Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

– Через несколько недель после того, как поступила на работу в новый госпиталь… Когда у меня перестали идти месячные, я сперва не обратила внимания. А потом заметила, что тело стало меняться…

Я взволнованно крутила в руках стакан.

– Когда в беременности уже не осталось сомнений, мне пришлось разыскать ту самую знахарку. Я не могла допустить рождения ребенка. Не могла воспитывать дитя врага. Не хотела, чтобы ты, твой папа и бабуля узнали об этом.

Я опустила голову. Перед глазами встало посиневшее детское личико, а от тихих криков, зазвеневших в ушах, защемило в груди. Что бы я почувствовала, взяв его на руки?

Мама натужно сглотнула.

– Решение прервать беременность… было одним из самых сложных в моей жизни. Выйдя из той пещеры, я хотела продолжить свою миссию, разыскать твоего отца, Хыонг… Но сил уже не осталось. Я поняла, до чего глупо было с моей стороны верить, что я смогу бросить вызов самой войне и найти его. И весь долгий путь домой, в Ханой, я боялась не бомб – а того, что он узнает, что мое тело осквернили и что я погубила невинную душу…

Я обняла маму за плечи, не в силах подобрать для нее слов утешения.

– Иногда мне кажется, что твой папа не возвращается, потому что знает правду, – со вздохом призналась она.

Дома мы застали у нас в гостиной толпу. Бабуля плакала навзрыд. Вернувшись с работы, она обнаружила, что входная дверь распахнута, а по полу раскиданы стулья.

Увидев нас с мамой, она рассмеялась сквозь слезы. И обняла меня – так крепко, что у меня даже дыхание перехватило.

А на следующий вечер я отправила бабулю с мамой прогуляться. Вернулись они с красными, опухшими глазами. Бабуля взяла большую масляную лампу, которую только-только купила, налила в нее масла, зажгла и поставила на стул рядом с маминой кроватью. В ту ночь и на протяжении многих лет мама спала только с горящей лампой в комнате.

Ее одиночеству пришел конец. Она стала разговаривать и с дядей Датом. Я слышала их приглушенные голоса всякий раз, когда вечерами проходила мимо их комнаты.

Я часто ловила себя на мыслях о мамином ребенке. Смогла бы я любить его так, как сестра любит брата, или возненавидела бы, ведь в нем течет кровь человека, который пытался погубить мамину душу?

Маму по-прежнему донимали кошмары, но она уже не держалась от нас особняком. Вернувшись домой с фабрики, она принималась стряпать. Меня расспрашивала о школе, а бабулю – о жизни в Старом квартале. Дядю возила на прогулки, помогала ему делать упражнения. Однажды она принесла домой несколько свертков с засушенными травами. И пока варила снадобье из измельченных корней, стеблей, цветков и зерен, по ее щекам струились слезы. Но мне она сказала, что пришел черед одолеть демонов – лекарство предназначалось дяде Дату, который рассказал, что его немощь зримыми увечьями не ограничивается – он больше не в силах осчастливить женщину. Мама надеялась, что лекарство ему поможет; этот рецепт, помимо многих других, она узнала от знахарки и записала в свой блокнот.

Через две недели после того, как мама открыла мне душу, мы уже мыли голову в тени дерева bàng и делали уроки в свете масляной лампы. Мама научила меня разным способам решать математические задачки, и я пришла в восторг от ее смекалки.

Нюнг крошечными шажками возвращалась в дядину жизнь. Она время от времени навещала нас, принося с собой то кассету с песнями, которые дядя Дат потом слушал целыми днями, то книгу, которую он читал ночь напролет. Мама рассказала мне, что дядя Дат вовсе не разлюбил Нюнг, просто считал, что ей будет лучше с другим мужчиной.

