Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

По дороге мне встретилась семья беженцев-католиков – господин Кыонг, его жена и две дочери. Они добыли разрешение на перемещение по национальной магистрали и ждали повозку, запряженную буйволом. Увидев мои раны от веревки, они пожалели меня и поделились со мной лекарствами, едой и водой. Спросили, что случилось, и предложили спрятаться в их повозке. Они понимали, что это рискованно, но решили, что Господь ниспослал им эту встречу и что они просто обязаны мне помочь.

Обернувшись на нашу деревню и увидев лишь страх и смерть, я решил довериться этим добрым людям. Они обложили меня мешками с поклажей, а сверху прикрыли соломой. Меня увозили всё дальше от родного дома, а казалось, будто мне заживо отрывают руки и ноги.

Через несколько дней господин Кыонг позволил мне выбраться из-под соломы. Я увидел солнечный свет и обнаружил, что попал в город Хайфон, который, по словам моего спасителя, находился где-то в ста двадцати километрах к востоку от Ханоя. Я обернулся на дорогу, которой мы приехали. Она была покрыта черной угольной пылью. И это не сулило доброго будущего.

Господин Кыонг рассказал, что планирует пересечь границу по морю и отправиться на Юг, и я решил присоединиться к ним. Юг дарил свободу от коммунистов. Я надеялся обосноваться там и отправить вам весточку – а возможно, и помочь сбежать с Севера. Эти мысли грели меня.

Господин Кыонг был крупным торговцем, и в Хайфоне у него имелось немало знакомых. Один из них приютил нас у себя дома. Когда спустилась ночь, он отвел нас на пустынный берег, где уже поджидал рыбак на лодке. Мы погрузились в нее и улеглись на дно, а моряк прикрыл нас сетями и повез прочь.

Только в середине следующего дня он снял сети. Мы увидели бескрайнюю водную ширь, а на ней – огромный корабль, вокруг которого покачивались крошечные рыбацкие лодки. Корабль был заполнен пассажирами и вот-вот собирался отплыть на Юг. Господин Кыонг уже успел разжиться билетами для себя и своей семьи. Мне он велел подождать, а сам поднялся на борт. А вскоре вернулся с мужчиной в белой форме. Он убедил его, что я сильный и прилежный работник.

На корабле меня поставили у печей, подбрасывать уголь. Я работал яростно, чтобы измотать себя и уснуть в перерыве. Пути назад уже не было, как не было кругом и суши, лишь ветер, вода и солнце.

На путь до Нячанга ушло больше недели. С корабля я сошел весь черный от угольной пыли, но душа моя озарилась новой радостью. Я сдружился с Линь, старшей дочерью господина Кыонга. Мы вместе тосковали по покинутому дому и в то же время предвкушали будущее, в котором уже не будет того ужаса, что нам пришлось пережить.

Власти Юга поощряли переселение вьетнамцев с Севера. Новоприбывшим предоставлялось жилье и пособие. Я поселился вместе с группой молодых людей в том же районе, что господин Кыонг с семьей. Днем я работал на стройке, по вечерам учился. Мне хотелось найти хорошую работу, заработать денег, перевезти вас на Юг, дорогие мои мама, Нгок, Дат, Тхуан, Хань и Санг.

Я часто гулял в порту Нячанга и смотрел, как с кораблей сходят толпы людей. Меня не покидала мысль, что вы тоже сможете добраться сюда. Я писал вам десятки писем, но не мог их отправить. Почтовое сообщение между Севером и Югом прервалось. Никто из тех, кого я знал, не готов был рискнуть жизнью и сунуться на Север. И всё же надежда на наше воссоединение горела в моем сердце и освещала мои мрачные дни.

Вместе с Линь я закончил школу. С ней же ходил в церковь и обрел утешение в словах Господа. Вера вдохнула в меня новые силы. Я крестился и поклялся быть добрым католиком.

Но это не так-то просто. Бог призывает простить тех, кто причинил тебе зло. Но как можно простить убийц своего отца и дяди, тех, кто разметал нашу семью?

