Черное Пятнышко и Розовый Носик, насыпала поросятам в корыто отрубей, смешанных с рубленым водяным шпинатом. Животные закопали рыльца в еду и стали громко чавкать, водя хвостиками.

– Хыонг, ты дома? Есть кто дома? – крикнул чей-то голос. Я вытерла руки о штаны, побежала к двери и распахнула ее. На пороге стояла в лучах солнца стройная тетушка Зюйен. – Как ты выросла! – воскликнула она и просияла. – Невероятно! Такая красавица, и, кажется, пополнела!

– Рада тебя видеть, тетушка! – ответила я, радуясь, что она назвала меня пополневшей. Все, кого я только знала, пытались набрать вес, но как его наберешь, когда еды не хватает?

Я выдвинула стул для тетушки Зюйен в столовой и поспешила на кухню. С ее приходом во мне вспыхнуло такое чувство, будто это папа вернулся домой. Тетушка Зюйен была его единственной сестрой. Их родители умерли молодыми. Папе с сестрой приходилось работать с юности, чтобы помогать друг другу.

Когда я принесла в столовую чайник с зеленым чаем, тетушка стояла перед алтарем дяди Тхуана с палочками благовоний в руках. Она молча поклонилась ему. Не успела бабуля разобрать алтарь, как тайна раскрылась: мамин друг проходил мимо нашего дома, когда бабули не было, и выразил маме соболезнования ее потере.

Никогда не забуду, как долго она плакала, прижимая к груди одежду своего брата. Гордиться тут нечем, но тогда мне казалось, что все реки ее слез утекли к душе дяди Тхуана, а мне, ее дочери, ни капельки не осталось.

Тетя Зюйен опустилась за стол.

– Твоей маме не стало получше? Она дома?

Я кивнула, стараясь не разлить чай.

– Мама… наверное, спит, – я кивнула на родительскую комнату.

Тетушка покосилась на часы.

– Попробую еще разок с ней поговорить. – Она осушила чашку и понесла поднос в комнату.

Интересно, подумала я, как скоро тетя выйдет из маминой спальни с печатью разочарования на лице. Мама разочаровывала всех своих гостей, включая даже младшую сестру. Бедная тетушка Хань, которая приехала к нам аж из провинции Тханьхоа, только чтобы ее повидать!

Я попыталась читать учебники, но слова казались пустыми и бесцветными. Надо было потихоньку возвращаться в школу, пока меня не выгнали. Дверь в мамину комнату всё не открывалась. Сделав вид, будто подметаю пол, я на цыпочках подошла к ней и прижалась ухом к дереву. До меня донеслось негромкое бормотание, которое то и дело прерывали всхлипы. Мамин голос. Я зажмурилась и навострила уши, но слова таяли в воздухе, и я не успевала их разобрать.

Часы пробили одиннадцать раз. Я разожгла огонь в угольной печи, чтобы вскипятить воду для шпинатного супа. Я поставила тушиться пару кефалей с рыбным соусом, чили и черным перцем в глиняном горшке. Во второй горшок засыпала рис и тщательно его промыла от всяких вредителей. Обычно я смешивала маис, маниок или сладкий картофель с рисом, чтобы получилось посытнее, но сегодня к нам пришел особый гость. А значит, к обеду лучше подать рис безо всяких примесей. Я надеялась, что угощение порадует тетушку Зюйен. Ей сейчас несладко. Она работает на швейной фабрике, и платят ей продуктовыми талонами. Ее муж, как и мой папа с дядями, ушел на фронт. Живет она у Красной реки и растит двух маленьких детей.

Приближался полдень. В горшке негромко кипела рыбная подливка. В воздухе разлился такой аппетитный аромат, что я аж язык высунула, чтобы его слизнуть. Попробовала суп. Он оказался таким вкусным, что я зачерпнула вторую ложку. Покосившись на дверь маминой спальни, потянулась к горшку с рисом. Всего одну ложечку!

Отправила рис в рот, но не успела его прожевать, как услышала щелчок входной двери.

– Хыонг, я дома! – крикнула бабуля. Я проглотила рис так быстро, что он обжег мне горло. Бросив ложку в угол кухни, я утерла рот рукавом рубашки.

– Обед готов? Умираю с голоду! – Бабуля закатила велосипед в дом.

Я изобразила улыбку и кивнула на спальню.

– К нам зашла тетушка Зюйен. Разговаривает с мамой.

Бабуля поднесла палец к губам.

– Не будем им мешать.