Единственным, кто нас так и не навестил, был дядя Санг, так что однажды, когда мама сказала, что ей надо с ним встретиться, я вызвалась составить ей компанию. Дядя домой к нам не захаживал, но вместе с женой ел бабулину стряпню. Дважды в неделю она готовила им разные блюда, а мне приходилось их доставлять.

Когда мы втащили наш велосипед по лестнице и добрались до дядиной квартиры, было уже темно. Он высунулся в дверной проем.

– Сестра Нгок… Хыонг… – он бросил взгляд на мои пустые руки. По его исхудалому лицу пробежала тень разочарования.

– Как дела, братец? – мама завезла велосипед в квартиру.

Дядя прикрыл за нами дверь.

– Всё хорошо, сестрица.

– А я уж думала, ты заболел чем-то страшным! Настолько страшным, что даже не смог заглянуть к нам и навестить своего брата Дата.

– Тсс. Не шуми так, ладно? Хоа уже спит, – дядя Санг схватил маму за руку и затащил поглубже в темную квартирку. – Присядь, сестра. И ты тоже, Хыонг, – он кивнул на коврик из тростника, лежащий на полу.

– Ни к чему нам садиться, – ледяным тоном отчеканила мама. – Почему ты так ни разу и не пришел навестить Дата?

– Всё не так просто, – дядя нахмурился. – Я возглавляю кампанию, которая борется с капиталистами, буржуазией и торговцами. А мама… она же con buôn, ты сама знаешь.

– Вот, значит, как вы оба к ней относитесь? Презираете для вида, а сами ею пользуетесь?

– Нет. Нет. Ты ошибаешься.

– В чем же это я ошибаюсь?

– Тише, – дядя Санг сдвинул брови. – Я благодарен маме, но вынужден подчиняться уставу партии. Мы должны заново отстроить нашу страну силами рабочих и крестьян! И не иметь никаких связей с капиталистами, буржуями и торгашами.

– Капиталистами, буржуями и торгашами? Санг, мама зарабатывает каждый цент тяжким трудом, как и рабочие. Какой из нее буржуй?

– Я вынужден подчиняться уставу партии. «Никаких связей с капиталистами, буржуями и торгашами», повторил дядя.

– Получается, теперь партия – твой бог, да?

– Сестра, мы с таким трудом восстановили мир в стране. Мы жертвовали жизнями, чтобы изгнать капиталистов, эксплуатирующий класс…

– Эксплуатирующий класс? Да тебе там вконец мозги промыли, Санг. Ты же помнишь, что с нами случилось во время Земельной реформы. Нашу семью оклеветали. Заклеймили эксплуататорами. Убили…

– Замолчи! – шикнул на маму дядя Санг. – Я не имею никакого отношения к землевладельцам.

– Ну да. Ты подделал свои документы. Вымарал свои семейные корни, чтобы только стать членом партии. Печально. Только не забывай, как погиб наш отец.

– Хватит уже чушь пороть. Вон из моего дома.

– Санг, я не спорить с тобой пришла. Пожалуйста, приди к нам и проведай своего брата Дата.

– Говорю же – не могу. Пусть он сам меня навестит.

– Ему ноги ампутировали, Санг! Он теперь не может ходить!

– Ну у него же есть инвалидная коляска, так что…

Тут вдруг послышался громкий и хлесткий звук. Мама дала дяде Сангу пощечину.

– Продать семью задешево ради идеологии! Да что ты за брат такой! – крикнула она.

Дядя прижал ладонь к щеке. Его лицо исказилось гримасой презрения.

– Совсем уже рехнулась, – крикнул он в ответ. – Выметайся отсюда, а не то тебя арестуют.

– Пускай. Давай, упеки меня за решетку, – мама ударила себя кулаком в грудь.

– Мам, пойдем! – я схватила ее за руку.

Она посмотрела на меня блестящими от слез глазами.

– Одну минутку, Хыонг. – Она перевела взгляд на моего дядю. – Я знаю, Санг, ты достиг больших высот, но только смотри не зазнайся. Ты ведь по-прежнему мой младший брат. Я теперь старшая в семье, ведь Миня больше нет. И наставлять тебя на правильный путь – моя обязанность.

