Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Веранда наполнилась нашим смехом, смешавшимся со свежим ароматом земли, растревоженной дождем.

– Тсс! Соседи решат, что мы с ума сошли, раз смеемся в такой час! – заметила госпожа Ту, силясь спрятать смешок за черными зубами.

– Им, небось, просто завидно, – подала голос Чинь, подметавшая пол большой метлой.

С этим сложно было поспорить.

Заморосил мелкий дождик. После того как все мешки загрузили в телегу, папа с Конгом закрепили на ней еще несколько пальмовых полотен, и она превратилась в уютную повозку. До Ханоя было пять суток пути, и стоило заранее подготовиться к непогоде. А раз мы собрались продавать картофель в лучшие рестораны, он должен быть отменного качества. Много лет назад, когда папа раздобыл новую рассаду из Европы, он, при всей своей прозорливости, и помыслить не мог, что однажды картофель станет нашим источником дохода.

Папа и Конг уложили на мешки доску. Мы с Чинь опустили одно из полотен, ставших чем-то вроде задней двери повозки. Потом телегу выкатили во двор и запрягли в нее буйволов.

Госпожа Ту загрузила нам в дорогу побольше еды и питья. Мама сунула мне в карман увесистый конверт.

– Это учителю Тхиню на лекарства.

Тьму пронзил гул барабанов от деревенского храма. Его отзвуки расплылись вокруг, точно круги по воде. Пришло время трогаться.

Когда я обернулась, чтобы взять свой мешок, оказалось, что меня опередили. Угадай, Гуава, кто держал его в руках? Твой дедушка Хунг.

– Что-то ты рановато поднялся, anh! – со смехом подметила я.

– Хотел тебя проводить, – шепнул он мне на ухо.

Мама помогла папе надеть дождевик, привезенный аж из Ханоя, а потом и nón lá.

– Ну, поехали! – Папа уселся в передней части повозки.

Мама сжала мне руки.

– Осторожнее в дороге, ладно?

– Буду варить Дату крупу! Голодным он не останется, – пообещала госпожа Ту.

– А я буду читать им сказки на ночь, – подхватила Чинь.

Буйволы повезли нас прочь. Высунув голову из повозки, я крикнула сквозь дождь:

– Привезу вам много интересных историй о Ханое!

Вскоре мы уже подпрыгивали на ухабистой деревенской дороге. Под колесами звучно чавкала вязкая грязь.

– Постарайтесь уснуть, дети, – донесся из-за пальмового полотна зычный папин голос.

– Пап, позови, когда устанешь и захочешь смениться, – сказал Конг и повернулся ко мне. – Спи, сестра!

Я улеглась на дно повозки. Пока она подпрыгивала и качалась, я всё думала, каково там, на холоде, папе, и сон всё никак не шел.

Я стала искать дождевик. Приподняв слои пальмовых полотен, я увидела мускулистые спины буйволов, идущих вперед. Проблеск света за головами животных дал понять, что телега выехала на дорогу пошире.

Я разглядела в папиной руке две тонкие веревки, которые тянулись вдоль буйволиных тел и крепились у них на носах. Второй рукой он сжимал фонарь, тоже купленный в Ханое. Любуясь его непоколебимым светом, я села рядом.

– Хочешь, подержу фонарь, папа? – спросила я. Холодный дождь забарабанил по лицу.

– Может, лучше поводья возьмешь?

Удивительно! Прежде я и мечтать не смела о том, чтобы править повозкой, запряженной буйволами. В те времена женщины считались нечистыми, потому что у нас бывают месячные. Однажды я даже видела, как мужчина ударил свою дочь за то, что она перелезла через козлы. Решил, что так она навлечет несчастье и из-за нее повозка перевернется.

– Это несложно, – сказал папа и вложил мне в руки поводья. – Если захочешь, чтобы буйволы остановились, потяни на себя как следует. Если надо повернуть налево, тяни налево. И наоборот. А если сворачивать не нужно, расслабь руки.

Я крепко сжала веревки и натянула их. До чего же приятно оказаться в роли человека, от которого что-то зависит!

– Вот умница! – папа приподнял фонарь, и на дорогу упало полукружье света. – Видишь вон там лужу? Давай свернем поближе к обочине. Молодец! Отлично получается!

Он подался вперед и надел мне на голову свою шляпу.