Я поставила на стол тарелки и достала палочки. Мама заговорила, значит, ей, наверное, легче. Я представляла, как за обедом случится счастливое воссоединение: я сяду рядом с мамой, она похвалит мою стряпню, а потом ласково попросит больше о ней не переживать и возвращаться в школу.

Но когда тетушка Зюйен и мама пришли к столу, воцарилась гнетущая тишина. Бабуля попыталась поддержать разговор и стала расспрашивать тетушку Зюйен о работе.

– Нам приходится соблюдать норму выработки, – со вздохом пожаловалась тетушка. – Одежда валяется на складах, а мы всё равно работаем. Хотя продать ее невозможно.

– Государство хочет контролировать экономику, но куда там. – Бабуля подложила рыбу в тарелку к тетушке Зюйен. – Медицинская система тоже страдает. Я тут недавно была у приятельницы в больнице Бать Май, там столько народу! Врачей на всех не хватает. – Она посмотрела на маму. – Встретила твоих коллег, Нгок, они сказали, что очень тебя ждут.

– Это потому что они обожают лгать, – резко ответила мама. Я даже опешила.

На мгновение воцарилась тишина.

– Доченька, они за тебя переживают. Как и все мы. Мы хотим тебе помочь, чтобы тебе поскорее стало лучше.

– Лучше? – мама рассмеялась. Глаза у нее покраснели. – Будь я такой же сильной, как ты, конечно, мне стало бы лучше. А помнишь, как ты сбежала из своей чертовой деревни и бросила нас?

– Не говори так, Нгок. Это было давным-давно. И у меня не было выбора. – у бабули задрожали губы.

– Был выбор. У каждой матери он есть!

Никогда прежде я не видела маму такой злой!

– Сестра Нгок… – тетушка потянулась к маминой руке.

– Нет, ты не понимаешь. Если бы мама не сбежала, возможно, все мои братья остались бы в живых. Тхуан погиб. Дат и Санг, возможно, уже не вернутся. Брат Тхуан погиб! Он мертв! – Слезы задрожали у нее на щеках.

– Доченька, мне очень жаль, – прошептала бабуля. – Скажи, что мне сделать, чтобы тебя утешить?

– Да ничего мне от тебя не надо, – мама закрыла лицо руками. – Ничего! Я раздавлена. Запятнана и раздавлена. Никто меня уже не отмоет.

Я уставилась на маму. Невозможно было понять, о чем она говорит.

– Нгок, – бабуля поставила тарелку и положила палочки. – Ты пережила страшные события. Позволь мне…

– Если хочешь помочь, расскажи, как у тебя это всё получается, – гневно ответила мама. – Как ты можешь жить дальше? Как тебе только кусок в горло лезет, когда Тхуан лежит бездыханный в могиле?

– Хватит! – бабуля с такой силой ударила по столу, что тот зашатался. – Ты и не представляешь, как больно, когда у тебя погибает сын.

– О, еще как представляю. Прекрасно представляю, потому и не могу понять, почему ты так спокойненько сидишь за столом и обедаешь.

– Да хватит вам ссориться! – вскрикнула я. – Хватит!

Я сидела у себя за столом и плакала, когда ко мне подошла тетушка Зюйен.

– Мне жаль, что я разворошила столько болезненных чувств. Твоей маме… нужно время.

– Что с ней случилось, тетушка? Что она тебе рассказала?

Тетушка Зюйен утерла мне слезы тыльной стороной ладони.

– Милая, однажды ты всё поймешь… Я могу сказать тебе только, что как врач твоя мама спасла множество жизней. Она работала в полевых госпиталях на тропе Хо Ши Мина. Оперировала солдат, порой даже без наркоза. И везде искала твоего отца и дядей, увы, безуспешно.

– Что еще она рассказала? Как она стала такой?

– Ох, Хыонг, война… она ужасней, чем мы можем представить.

– Она кого-то убила?

– Что? Почему ты так говоришь?

– Она во сне плакала из-за какого-то ребенка. А однажды сказала, что убила его.

– Глупости… Это просто кошмарный сон. – Тетушка Зюйен покачала головой. – Поверь, твоя мама – прекрасный человек.

– Ты с ней не один час говорила! Пожалуйста, расскажи, что она тебе сказала!

– Пускай твоя мама сама поделится с тобой своей историей, когда ты повзрослеешь, Хыонг. Но что бы ни случилось, помни, что она очень, очень тебя любит. И переживает за тебя сильнее, чем ты думаешь. И очень благодарна, что ты так о ней заботишься.

– Неужто она заметила?

– Конечно. – Тетушка прикусила губу. – Она… просила тебе кое-что сказать.

– А ей самой кто мешает?