– Не нужны мне ничьи наставления. Убирайся!

Мама кашлянула и сплюнула на пол.

– Отныне ты мне не родня. Надеюсь, твои дети, в отличие от тебя, будут чтить свои корни.

Мы ушли.

Я гордилась тем, что мама вступилась за бабулю, но вместе с тем тосковала по младшему из моих дядей, рядом с которым прошло мое детство, – по человеку, который смеялся, нарезая бамбук и мастеря разноцветные фонарики, оживавшие в лунном свете на Празднике середины осени.

Я взбежала по лестнице, ведущей в мой класс. В желудке было пусто – позавтракать я не успела. Кругом царила тишина.

На третьем этаже я свернула в длинный коридор.

В комнатах, которые я проходила, уже начались занятия. Некоторые мальчишки косились на меня в распахнутые окна. Я вся съежилась, стесняясь скрипа сандалий по полу.

В моем же классе стояли шум и гам. Учителя не было. Прекрасно! Я поспешила к своему месту.

– Что случилось? Почему ты опоздала? – подскочила ко мне Чан.

– Проспала, – с улыбкой ответила я. Чан была одной из тех девочек, что проявляли ко мне дружелюбие. Интересно, думала я, заглянет ли она как-нибудь ко мне в гости?

– Осторожно! – за спиной у меня послышались голоса, а потом оглушительный смех. И оглядываться было не нужно, чтобы догадаться, что мальчишки затеяли очередной глупый розыгрыш.

Чан достала что-то у меня из волос. Бумажный самолетик с моим именем на крыльях!

– Это от Нама. Ты ему очень нравишься.

– А он мне нет, – я открыла рюкзак и достала тетрадку.

– Учитель Динь идет! – крикнул кто-то. Ребята, расталкивая друг дружку, поспешили за парты. На пороге появился наш учитель истории, но не один. С ним пришел высокий парнишка, по-крестьянски смуглый, в отличие от моих одноклассников.

Мы все разом встали, приветствуя учителя. Тот с улыбкой кивнул в знак того, что можно сесть.

– Это Там, теперь он будет учиться с вами, – учитель Динь кивнул на своего спутника. – Помогите ему освоиться и не обижайте, ясно?

– Да, учитель! – хором ответили мы.

– Если что, обращайся ко мне, – сказал Таму учитель Динь. – А чтобы тебе было чуть проще, Тхьет, президент нашего класса, сегодня после уроков устроит тебе экскурсию по школе.

– Тхьет болеет, учитель, – сказал кто-то.

Учитель обвел взглядом класс.

– Тогда поручим это дело кому-нибудь еще, – взгляд задержался на мне. – Хыонг, справишься?

– Да, учитель, – пробормотала я, хотя больше всего мне хотелось вернуться домой и по душам поговорить с дядей Датом. Хотелось перед ним извиниться. Ведь бывали моменты, когда я считала его обузой, пускай и обещала ему помогать, когда он только вернулся.

Заслышав барабанный бой, мои одноклассники вылетели из класса, точно пчелы из улья.

– Помочь тебе прогуляться с красавчиком-новеньким? – спросила Чан со смехом.

– Спасибо, но прогулка будет быстрой, – я кинула тетрадку в рюкзак. И как у Чан вообще язык повернулся назвать новенького красавчиком? Как его там звали?

Чан посмотрела куда-то в конец класса. Я проследила за ее взглядом. Новенький сидел за партой, склонившись над книгой. Интересно, подумала я, что он читает.

– Привет, Хыонг! – воскликнул кто-то. Я обернулась и увидела Нама. Его губы тронула взволнованная улыбка. – Можно тебя пригласить на…

Я бросила бумажный самолетик в его приоткрытый рюкзак.

– Я сегодня занята – надо провести новенькому экскурсию.