– Нет, папа, оставь себе!

– Если ты заболеешь, кто о нас позаботится в путешествии, а? – Он потуже затянул шелковую застежку у моего подбородка.

Мы свернули на еще одну ухабистую дорогу, ведущую к тракту. Папа рассказал, что он называется Đường Cái Quan – дорога Кайкуан. Проложили его по приказу наших императоров, а французы потом приспособили для своих колониальных нужд.

Нам не раз приходилось останавливаться на пропускных пунктах и показывать разрешение на проезд. Французы пристально изучали наши документы, осматривали повозку в поисках контрабандного оружия для вьетнамских партизан, которые боролись с ними.

Папа знал, как говорить с этими солдатами, и вскоре я расслабилась. В тот час тракт был почти пустым. Нам попались только телега, запряженная тощей коровой, да группка крестьян с корзинами, полными овощей.

– Главное – никуда не сворачивать, и приедем прямиком в Ханой, – сказал папа.

Вдали послышался крик петуха, возвещавший о наступлении утра. На горизонте затеплился рассвет. Дождь перестал, и в воздухе повис густой туман. Вдоль дороги темнели пышные кусты, их силуэты напоминали гигантских зверей, готовых броситься на путника.

Дорога пошла в гору. За линией деревьев и изумрудными рисовыми полями показалась россыпь домиков, над которыми курился дым. Там матери и сестры готовили для своих семей завтрак.

Я обратила внимание на то, что рядом с трактом нет жилья, а значит, за едой и водой нам придется сворачивать на деревенские дороги, то и дело попадавшиеся на пути.

Ослабив поводья, я предалась мыслям о том, как вернусь домой и буду рассказывать близким про эти прекрасные дали. Буйволы размахивали хвостами, отгоняя мошкару, кружащую над их мясистыми задницами.

– Зьеу Лан… – позвал папа в ту секунду, когда я заметила впереди какое-то движение и испуганно округлила глаза. Деревья расступились, и стало видно несколько домов, полыхавших, словно факелы, и столбы черного дыма, устремившегося в пасмурное небо. Я услышала плач женщин и детей, крики мужчин, приказы на незнакомом языке. С силой натянула поводья. Буйволы остановились и, вытянув шеи, прислушались.

Я повернулась к папе. На его лице отпечатался страх.

– Это японцы. Японские солдаты, – не мигая, прошептал он. Я обернулась на горящую деревню. От нее отделилась группка мужчин. Вскинув ружья, они шли в нашу сторону.

– Назад! Назад! – Папа выхватил поводья у меня из рук и быстро развернул повозку.

– Папа, гляди! – я ткнула пальцем в ту сторону, откуда мы приехали.

На дорогу надвигалась огромная тень. Штыки винтовок поблескивали, точно глаза тигра. Два японских отряда зажали нас с двух сторон, отрезав путь к побегу. Как назло, рядом не оказалось ни одной проселочной дороги, на которую можно было бы свернуть. Я не могла различить лиц солдат, но они быстро приближались, и топот их сапог сотрясал землю.

– Конг! Вставай! – Папа нырнул под пальмовые полотна и затряс моего брата за плечо.

– Что случилось? – тут же подскочил Конг.

– Скорее, уводи сестру. Спрячьтесь у дороги в роще погуще. Что бы ни случилось, не выходите, пока я не позову. – Папа обернулся ко мне. – Идите!

Я спрыгнула с повозки, упала и кубарем покатилась по грязной дороге, раздавив шляпу. Она треснула с таким звуком, точно кто-то разом наступил на сотню тараканов. Конг подхватил меня, потащил к глубокой канаве, которая тянулась вдоль дороги, а потом и в рощицу. В канаве я потеряла сандалии. Иглы терновника вонзались в мои босые ступни. Веточки царапали по голове. Я прикусила губу, стараясь не кричать.

Затаив дыхание, мы наблюдали за происходящим сквозь крошечные просветы меж листьями. Папа развернул буйволов и погнал их на Ханой. Конг перебрался в следующую рощицу, я последовала его примеру. Мы старались не поднимать голов и ориентировались на звук буйволиных копыт.

Но вскоре он смолк. Из нашего убежища я увидела, что первая группа японских солдат преградила папе путь, а вторая надвигалась сзади.