Тетя коснулась моей руки.

– Хыонг, твоя мама хочет немного пожить у меня. Ей нужно время, чтобы…

– Она снова меня бросает? – Я встала из-за стола.

– Хыонг, не стоит так думать! Твоей маме нужна помощь. И я могу ее оказать. Дома у меня тесновато, зато мы сможем подолгу гулять у реки. На природе ей станет лучше.

Я отвернулась. Мама доверила свои тайны тетушке Зюйен, а не мне. Я у нее доверия не вызывала. Я была недостаточно хорошей дочерью в ее глазах.

Когда мама с тетушкой Зюйен ушли, я отправилась на задний дворик с «Маленьким домиком в больших лесах». Как же повезло этой американской девчонке, что она всегда может опереться на родителей! Они для нее как якорь, а вот моих унесло течением далеко-далеко. Я добралась до последней страницы, где Лора уютно устроилась у себя в кровати рядом с мамой, которая вязала в кресле-качалке под музыку и пение папы, наполнившие радостью их милый домик.

Я стиснула зубы, выдрала последнюю страницу из книжки и разорвала ее в клочья. Мне казалось, что месть принесет мне успокоение, но стоило обрывкам бумаги мертвыми бабочками упасть к моим ногам, как из глаз хлынули слезы.

Я вернулась за парту. Учиться было трудно, и я то и дело заваливала контрольные. Бабуля была в ужасе от моих оценок, но меня это не волновало. Это ведь она прогнала маму из дома.

Бабуля стала тихой и задумчивой. Мамины слова сильно ее ранили. Она столько заботилась обо мне, а теперь пришло время в знак благодарности ее утешить, но я не могла себя заставить, опасаясь, что тем самым предам маму. Хотя той было на меня наплевать. Всякий раз, когда я приносила ей корзины с едой от бабушки, она смотрела на меня такими пустыми глазами, что я уже и сама начала сомневаться, а моя ли мать передо мной.

Я попыталась еще разок поговорить с тетушкой Зюйен, но та ничего нового мне не рассказала. Только твердила, что маме нужно время и что скоро она поправится.

30 апреля 1975 года пришли вести о том, что Северная армия взяла Сайгон. Люди тотчас высыпали из своих домов. Противостояние с Америкой наконец завершилось. Вьетнам объединился. Север и Юг снова стали одним народом. Все пели, танцевали, размахивая флагом. Этот самый флаг, алый, точно пламя, с желтой звездой по центру, реял на каждой улице, на каждой дороге, в извилистых проулках. Из динамиков доносились речи и песни, восхваляющие героизм армии Северного Вьетнама, прославляющие тех, кто победил американцев и их Южный режим.

Оглядываясь назад, я жалею о том, что недооценивала значимость этого дня. Он положил конец кровопролитию, которое захлестнуло нашу страну почти на двадцать лет, погубило более трех миллионов человек и покалечило, травмировало и лишило дома еще миллионы. Как-то мне попалась статья, где говорилось о том, сколько бомб было сброшено на страну во время той войны, и это число потрясло меня: семь миллионов тонн.

Но мы с бабулей окончание войны не праздновали. Для нас мир мог наступить только тогда, когда все, кто нам дорог, вернутся домой. Только у нас одних во всем районе над входной дверью не висел красный флаг. Бабуля преклонила колени у семейного алтаря, ритмично постукивая деревянной палочкой по своему колокольчику для молитв. Я стояла рядом, закрыв глаза и сложив руки перед собой. Я молилась о том, чтобы мой папа, дядя Дат и дядя Санг вернулись домой и чтобы дух войны не сопровождал их.

Следующие дни бабуля провела дома, хотя меня выпроваживала в школу. Она не считалась с затратами и готовила разнообразные угощения, готовясь устроить пир в честь возвращения наших близких.

Ровно через неделю после Дня объединения я встала пораньше и помолилась вместе с бабулей. Пока она готовила завтрак – снова роскошный, на всякий случай, – я взяла два пустых железных ведра и пошла на улицу. По пути мне встретилась госпожа Нян – она делала зарядку у себя во дворе.

У колодца сидели на корточках несколько женщин – они стирали в ведрах одежду. Я прошла мимо них, к насосу.

– Вон какой-то солдат домой идет! – зашептали у меня за спиной.

Я обернулась. По соседской лужайке шел худощавый человек того же телосложения и роста, что мой папа.

– Так на моего брата похож! – воскликнул кто-то.

Вокруг меня загремели ведра – женщины побросали стирку и побежали к солдату. Я тоже, но слишком медленно. Когда я подоспела к мужчине, его уже облепила толпа.