– А… – он почесал в затылке.

– Может, меня пригласишь? – Чан потянула Нама за руку. Уже у порога она обернулась ко мне. – Повеселись на славу, – шепнула подруга одними губами.

Я убрала всё с парты. Наконец-то мне вспомнилось имя парня. Там. Это означает «совестливый».

Когда я подошла к нему, он еще читал.

– Готов идти? – спросила я.

Там вскинул голову. Глаза у него были темно-карие, обрамленные длинными ресницами.

– Куда это?

У него был сильный акцент, как у жителей центрального региона. Бабуля тоже так говорила, но только дома. Почему же Там уехал из своих мест и перебрался сюда?

– На экскурсию, ты что, забыл? – буркнула я. Если бы можно было, я бы скинула эту обязанность на Чан, но ученики не смеют ослушаться учителя. Если хочешь хороших оценок, то и вести себя надо соответственно.

– А, – Там поднялся. – Спасибо, что согласилась помочь.

Мы вышли из класса в пустой коридор. В небе собрались серые тучи, снаружи заморосил мелкий дождик. Мы вышли на балкон и стали смотреть, как он льет на землю.

– У нас тут около пяти сотен учеников, – я застегнула куртку. – Уроки начинаются в половине восьмого, но в понедельник надо прийти на час раньше, чтобы спеть национальный гимн и торжественно приветствовать флаг. Вон там у нас столовая, а за тем зданием футбольное поле.

– А библиотека у вас есть?

– Да, но, если честно, там мало чего интересного. А что за книжку ты сейчас читаешь? Хорошую?

– Не то слово. Не оторваться, – Там показал мне обложку. «Собор Парижской Богоматери».

– О, Виктор Гюго – прекрасный писатель! – я улыбнулась. – Обожаю его. Я прочла эту книжку в прошлом году, и мне ужасно захотелось во Францию, чтобы своими глазами увидеть этот собор.

– Вот-вот, – Там спрятал книгу в рюкзак. – Я тоже хотел бы однажды побывать в Париже… И надеялся, что у нас в библиотеке много книжек. А то я почти все свои в деревне оставил, сестричке своей.

– Какой молодец… У меня есть немного книг – могу тебе одолжить.

– Правда? – Там просиял. – Как здорово! Спасибо! – Он поднял ворот своей куртки. – А ты далеко отсюда живешь?

– На улице Кхамтхиен. А где твоя родная деревня?

– В провинции Хатинь. Хм… я слышал, что ваш район очень пострадал от бомбежек, да? Мне очень жаль.

Я кивнула и уставилась на ветки делоникса. Они обнажились и дрожали на ветру, совсем как мы с бабулей по пути в Хоабинь. Я указала на коричневые люки, темневшие во дворе то тут, то там.

– Это бомбоубежища. Самое большое – напротив столовой. Чтобы ты знал, куда бежать, если снова начнут бомбить.

– Надеюсь, уже не начнут. Мне бы очень хотелось, чтобы на земле никогда больше не было войны.

Я посмотрела на Тама. На моей памяти еще ни один мальчишка не говорил такого.

– У тебя в семье кто-нибудь воевал?

– Папа… Он вернулся с фронта в ужасном состоянии. Но нам еще повезло. Многие мужчины в нашей деревне не вернулись вообще. А у тебя?

– Мой дядя Тхуан погиб. Дядя Дат потерял обе ноги. А папу мы ждем до сих пор. – Я почувствовала, как к глазам приливает жар, и крепко зажмурилась, чтобы не расплакаться перед мальчишкой, которого толком не знаю.

– Мне жаль… а давно ты не видела папу? Нет ли о нем вестей?

– Семь лет, девять месяцев и двадцать пять дней, – я достала из кармана деревянную птичку. – Папа вырезал ее мне в джунглях. – Сдерживать слезы стало невозможно.