– Стой! Что в телеге? – рявкнул мужчина на вьетнамском языке, но с сильным акцентом. Его легко можно было бы принять за местного, если бы не высокие ботинки и заправленные в них брюки. Один глаз у него опух и почернел – должно быть, после чьего-то удара. При себе у него были и ружье, и меч.

– Картофель, господин. Везу картофель в Ханой, – учтивым и спокойным тоном сообщил папа.

– Тебя что, мать хорошим манерам не учила? – выкрикнул мужчина с подбитым глазом. – Вы, вьетнамцы, кланяться нам должны. Кланяйся, и пониже!

Конг крепче сжал меня в объятиях и прикрыл рот ладонью.

– Тихо! А то нас убьют.

Папа спрыгнул с тележки и низко поклонился японцам.

Я перевела взгляд на вторую группу солдат, которые подоспели к повозке. Они тащили за волосы несколько молодых женщин. Рубашки и штаны у них были порваны, и сквозь эти дыры видны были бледные груди и ноги. По внутренней стороне бедер стекала кровь.

– Показывай, что везешь, – солдат с подбитым глазом щелкнул пальцами.

Папа приподнял полотно, служившее завесой, отодвинул доску. Солдат с подбитым глазом вместе с товарищами осмотрел содержимое повозки.

– Господин, это картофель для моих ханойских покупателей.

– Да к черту твоих покупателей! – Японец вскинул ружье и выстрелил в телегу. Остальные солдаты расхохотались и тоже стали палить по мешкам. Грохот выстрелов оглушил меня. Картошка посыпалась из повозки, прыгая по земле. Рот мой наполнился вкусом крови: я прокусила себе губу.

ВСТАВАТЬ И СНОВА ПАДАТЬ

Ханой, 1973–1975

Бомбежки прекратились. Небо было таким синим, несмотря на дожди, что даже не верилось.

Мы с бабулей опустились на колени у руин нашего дома и стали собирать битые кирпичи в две бамбуковые корзины. Вскоре руки у нас стали оранжевого цвета, да и одежда тоже. Воронка от взрыва неподалеку наполнилась дождевой водой и поглядывала на меня мутным глазом.

Я подумала о том американском пилоте. Уж не он ли сбросил бомбу, оставившую эту воронку? Что с ним случилось? Есть ли у него тоже дочка?

Когда мы собрали кирпичи, бабуля взяла бамбуковый шест и веревками закрепила корзины на его концах. Я поморщилась, видя как она распрямляется с тяжкой ношей на хрупких плечах и нетвердой походкой направляется к воронке, стараясь ставить ноги пошире. Нагнав ее, я помогла высыпать содержимое корзин в лужу, похожую на мутный глаз. Осколки кирпичей с плеском упали на дно.

Мужчины, женщины и дети в разорванной одежде и лицами, точно у призраков, делали вокруг то же самое: хоронили руины своих домов в адских глазницах воронок.

– Мама Зьеу Лан, Хыонг! – услышала я вдруг.

Кирпич выпал у меня из рук. Мама… Она вернулась.

Я выпрямилась и побежала на голос, споткнувшись на ходу. В бледном дневном свете появилась фигура женщины на велосипеде, с какими-то вещами на багажнике.

– Мама! – крикнула я ей.

Мы устремились друг другу навстречу. Но когда я разглядела ее лицо, сердце так и замерло в груди. Это была моя тетя Хань, а вовсе не мама.

Тетя Хань прислонила велосипед к высокой груде осколков и побежала ко мне. Упала на колени, прижала меня к себе. Мне на лицо упали ее слезы.

– О, малышка Хыонг! Твоя мама еще не вернулась?

Я покачала головой и уткнулась тете в грудь в надежде почувствовать мамино тепло. Тетушка Хань, пятый ребенок бабули, была на восемь лет младше мамы. Жила она далеко отсюда, в провинции Тханьхоа, в родном городе ее мужа.

– Хань! – Тут уже подоспела бабуля и обняла нас обеих.

– Я так волновалась! Чуть с ума не сошла! – Тетушка Хань коснулась бабулиного лица, тела, рук – точно проверяя, цела ли она.

– Глупышка! Старую буйволицу так просто не убьешь, – со смехом сказала бабуля. В ее голосе звучала такая неподдельная радость, что и я невольно улыбнулась.