– Chú Sáng, chú Sáng về rồi![32]32
  Дядя Санг, дядя Санг вернулся! (вьет.).


[Закрыть] – возликовал детский голос. Мой дядя Санг вернулся домой!

– Chào các bác, các cô, các cháu! – воскликнул дядя Санг, приветствуя мужчин, женщин и детей вокруг.

– Как же повезло твоей матушке, Санг! – господин Тунг похлопал солдата по плечу.

Госпожа Тхыонг, уже немолодая женщина, вцепилась дяде Сангу в руку.

– А ты не видел моих сыновей, Тханга и Лоя?

Тот покачал головой.

– Война кончилась, так что они скоро вернутся.

– Надеюсь… – Госпожа Тхыонг отвернулась, вытирая слезы.

– А вот и твоя племянница Хыонг! – кто-то вытолкнул меня вперед, и я нырнула в дядины объятия.

– Гляди-ка, ты уже почти с меня ростом! – сказал дядя, а я сделала глубокий вдох, стараясь сдержать слезы. Дядя Санг вернулся, и это вовсе не сон! А значит, скоро и папа с дядей Датом тоже вернутся, и всё наладится.

– И как тебе только в голову пришла такая глупость?! – Я сидела рядом с бабулей, а дядя Санг нервно расхаживал по гостиной и отчитывал ее. Шаги его были тяжелыми и громкими, и подошвы поскрипывали. Он поднял ногу, и свиньи испуганно разбежались. – Поверить не могу, что ты бросила преподавание ради торговли!

– Сынок, успокойся. Я ничего плохого не делаю, – бабуля налила ему чаю.

– Ничего плохого? – Дядя подошел к ней и склонился к ее уху. – Я вступил в партию. Моя мать просто не может быть con buôn.

– О, так ты теперь заодно с ними? – Бабуля фыркнула. – Есть им до меня дело, как же. У меня своя жизнь. У тебя своя.

– Всё не так просто, – прошипел дядя. – Мы с товарищами рисковали жизнью, чтобы восстановить справедливость в этой стране! Мы проливали кровь, чтобы спасти народ от чужаков, которые к нам вторглись. От эксплуататоров и буржуазии.

Тут дядя пустился читать проповеди. Бабуля встала и пошла к плите. Принесла на стол тарелки с едой: с дымящимися рулетиками из рисовой бумаги, лапшой, клейким рисом с кокосовым молоком и рыбной кашей. Увидев, что она решила устроить праздничный обед по случаю возвращения сына, я поспешила ей на помощь.

– …ты отнимаешь у меня шанс добиться высокого положения, мама. Меня же товарищи засмеют! Кто же меня будет слушаться, если…

– Если ты и собственную мать приструнить не можешь? – Бабуля подняла взгляд от палочек, которые раскладывала. – Санг, ну будет тебе. Мы столько лет не виделись! Садись, давай наконец пообедаем вместе.

Только тогда дядя перестал расхаживать по комнате.

Он уставился на еду. Ноздри у него задрожали. Он тут же отвернулся, но слишком медленно. Я успела заметить, как он сглотнул.

– Дядя Санг, садись, пожалуйста, – попросила я. – Бабуля всю неделю твои любимые блюда готовила в надежде, что ты вернешься.

Дядя еще несколько раз прошелся по комнате. Потом проверил, заперта ли входная дверь. Прижался к ней ухом, заглянул в щель, точно боялся, что за нами кто-то шпионит. Выглянул в окна.

И только потом подошел к столу.

– Ну ладно, – прошептал он. – Но только один раз и только чтобы малышка Хыонг не грустила. – Он жадно набросился на еду. Весь обед он молчал, а когда доел, громко рыгнул.

Не успели мы еще окончить трапезу, когда он вдруг резко встал, громко стукнув подошвами об пол. В упор взглянул на бабулю, и с его губ сорвались жуткие слова, казалось, их за него сказал кто-то другой:

– Мама, если ты меня любишь, бросай торговлю и возвращайся к преподаванию. Пока ты этого не сделаешь, я не смогу сюда вернуться.

* * *

После дядиного ухода бабуля помрачнела. Она убрала еду и тихо вернулась на рынок.

И почему дядя Санг так изменился? Он всегда так заботился о своей матери! Для нас, детей, он часто делал фигурки животных из цветной бумаги. А в Праздник середины осени нарезал бамбук и мастерил бумажные фонарики самых разных форм – и кота мог сделать, и рыбу, и тигра, и звездочку, и цветок. Те фонарики, что он мне дарил, всегда побеждали на конкурсе, который проводился у Озера возвращенного меча. Этому искусству его научил ремесленник, который присматривал за дядей Сангом, когда он впервые попал в Ханой еще маленьким.