Я прилежно учился, поступил в университет на юридический факультет и окончил его. Моей специальностью стало уголовное право – я твердо решил бороться с несправедливостью. В день выпускного, когда мои друзья радостно смеялись, я плакал, потому что тебя, мама, не было рядом и ты не могла разделить со мной радость. Но в первый день работы юристом я улыбался, потому что твердо знал – ты бы мной гордилась.

Работа оказалась прибыльной, и вскоре я смог получить кредит на покупку домика. Первого моего домика, только представь себе!

Как жаль, что ты не побывала на моей свадьбе. Линь была прекрасна, как ангел. Через год родился наш сын Тхиен, а потом и дочь Нян. Ты была бы в восторге от своих внучат, мама. Они многое о тебе знают, потому что я каждый день рассказывал им истории о твоей жизни. Я не хотел, чтобы они позабыли свои корни.

Война продолжалась. На окраинах города порой вспыхивали столкновения, а иногда снаряды взрывались и в нашем районе. Мы жили в страхе, потому что каждый мог оказаться замаскированным вьетконговцем, что прячет под штанами или рубашкой ручную гранату.

Американское правительство отправило войска нам в помощь, и я нисколько не сомневался, что Ханою грозит поражение. После этого я планировал первым же делом вернуться к нам в деревню и разыскать тебя.

Я мечтал о проигрыше коммунистов, но когда мне пришла повестка, я словно остолбенел. Потом поднял глаза на распятие и стал молиться. Я хотел отстаивать свободу, которая была у южан, но пойди я на фронт, мне грозила бы смерть, а Линь могла остаться одна с детьми. Мало того, велик риск сражаться против своих же братьев и сестер.

Вскоре к нам в гости пришел мой тесть. Он сказал, что уклониться от призыва будет непросто, но готов дать взятку кому надо. Либо подкупить чиновников, чтобы мне дали госдолжность. Увы, на Юге царила жуткая коррупция, и можно было купить практически всё. Я презирал эту систему и не желал ее поддерживать.

Той ночью, пытаясь принять решение, я вспоминал белизну повязок на наших головах, когда мы оплакивали папу у его гроба, злобный смех убийц дяди Конга, горечь ненависти на моих губах. Вспомнил и о клятве отомстить.

Словом, в 1971 году я вступил в ряды Армии Республики Вьетнам – АРВ.

О братья и сестры, я должен был отстаивать свои убеждения, но вместе с тем осознавал, что мы с вами теперь оказались в противоборствующих лагерях. По прошествии шестнадцати лет ваши лица не поблекли в моей памяти. Если бы мы сошлись в бою, пустили бы вы в меня пулю? Я бы не выстрелил. Но что, если кто-нибудь из моих товарищей приставил бы дуло к вашему лбу? Убил бы я брата по оружию ради брата по крови?

Эти вопросы не оставляли меня все четыре года, что я провел в армии. Меня всегда тянуло вглядываться в лица убитых врагов. И, делая это, я всегда боялся увидеть кого-то из вас.

Когда-то я думал, что при виде вражеских трупов испытаю удовлетворение, но от этих картин в душе разверзалась пустота, а сердце охватывала печаль. Я понял одно: сколько крови ни проливай, а мертвецов не оживишь.

Множество раз я оказывался на волосок от смерти. Надеялся, что мы одержим победу в войне, но американцы вывели свои войска через год после того, как я дал клятву биться с ними бок о бок. Они словно бы позабыли о своем обещании защищать Юг от вторжения коммунистов. АРВ редела под гнетом коррупции. Когда Северная армия и вьетконговцы с Юга начали выигрывать битву за битвой, мой командир сбежал с фронта на вертолете. Некоторые товарищи совершили самоубийство. Кто-то дезертировал или сдался врагу.