Помогая тетушке везти велосипед, я не могла отвести глаз от коричневого мешка на багажнике. Желудок сжимали голодные спазмы, но едва ли тетя могла привезти нам еды. Ее муж, дядя Туан, ушел на фронт. Сама она преподавала в начальной школе и возделывала в одиночку рисовое поле, а на свой скудный заработок содержала маленьких детей и хворых родителей супруга.

– Сколько же ты сюда ехала, Хань? – спросила бабуля.

– Чуть больше суток, пустяки, мама.

– Пожалуйста, не надо больше таких подвигов. Дорога долгая и опасная.

– А сама-то однажды триста с лишним километров пешком прошла, помнишь?

Мы направились к воронке от бомбы, но по пути нас то и дело останавливали соседи – они спешили задать тетушке Хань уйму вопросов.

Я не слышала, о чем шел разговор, потому что плелась сзади и смотрела тете в спину. Она очень напоминала мне маму: у нее были такие же густые волосы, ниспадавшие до тонкой талии.

Как же мне хотелось погрузить пальцы в мамины волосы. Мы с ней обычно мыли волосы вместе, в тени нашего дерева bàng. Теперь эти времена казались такими далекими, точно всё это мне приснилось, и даже наше любимое дерево осталось лишь в памяти.

– А кто остался с твоими детишками, Хань? Как там Тхань и Тяу? – спросила бабуля, когда мы снова остались втроем.

– Они уже и сами могут о себе позаботиться, мама. Видела бы ты, как они вымахали.

Мы подошли к руинам, которые прежде были нашим домом. Тетушка Хань прислонила велосипед к поваленному дереву bàng. Бабуля посадила его, когда дом только строился. Каждую весну оно украшало нашу дверь изумрудными бутонами, каждое лето – терпкими плодами, каждую осень – алыми, точно огонь, листьями, а зиму встречало сетью тонких веток. Теперь же его корни торчали над землей, словно вскинутые обгоревшие руки.

– Ох, мое деревце. Домик мой родной. – Тетушка Хань нежно погладила изодранную кору.

– Trong cái rủi có cái may, – заметила бабуля. Нет худа без добра. – Посадим новое дерево, построим новый дом.

Тетушка Хань утерла глаза рукавом рубашки.

– Где же вы спите?

Я указала на лоскуток земли, оставшийся от садика за нашим домом. Бабулины друзья спилили несколько веток с упавшего дерева и вбили их в землю на манер кольев для палатки. Потом мы натянули на них кусок полиэтилена, чтобы тот служил нам крышей. Полом стал потрепанный соломенный коврик, печью – три уцелевших кирпича, кастрюлей – жестяное ведро. А я приноровилась собирать сухие веточки и листья для растопки.

Тетушка Хань покачала головой. Она развязала кожаный шнурок, которым мешок был закреплен на багажнике.

– Вот немного риса и сладкого картофеля.

Я помогла ей снять мешок. От одной мысли о еде рот наполнился слюной.

– Хань, у тебя ведь и так полно голодных ртов, – сказала бабуля. – А у нас с Хыонг есть припасы.

– Я же слышала, что большинство госмагазинов разрушили и теперь толком негде купить еды.

– Тебе надо кормить детей и родителей мужа. В следующий раз ничего не привози.

Я покосилась на бабулю. Каждое утро она вставала до рассвета и отстаивала длинные очереди в госмагазины. Почти всегда возвращалась с пустыми руками. В лучшем случае – с горсткой измельченного маниока. Изредка удавалось раздобыть чашку сырого риса, да и тот часто оказывался плесневелым или облепленным насекомыми.

Бабуля помогла тетушке Хань донести мешок до нашего убежища. Я обогнала их, чтобы расстелить соломенный коврик. Бабуля положила на него мешок, достала бутылку с водой, протянула ее тете, и та сделала большой глоток.

А потом открыла мешок, покопалась в нем и подмигнула мне.

– Гляди, что я тебе привезла.

И вытащила оттуда книгу! То Хоай – «Приключения кузнечика Мэна».

– Одна из моих самых любимых, – с улыбкой пояснила тетя.

– Отличная книжка, в ней по меньшей мере нет никакой пропаганды, – похвалила бабуля.

Мне очень хотелось сейчас же приступить к чтению, но тут тетушка Хань достала из мешка еще один сверточек и протянула мне.