Когда бабуля вернулась, я протянула ей стакан воды.

– Ты как? Поверить не могу, что дядя Санг так грубо с тобой обошелся…

– Ему промыли мозги пропагандой. – Бабуля опустилась на диванчик. – А ведь я, памятуя о судьбе его отца, предупреждала, чтобы он не совался в политику. Если б Санг меня послушал. – Она вздохнула. – Как говорят, mưa dầm thấm lâu. – Слабый, но настойчивый дождь пропитывает землю лучше любой грозы. – Надо мне быть с ним терпеливее.

Она покрутила стакан в руках.

– Что же касается твоей мамы, Хыонг… Я тут подумала… нельзя опускать руки. Разговаривай с ней почаще. Твой голос вернет ее нам.

– Ей плевать на меня, бабуль. Не хочу больше ее видеть. – Я встала. Мне хотелось сбежать от маминых бед.

Бабуля взяла меня за руку.

– Хыонг, если мы ей не поможем, не поможет никто. Пообещай, что никогда ее не бросишь!

* * *

С тех самых пор я всегда ходила к тетушке Зюйен с книгами и домашкой, лишь б не сидеть в тишине, которая повисала между мной и мамой.

Через несколько недель я получила письмо. И так удивилась, что всё открывала конверт, доставала листок, перечитывала, улыбалась, убирала обратно, чтобы потом повторить всё сначала.

– Это от кого? – вдруг спросила мама, как всегда, сидевшая на приличном расстоянии от меня.

– Сама не знаю, мама.

Она вскинула брови.

– Хочешь, прочту? – спросила я и, не дожидаясь ответа, прочистила горло.

Дорогая Хыонг, ты заметила, что лето настало? Пурпурные цветы делоникса вспыхнули на улицах, точно фонарики! Мечтаю о том дне, когда мы с тобой будем гулять вместе под алым небом.

Я показала маме записку.

– Я нашла ее у себя в рюкзаке. Не знаю, кто ее мне подбросил.

– Стало быть, у тебя есть тайный обожатель, – на маминых губах заиграла легкая улыбка.

– Может, кто-то просто решил подшутить.

– Вряд ли. В твоем возрасте я тоже такие письма получала.

– Правда? И сколько? Кто их тебе писал?

Ее улыбка погасла. Она повернулась к окну.

– Мам, а ты не хочешь вернуться домой?

Молчание.

– Мама, пожалуйста. Возвращайся домой. Ты мне нужна.

– Не могу… Не стоит тебе со мной общаться. Я плохая.

– Тетушка Зюйен сказала, что ты скоро вернешься к работе. Но почему на ее заводе? Ты же врач. И любила свое дело.

– Я больше не могу лечить людей, – она сцепила пальцы. – Слишком уж много страшных воспоминаний во мне просыпается.

– О чем, мама?

– О, Хыонг, я не могу тебе этого рассказать. Просто поверь: со мной случались страшные, жуткие вещи. Я бы таких и врагу не пожелала.

– Если не хочешь со мной говорить, поговори с бабулей! Она тебе поможет!

– Нет, – прошептала мама. Она поникла, а плечи ее задрожали. – Прости, что не смогла вернуть тебе папу, Хыонг. Это из-за меня он примкнул к армии. Он хотел отрезать себе палец, чтобы его не призвали. Хотел спрятаться, чтобы не участвовать в кровопролитии. А я назвала его трусом, сказала, что он как мужчина обязан защищать свою родину и изгнать иноземных захватчиков.

Я уставилась на маму. Она что, с ума сошла?

– Бабушка мне рассказывала, что в армию забирали всех поголовно, – ответила я, покачав головой. – У папы не было выбора.

– Был. Был, черт возьми! – она сжала кулаки.

– Он вернется. Непременно…

– Да? Война закончилась три месяца назад, Хыонг.

Три месяца. Останься он в живых, мы бы уже получили о нем вести, хотела она сказать, но не смогла себя заставить.

В груди моей вспыхнула злость, а на глаза навернулись слезы. Я больше не узнавала женщину, сидящую напротив. Может, она и впрямь отправила папу на войну. Может, убивала детей на фронте.

Я кинулась к двери, но на полпути развернулась.

– Надеюсь, папа вернется, иначе я никогда, никогда тебя не прощу!

Дома я спросила бабулю, правда ли именно мама уговорила папу уйти на войну.