Когда Нячанг, город, приютивший меня, захватили, я плакал. К тому времени я уже сложил оружие и вернулся домой. Мы вырыли за нашим домом убежище, где я прятался, и несколько недель я прожил под землей, точно какое-нибудь животное, но потом не вытерпел и выбрался наружу. По радио объявили, что новое правительство подумывает о перемирии. Бывших солдат АРВ призывали заявить о себе, обещая никого не наказывать. К нам домой даже прислали несколько таких, чтобы те поговорили с моей женой и детьми. Солдаты сказали, что с ними прекрасно обращаются, что мы – и северяне, и южане – отныне братья и сестры.

И я пошел сдаваться в компании Линь и тестя. Мы боялись, что меня арестуют, но встретили меня радушно. Меня попросили написать рапорт о том, что я делал во время войны. Потом отпустили домой и велели еженедельно приходить к ним и отмечаться в течение трех месяцев – исключительно ради формальности. В тот вечер мы устроили праздник. Я решил, что по истечении этих самых трех месяцев попытаюсь вас отыскать.

Вот только загадывать в этой жизни нельзя. Через неделю, когда я явился отмечаться, меня запихали в тесный грузовик и повезли в лагерь переобучения – располагался он высоко в горах, далеко от Нячанга. Мне даже не дали возможности попрощаться с близкими.

Лагерь оказался настоящей каторгой. Нас заставляли выкорчевывать пни и вспахивать каменистую землю, дабы засадить ее рисом. Многие погибали без медицинской помощи и достойного питания. Меня самого несколько раз едва не погубила малярия. Но куда больше меня печалило, что я не знаю, что сталось с Линь и моими детьми – и с вами.

Два года в лагере тянулись медленно, точно два столетия. А когда меня освободили, я вернулся домой, к жене и детям, которые едва сводили концы с концами. Линь не смогла найти работу, и ей пришлось продать свои украшения, одежду и нашу мебель, чтобы оплачивать школу Тхиену и Нян. Их окрестили «нгуи» – незаконными – и подвергали жестокой дискриминации. Следующие два года я был лишен гражданских прав. Я не мог работать. У меня не было документов. Мне запрещалось голосовать. На протяжении многих месяцев я должен был отмечаться в полиции.

Мой тесть построил настоящую бизнес-империю в Нячанге, но после войны лишился буквально всего. Пока я был в лагере, его дома, имущество и компанию национализировали. Ему с супругой пришлось провести целый год в Новой экономической зоне в Ламдонге. Условия жизни в горах были непростые, кроме того, каждый вечер надо было собираться в клубе и петь хвалебные песни о новом правительстве. Однажды мой тесть вместе с женой выскользнули из барака и сбежали. Им удалось вернуться домой. Они выкопали золотые слитки, припрятанные в саду, купили лодку и еще несколько месяцев тайно готовились отбыть в Америку.

Это было рискованное путешествие. Но «лучше погибнуть, чем жить изгоем», сказал тесть. Моя жена и дети решили к ним присоединиться. Они и меня упрашивали пуститься в путь. И я хотел, но мысли мои без конца устремлялись к Северу. Однажды я уже потерял вас. Второго раза мне не пережить. Сперва нужно было вас отыскать.

Я вернулся домой один. Арендовал тележку и стал рикшей, поджидая клиентов на углу улиц. А еще ждал подходящего момента, чтобы связаться с вами. Я верил, что скоро всё изменится. Что смогу вернуться в родную деревню. Увы, преследования таких, как я, продолжались. Отправь я вам письмо или реши приехать в гости, это грозило бы серьезными последствиями.

Я с нетерпением ждал вестей о Линь, Тхиене, Нян, теще и тесте, но в городе ходили лишь жуткие истории о том, как пираты в море грабят, насилуют и убивают путников, как на лодках заканчивается еда, вода и топливо, как их опрокидывает в непогоду. Мне оставалось только молиться.

Когда я заболел, я сперва твердил себе, что это всё пустяки, что во всём виноваты мои тревоги. Но в один из дней меня вырвало кровью, и я не смог подняться с постели. Мне пришлось продать дом, чтобы оплатить лечение.