– Печенье? – Я так и ахнула, борясь с желанием разорвать бумагу, но не смея на это решиться. Не надо показывать тете, как я голодна, решила я.

– Нам это твой дядя Туан привез, – тетушка расправила ноги. – Это сладости из России, представляешь?

– Туан приезжал? Как он? – спросила бабуля, и в моем сердце затеплилась надежда. Может, и нас скоро навестят мои родители и дяди!

– Тощий как спичка, но зато принес добрые вести. Говорит, мы ведем переговоры с американцами о мире. Мам… по пути я слышала, как по радио объявили о Парижском мирном соглашении.

– Это радует, вот только… – начала бабуля.

– Что?

– Война кончится только тогда, когда все наши близкие вернутся домой.

Я отвела взгляд. Тоска по родителям и дядям легла на душу тяжким грузом. Внутри закопошился страх. Многие мои друзья получили с фронта страшные вести. И они только распалили ярость. Некоторые мальчишки из нашей школы, которых еще не брали в армию по возрасту, резали себе руки и писали кровью заявления, чтобы их приняли в армию. Я грезила об окончании войны, о том, чтобы мои близкие и знакомые поскорее вернулись.

– Ну что, Гуава! – Тетушка Хань пощекотала меня. – Делиться ты, значит, не хочешь? – Она многозначительно посмотрела на сверток у меня в руках.

Я надорвала обертку. Печенья лежали ровными рядами, и каждое было украшено изысканными узорами.

Сперва я предложила угощение тете и бабушке, а потом стала есть сама – как можно медленнее, дожидаясь, пока каждый кусочек растает на языке. Спустя многие годы один друг спросил, что для меня вкус сладостей, и я, вспомнив то печенье, ответила – счастье.

Бабуля и тетушка, казалось, позабыли обо всех бедах под крышей нашего импровизированного дома. Они завели разговор о былых временах, стали весело пересмеиваться. Над соседними убежищами вились струйки дыма, переплетаясь между собой в красных закатных отсветах. Неподалеку мои друзья играли в догонялки, и их смех взмывал выше дыма. Они позвали и меня играть, но я не пошла. Рядом с тетушкой Хань я чувствовала себя так, словно это моя мама вернулась домой.

В ту ночь я спала меж двух женщин, убаюканная их тихими голосами. Мне приснилось, что ко мне бегут мама и папа. Я зову их по именам, мама наклоняется ко мне и подхватывает на руки. Пахнет от нее точь-в-точь как от тетушки Хань. Папа обнимает нас обеих и со смехом обещает больше не выпускать из виду.

Я проснулась, укрытая бабулиной одеждой. Было холодно, луна уже вышла и подрагивала за завесой тумана. Бабуля и тетушка Хань расчищали завалы и что-то негромко напевали. Их голоса грели меня, точно летнее солнышко.

Каждый день бабуля уговаривала тетушку Хань вернуться домой, но та оставалась с нами и работала. Работала, пока мы с бабулей ходили в школу: я – учиться, она – преподавать. Работала, пока от завалов не осталось и следа и не была построена хижина. Спасибо добрым людям – знакомым и незнакомым, – которые помогли нам обрести дом покрепче, из толстых стеблей бамбука и ржавого железа. Больше не нужно было ночевать на улице, под проливными зимними дождями.

Позаботившись о нашем с бабулей быте, тетушка Хань оседлала свой велосипед и покатила по грязной дороге домой. В ночь перед ее отъездом бабуля не спала – она сварила маленькое ведерко риса, скатала из него шарики, присыпала толченым арахисом и солью. Уж не знаю, где она раздобыла арахис – из-за своей редкости он ценился на вес золота.

Мы долго смотрели тетушке Хань вслед.

– Будь осторожна, дочка, – прошептала бабуля, но, кроме нас с ней, эту просьбу никто не услышал. Она подняла взгляд к небу, точно боялась, что сейчас с него посыплются бомбы – прямо на дорогу, по которой поедет ее дочь.

Я с головой ушла в «Приключения кузнечика Мэна». Мне жутко хотелось самой стать таким же кузнечиком, покинуть родное гнездо и отправиться исследовать мир, любоваться бесчисленными красотами природы, встречать самых разных людей, почувствовать вкус независимости, проказничать, заводить новых друзей. В мире кузнечика Мэна никакой войны не существовало. Казалось, лишь люди ее разжигают, только они приносят друг другу страдания.

С отъезда тетушки Хань прошло чуть меньше недели. Мы с бабулей шли из школы и болтали о моих друзьях. Бабуля по-прежнему никуда не пускала меня одну и забирала после уроков.

Мы приблизились к разрушенному соседскому участку, утопшему в грязи и усыпанному осколками кирпича. Дальше нужно было идти медленно, обходя лужи и кучи щебня. Бабуля крепко держала меня за руку, чтобы я не упала.

– Bà Diệu Lan! – позвал ее кто-то. Я обернулась и увидела, что наш сосед, господин Тап, энергично нам машет. – Вас тут два солдата искали! Я их к вам домой отправил. Думал, вы там.

Бабуля поблагодарила соседа, крепче сжала мою ладонь и поспешила вперед.

Неподалеку от нас во дворе обустроили общую прачечную – это было единственное место во всем районе, где можно было набрать чистой воды из осклизлого крана. К нему выстроилась внушительная очередь из ребятишек с пустыми ведрами. Завидев нас, они подскочили и, побросав ведра и толкая друг дружку, побежали к нам.

Сон, мальчик, который почти всегда побеждал в догонялках, схватил бабушку за юбку.

– Бабуль, про тебя солдаты спрашивали. Они…

– Они сказали, что подождут вас! – встряла моя подружка Тхюи. Несколько голосов загудело вокруг нас, точно пчелиный рой.

– Тише. Давайте по порядку, прошу вас, – сказала бабуля. – Где солдаты сейчас?

– Вон там! Там! – несколько человек указали на хибару госпожи Ньы, стоявшую напротив нашей.

Тхюи потащила меня туда. Идти по влажной грязи в пластмассовых сандалиях было не так-то просто. Бабуля нас обогнала. Поскользнувшись, она упала, попыталась встать, но снова распласталась на земле. Когда я ее нагнала, два солдата уже подхватили ее под руки. Мы с Тхюи хотели было помочь ей стряхнуть с себя грязь, но бабуля оттолкнула наши руки и сказала, что она в полном порядке.

Солдаты вытянулись в струнку перед нами. Они были высокие и худые, в темно-зеленой униформе. Один был постарше, и вокруг глаз у него залегли глубокие морщины. Второй был совсем юный, совсем как старшеклассники, которые только-только бросили нашу школу и отправились на фронт.

– Dạ, xin chào[18]18
  Здесь: «Здравствуйте» (вьет.).


[Закрыть], – учтиво поздоровался старший солдат. – Мы ищем семью товарища Нгуен Хоанг Тхуана.

Они говорили про бабулиного четвертого ребенка. Моего дядю Тхуана.

Бабуля крепче сжала мою руку и повела солдат к нашему дому. Соседские дети двинулись за нами, перешептываясь. Старший солдат напомнил им о поручении набрать воду. Ребята поняли намек и разбежались.

– Расскажешь мне потом… что за новость вам принесли, – шепнула мне на ухо Тхюи и тоже убежала.

В хижине я достала полотенце для бабули и расстелила соломенный коврик, гадая, знакомы ли эти солдаты с моими родителями и другими дядями.

Бабуля предложила гостям сесть. Они вежливо поклонились и сняли резиновые сандалии. Я задержала на обуви взгляд, отдавая должное ее прочности: папа мне рассказывал, что обувь для бойцов делают из старых автомобильных шин.

Солдаты уселись, скрестив ноги, сняли шляпы и положили себе на колени. Шляпы были одного цвета с униформой, и спереди их украшали сверкающие золотые звезды. Мои родители и дяди уходили на Юг в такой же одежде.

Бабуля плеснула в ведро воды и поставила его на три кирпича. Я разожгла огонь.

Бабуля сделала глубокий вдох и повернулась к гостям.

– Надеюсь, вам не пришлось долго нас ждать.

– Нет, мама, не беспокойтесь, – сказал один из солдат. Он назвал бабулю «мамой», совсем как мои дяди.

Потом солдаты спросили, как меня зовут и в каком я классе.

– Меня зовут Хыонг. Мне тринадцать, и я учусь в шестом классе, дяденьки.

– Какая высокая для своих лет! – подметил второй солдат.