И вот я живу в этой жалкой хибарке, надеюсь однажды поправиться, мечтаю увидеть вас и рассказать, как же я по вам тосковал.

Итак, я попытался объяснить, почему не смог связаться с вами раньше. Наверняка вас тревожит еще один вопрос: как ко мне попало письмо Тхуана?

Случилось настоящее чудо.

Дело было в 1972-м, после бомбежки. Мой отряд обыскивал лес, где прятался неприятель. Неподалеку от воронки, оставленной бомбой, я увидел тело солдата с коммунистическими звездами на форме. Обыскал его вещмешок. Кроме привычных вещиц там обнаружилась стопка рукописных писем.

Положено было отдавать письма командиру, но я не устоял перед искушением и просмотрел адреса на конвертах. Названия деревень, округов, маленьких и больших городов. Адреса матерей, отцов, сестер, бабушек, дедушек. Я быстро изучил их.

И вдруг сердце в груди подскочило. «Gửi Mẹ Trần Diệu Lan, 173 Phố Khâm Thiên, Hà Nội». Письмо было адресовано тебе, мама, а отправителем значился Нгуен Хоанг Тхуан – мой брат.

Я быстро спрятал письмо и, оставшись один, открыл конверт и жадно прочел каждое слово. По щекам побежали слезы. Несколько лет я проносил это самое письмо в нагрудном кармане. Оно давало надежду на новое чудо, на воссоединение с семьей.

Я был бы рад увидеться с вами при менее плачевных обстоятельствах – с работой, в окружении детей и любимой жены. Но судьба обрекла меня на болезнь и несчастья. Сделала человеком, который не может дать другим ничего кроме бремени боли и горя.

Мама, Нгок, Тхуан, Хань, Санг, если увидите меня живым, прошу, найдите в себе силы разглядеть в немощном теле огонь, что пылает внутри. Он горит ради вас, ради наших предков, ради нашей деревни. Он пылает и молит вас о прощении. Пожалуйста, простите, что меня не было рядом. Пожалуйста, простите, что я воевал. Я бился не против вас, я бился за право на свободу.

Всегда и навеки ваш,

Минь

Я обессиленно опустила письмо. Невозможно было поверить, что дядя Минь решил стать солдатом, несмотря на возможность уклониться. С другой стороны, на его долю выпало немало несправедливостей. И он, как дядя Дат, ненавидел войну.

Бабуля с трудом поднялась и нетвердой походкой, словно тень, направилась к кровати.

– А вдруг он лжет, – тетушка Хань посмотрела на дядю Миня, рыдавшего в бабулиных объятиях. – Может, он убил брата Тхуана. Вот откуда у него письмо. Вот почему он трусил и не писал маме.

– Тхуан упомянул, что передаст письмо товарищу, который собрался на Север, – напомнил дядя Дат. – Эта деталь совпадает с письмом брата Миня. Наш старший брат не стал бы лгать, я это точно знаю.

На мамины глаза навернулись слезы.

– Но он ведь воевал на стороне кровожадных американских империалистов, бок о бок с этими чудовищами …

– Сестра, это всё треклятая война, – возразил дядя Дат. – Помнишь солдата-южанина, который тебя спас? И стрелка, который меня пощадил? Не все из тех, кто воевал на стороне врага, злодеи.

Мама прикусила губу.

– Сестры, – продолжал дядя, – не забывайте, как добр к нам был братец Минь. Он защищал нас от задир. Помните мальчишку, который кидал в нас камни по пути в школу? Помните, как братец Минь за нас заступился?

– А еще он строил плоты и катал нас по деревенскому пруду, – прошептала мама. – Однажды мне захотелось сорвать цветок с высокой ветки хлопкового дерева, и он полез за ним. Ветка обломилась, Минь упал… и как же он сильно ударился! Я бросилась к нему, а он давай смеяться! Сказал еще, что неплохо так подразмял себе задницу. И протянул цветок, целый и невредимый. – Мама заплакала еще горше.