Тот, что помоложе, достал темно-зеленый вещмешок. Казалось, он набит доверху, и я понадеялась, что внутри найдется письмо от дяди Тхуана. Бабуля мне рассказывала, что на фронте с отправкой писем сложновато, так что лучше ждать, что вести о наших близких принесут нам их товарищи, когда вернутся на Север. Они-то доставят нам письмо или опустят его в какой-нибудь почтовый ящик.

– Совсем дурная стала, – бабуля вдруг рассмеялась. – Хотела чай заварить, но у нас его нет! Никогда еще такого не случалось… – Ее голос нервно дрогнул – непонятно почему.

– Мама, не переживайте. Нас напоили ваши соседи.

Бабуля взяла бутылку с водой.

– Извините, у нас только одна чашка.

Я повернулась к нашей печурке и подбросила в огонь еще пару веток. Пламя взревело, и в воздух взметнулось несколько крошечных искр. Нельзя понапрасну растрачивать такой огонь, подумала я и, потянувшись к мешку, привезенному тетушкой Хань, достала последнюю горстку риса. Этого хватит на две тарелки водянистой каши. Я высыпала рис в ведро, наблюдая за тем, как он сыплется сквозь завесу пара.

Старший солдат прочистил горло.

– Мама, мы слышали про бомбежки, но и не думали, что дело так плохо.

Повисла тишина. Я добавила в кастрюлю воды. Меня окутало тепло от огня.

– Мама, мы принесли известия о вашем сыне, товарище Нгуен Хоанг Тхуане.

– Как он? Жив, здоров? – спросила бабуля, дрожащими пальцами сжав подол юбки.

Вместо ответа оба солдата сперва встали, а потом опустились на колени. Тот, что помоложе, развязал свой вещмешок и достал обеими руками солдатскую униформу. Второй же вынул несколько писем.

– Мама… – Они протянули одежду и письма бабуле.

– Нет!

– Товарищ Нгуен Хоанг Тхуан был храбрым воином, – услышала я, а потом перестала различать слова. Всё вокруг поплыло и смазалось. Я подползла к бабуле. Она плакала, и плечи ее то поднимались, то опадали.

– Мы вам соболезнуем, мама. Товарищ Тхуан попал в засаду. Он отважно бился с врагом.

Бабуля взяла дядину одежду и уткнулась в нее.

– Thuận ơi, ơi con ơi. Con về với mẹ đi con ơi![19]19
  Тхуан, милый мой сынок, возвращайся к маме! (вьет.).


[Закрыть] – взмолилась она сквозь слезы.

Я крепко прижалась к ней. Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Тхуан, который подбрасывал меня над собой и щекотал, пока я не начинала кататься от смеха. Дядя Тхуан, который бесстрашно взбирался на деревья sấu[20]20
  Азиатское растение драконтомелон (драконье яблоко).


[Закрыть], чтобы достать мне самые спелые плоды, и мастерил мне самых красивых воздушных змеев.

– Мама, мы понимаем, как вам сейчас больно и тяжело. Но, уверяем вас, ваш сын погиб не напрасно. Мы как его товарищи сотрем врага с лица земли.

Бабуля покачала головой, точно не желала больше это слушать.

– Скажите… вы близко его знали?

– Мы служили с Тхуаном в одной части, мама. Он был нам как брат. Каждого добром окружал.

Бабуля погладила письма, обвела кончиком пальца изгибы дядиного почерка.

– И еще кое-что, – солдат постарше протянул еще одно письмо. – Это для его возлюбленной, госпожи Тху.

Бабуля осторожно взяла письмо и натужно сглотнула.

– Тхуан хотел на ней жениться. Я даже начала копить на их свадьбу. На этот счастливый день. Для них и для нас.

– Знаем, мама. Тхуан нам рассказывал, что ждет не дождется свадьбы и очень хочет, чтобы вы на ней спели.

– К Тху я схожу завтра, – сказала бабуля. – Вы… голодны?

– Спасибо, но нам пора. – Солдат постарше слабо улыбнулся. – у нас тут учения, мама. Но командир велел сперва вас навестить.

Бабуля кивнула.

– Берегите себя… чтобы снова увидеться с близкими.

Солдаты поклонились. Крыша лязгнула под сильным порывом ветра. Где-то у соседей во дворе маленький мальчик позвал маму, но вскоре его плач затих вдали.

Я опять повернулась к огню. Он уже затухал, оставив после себя полусгоревшие, тлеющие угольки. И вот я уже ничего не слышала и не чувствовала, кроме удушливых объятий зимы.

Мы с бабулей сделали в честь дяди Тхуана алтарь. Его фотографий у нас не сохранилось, так что перед тарелочкой с благовониями лежали только его вещмешок и одежда. Бабуля три ночи подряд молилась о том, чтобы дядина душа попала на небеса. Наша хибарка полнилась ее шепотом, ритмичным звоном деревянного колокольчика и пахучим дымом благовоний.

На исходе третьей ночи я проснулась и обнаружила бабулю, стоящую у нашего дома. Она смотрела на небо, держа в руках дядины письма, которые я уже успела выучить назубок. Стоило только закрыть глаза, и его слова появлялись передо мной, они уводили меня в джунгли Чыонг-шон, где дядя, устроившись под высокими деревьями, писал нам свои послания; где стайками летали бабочки, а обезьянки перепрыгивали с ветки на ветку, где он со смехом вылавливал рыбу из ручьев и собирал съедобные стебли растения tàu bay[21]21
  Растение рода крассоцефалум, произрастающее, в частности, в странах Азии. Внешне напоминает репейник.


[Закрыть]. В его письмах не было ни слова о страхе, войне и смерти. Они были полны надежды, любви к жизни, тоски по дому. Чувствовалось, что их писал юноша, уверенный, что впереди его ждет блестящее будущее.

Я подошла к бабуле и обняла ее. Небо над нами было чистое, точно зеркало, и казалось, что дядя Тхуан с моими предками наблюдают за нами с высоты.

Мы надеялись, что война кончится, но та продолжалась. Если бабулю и одолевали страхи и скорбь, она этого мне не показывала. Однажды, смерив пристальным взглядом мое тощее тело, нашу холодную кухоньку и ветхий домик, она сказала, что хочет оставить преподавание, за которое и так почти не платят. Сперва мне показалось, что я ослышалась, но вскоре к нам повалили ее ученики, которые молили бабулю вернуться.

– Бабуля, не надо увольняться, прошу тебя! – взмолилась я на следующий день, когда она встретила меня после уроков.

– Тсс! – она приложила палец к губам и кивнула на других учителей, стоявших неподалеку.

Когда мы пришли домой, бабуля села на наш соломенный коврик.

– Вот теперь можем поговорить. Только негромко.

– Нельзя бросать преподавание, бабуля! Ты разве не видишь, как тебя любят ученики?

Она взяла гребень и провела им по моим волосам.

– Я буду скучать по ученикам, это правда. Но я не могу и дальше промывать их невинные головы пропагандой. Мы теперь не просто учителя, а прислужники партии.

– Но где же ты будешь работать, бабуля?

– Ты тайны хранить умеешь? – Она шепнула мне на ухо: – Буду торговать на черном рынке, чтобы заработать нам на еду и строительство нового дома. И чтобы скопить денег твоим родителям и дядям, когда они вернутся. Я наконец перестану быть служанкой и буду свободным человеком.

– Так ты… станешь con buôn – торговкой? Но это же… это же плохо… – Я округлила глаза, а в ушах зазвучали слова нашего учителя по этике: «В нашей социалистической стране уважают рабочих и крестьян. А вот буржуазию и торгашей необходимо изгонять из общества. Это кровопийцы на теле нашего народа!»

– Кажется, и тебе мозги промыли, – бабуля фыркнула. – В торговле нет ничего плохого, и никто мне не запретит ею заниматься. Я вот уже обменяла золотые сережки на товары для продажи.

Я коснулась ее ушей и ахнула. Ее единственное украшение, которое она так берегла к свадьбе дяди Тхуана, исчезло.

– На что же ты их обменяла, бабуля?

– Дай-ка вспомнить. – Она начала загибать пальцы: – На сандалии, полотенца, батарейки, мыло, велосипедные шины. Самый ходовой товар на черном рынке.

– Где же это всё? – я оглядела наше пустое жилище.

– Дома у друга. В Старом квартале. Если бы я всё сюда потащила, товар бы конфисковали.

– Но это же незаконно, бабуль, да? Я слышала, что только государственным магазинам можно торговать…

– Гуава, – бабуля перебила меня и взяла в руки мое лицо. – Ничего плохого я делать не стану, поверь мне.