– Такой уж он, наш старший брат Минь, – заключил дядя Дат. – Он наш брат. И это уже ничего не изменит.

– Детские воспоминания ничего не значат, – тетушка Хань тряхнула головой. – Даже если он не убивал Тхуана своими руками, это сделали его товарищи! – Она взглянула на часы. – Мне пора. Последний поезд отбывает в Сайгон через полчаса.

– Но мы же только приехали! – хором воскликнули дядя Дат и мама.

– Не могу ни минуты больше тащить бремя этой семьи, – отрезала тетушка Хань. – Я столько лет пыталась всем услужить, но никого не заботит, через что я прошла. Если братец Минь такой замечательный, попросите его разогнать всех задир в школе, где учатся мои дети. Тех, кто зовет моих детей Bắc Kỳ ngu – тупыми северянами. Тех, кто говорит, будто мы захватили Юг и отобрали работу у их родителей.

– Хань, очень тебе сочувствую, – сказала мама. – Почему ты нам никогда об этом не рассказывала?

– Ты была по уши в своих заботах, сестра. Да и чем ты могла бы помочь? Всем кажется, что моя жизнь идеальна, но это совсем не так. Вы хоть знаете, что из-за моего прошлого мужу снова и снова приходится доказывать верность партии? За ним установлен строгий надзор. Если узнают, что мой брат «из незаконных», будут серьезные последствия.

– Хань, я понимаю, что ты чувствуешь, – заверил ее дядя Дат. – Но ведь một giọt máu đào hơn ao nước lã – одна капля семейной крови – это больше, чем целый пруд воды. Мы говорим о родном брате, и он умирает.

Тетушка Хань поникла.

– Туан велел мне уехать, если окажется, что брат Минь «из незаконных». И я пообещала. Это обещание я нарушить не могу.

Я лежала на коврике и обнимала спину бабули. Она всё плакала и плакала, пока совсем не обессилела, и только тело сотрясала мелкая дрожь. Я уткнулась ей в рубашку. В горле у меня пересохло. Бабуля так старалась воссоединить нашу семью, а в итоге та снова рассыпалась.

Тетушка Хань, наверное, уже в поезде. Плачет ли она теперь так же горько, как когда уходила от нас? Долгие годы я мечтал стать такой же, как она, но теперь понимала, что положение у нее вовсе не завидное. Еще бы: разрываться между семьей и мужем, не зная, кому сохранить верность.

Грудь дяди Миня ритмично поднималась и опускалась. Интересно, о чем он подумал, когда тетушка Хань подошла попрощаться? Я думала, он примется умолять ее, чтобы она осталась, но дядя только стиснул ее ладони, улыбнулся и поблагодарил ее. Должно быть, догадался об истинных причинах отъезда, но виду не подал.

Я давно подозревала, что дядя Минь воевал за Южную армию, так что его письмо не стало для меня большим потрясением. И всё же в голове крутился вопрос: а не встречал ли он моего папу на фронте, не он ли заложил мины, оторвавшие ноги дяде Дату?

Как же мне хотелось, чтобы Там оказался рядом, заверил, что всё будет хорошо. Если бы я только могла опереться на его сильное плечо, пусть и на секунду, мне стало бы легче.

Там всегда меня поддерживал. Именно он неизменно становился первым читателем моих стихов, он убедил меня выучить английский. Он подолгу просиживал рядом со мной под масляной лампой – мы вместе переводили последние странички «Маленького домика в больших лесах». Я снова стала с этой книгой единым целым, снова услышала песни отца Лоры, и чем-то он напомнил мне моего.

– Там, – я позвала его по имени и проснулась. Дядя Минь и бабуля по-прежнему крепко спали. Обеденное время давно миновало, но зной ничуть не уменьшился.

Моя мама с дядей Датом куда-то отлучались, а теперь вернулись. Мы прошли на кухоньку за домом, и они показали мне еду, которую купили. Мама достала бумажный сверток с западными лекарствами. Оказалось, что они ходили в местную больницу и пытались убедить врачей повторно госпитализировать дядю Миня, но свободных коек не нашлось.

Когда дядя Минь проснулся, его вырвало кровью. Мама послушала его легкие и дала таблетки. Бабуля покормила его кашей. Зажав нос, он выпил очередную порцию травяного снадобья.

Бабуля не отходила от него ни на шаг.

– À à ơi, làng tôi có lũy tre xanh, có sông Tô Lịch uốn quanh xóm làng… À à ơi… – пела она ему.

Детские колыбельные о деревне среди бамбуковых зарослей и реке. Она и мне их пела.

Дядя Дат присел на кровать.

– Брат, что я могу для тебя сделать?

Дядя Минь коснулся его деревянных протезов.

– Мне так жаль, – прошептал он одними губами.

– И мне, брат. Надо было бежать за тобой и дядей Конгом. Авось я смог бы вам помочь там, на берегу реки.

Дядя Минь покачал головой. Потом схватил дядю Дата за руку и прижал ее к сердцу.

Весь следующий день дядя Минь был чрезвычайно оживлен. Он говорил, почти не умолкая. То были не жалобы, а светлые воспоминания о детстве рядом с мамой, братьями и сестрами, о собственной семье и жизни на Юге. Он упросил всех нас сесть рядом и рассказать побольше о жизни на Севере.

Когда он показал нам фотографии жены и детей, у меня из глаз хлынули слезы. Я всё смотрела на снимок, на котором дядя обнимал одной рукой мою тетушку Линь, смеющуюся в камеру, а другой – Тхиена и Нян, моих кузенов. Thiện Nhȃn означает «хороший человек». Мой дядя всю свою жизнь пытался сохранить добродетель, дарованную ему с рождения, и оставалось надеяться, что его близкие сумеют воплотить его надежды и чаяния за океаном, дать им прорасти в их новом доме.

В конце концов дядя Минь устал. Пришел католический священник и помолился за него.

– Ваш сын достойно пронес свой крест через всю свою жизнь, а теперь сможет воссоединиться с Христом на небесах, – сказал он бабуле.

Утром я проснулась от бабулиных рыданий. Рядом с ней тихонько лежал дядя Минь, обмякший и безмолвный.

Мы с дядей Датом и моей мамой опустились у кровати на колени, сложив руки на груди. Бабуля закрыла глаза, ритмично постукивая палочкой по деревянному колокольчику.

– Nam Mô А Di Đà Phật, Nam Mô Quan Thế Âm Bồ Tát. – Мы присоединились к ее молитве.

Раздался какой-то шум. Я обернулась. Кто-то открыл входную дверь, и железные листы заскрипели, а в комнату ворвался сноп света. Я сощурилась и разглядела высокую тонкую фигуру.

И мгновенно вскочила на ноги.

– Дядя Санг, ты приехал!

Бабуля заключила его в объятия.

– Прости, мама, – сказал дядя Санг, но она молча повела его к кровати.

Я выглянула в окно, надеясь увидеть на дороге тетушку Хань, но ее там не оказалось.

Стоя за спиной у дяди Санга, я впервые заметила седину у него в волосах. Интересно, подумала я, какие из прядок побелели, когда он оплакивал умершую дочку, какие утратили цвет юности, когда распался его брак, какие обесцветил страх перед «дьяволом, пропитанным агентом „оранж“». Прежде это нисколько меня не заботило, но теперь мне хотелось многое узнать. И только теперь мне стало известно, что за течения бурлят в жизни тетушки Хань, угрожая унести ее подальше от нас.

Когда дядя Минь умер, я взяла блокнот и ушла за дом. Села на землю и стала писать – ради дяди, которого у меня украли. Он был словно лист, сорванный с дерева, но в последний момент попытавшийся вернуться к корням. Я писала ради бабули, которая надеялась, что пламя войны удастся потушить, но обожглась о его угли. Я писала ради дядей, тети, моих родителей, оказавшихся бессильными в борьбе брата против брата и продолжавших войну – неважно, выжили они или погибли.