– Тш-ш-ш, – Там прижал палец к губам и поднес птичку к уху. – Так-так, – он кивнул. – Ага, спасибо, пташка! – Он выгнул бровь. – Хочешь поговорить с ней, пташка? Хорошо, сейчас передам!

Он приблизил птичку к моему уху.

– Слышишь, что она говорит?

Я покачала головой, улыбнулась и вытерла глаза.

– Что ты особенная девочка, принцесса, и лучше тебе со мной не водиться.

– Почему это?

– Потому что я nhà quê. – Там назвал себя деревенщиной. Он выпустил из рук рюкзак и отошел от меня. Потом наклонился пониже, делая вид, точно вспахивает поле. Постучал себя кулаком по спине, утер со лба невидимые капли пота, снова приступил к вспашке. Выглядело это до того потешно, что я не сдержала смеха.

Пока я ехала домой на велосипеде, Там всё не шел у меня из мыслей. От его глаз, улыбки и теплого голоса кружилась голова. Я велела себе позабыть о нем. Мужчины нередко бывают негодяями, взять хотя бы тех, кто мучил маму. А я совершенно не знала, что Там за человек. И потому не стоило так легко ему доверяться.

Вернувшись домой, я застала дядю Дата сидящим на полу. Он мастерил новое корыто для свиней и насвистывал.

Мама стряпала на кухне, и оттуда разливался аппетитный аромат.

Она бросила на меня взгляд через плечо.

– Покорми живность, а то она меня скоро с ума сведет.

– Конечно, – я рассмеялась. – А что ты готовишь?

– Тофу в томатном соусе с кориандром.

Мой желудок возликовал. Давненько я не ела этого лакомства, а ведь мама готовила его просто божественно.

– А скоро у нас обед? – дядя Дат поглядел на часы. – Нюнг придет с минуты на минуту.

– Тоже жду ее не дождусь, – мама бросила немного шпината на шипящую сковороду.

Когда я закончила кормить животных, стол уже был накрыт. Нюнг раскладывала палочки. Она так исхудала, что видны были синие вены на тыльной стороне ладоней. Я надеялась, что дядя Дат о ней позаботится, но как, если он безработный?

– Как тебе новая школа, нравится? – с улыбкой спросила Нюнг.

– Уже не новая, но мне очень нравится, тетушка, – ответила я и снова подумала о Таме.

– А что ты хочешь изучать в университете?

До чего здорово звучало это слово – «университет». Я очень хотела в него попасть.

– Пока не знаю, тетушка, – вздохнув, ответила я. Меня зачаровывали слова, но я сомневалась, что мне хватит смелости стать писательницей. Я читала книги Фунг Куана, Чан Зана, Хоанг Кама и Ле Дата – авторов, которых посадили в тюрьму как участников движения Nhân Văn Giai Phẩm[34]34
  Культурно-политическое движение, которое существовало в Северном Вьетнаме в 1950-х годах. Его участники издавали журналы Nhản Văn («гуманитарные науки») и Giai Phẩm («Шедевры»), где отстаивали точки зрения, не совпадающие с официальными.


[Закрыть]. В середине 1950-х в своих работах они отстаивали необходимость свободы слова и соблюдения прав человека, и, читая их, я вспоминала о дедушке, который жил в ту же эпоху и разделял те же либеральные идеи. Вместе с тем я твердо уяснила, что писатели часто сталкиваются с проявлениями государственной цензуры. Как писал поэт Фунг Куан, «цирковой артист балансирует на канате, и от этого зрелища захватывает дух, но куда сложнее быть писателем, который всю жизнь идет тернистым путем правды».

Я понимала, что если стану писательницей, то, как и Фунг Куан, буду честно рассказывать о том, как вижу этот мир. И не смогу плясать под дудку тех, кто обладает властью.

– Надеюсь, ты станешь врачом, Хыонг, – заметил дядя Дат. – Твоя мама сможет многое тебе рассказать о целебных растениях. Они творят чудеса, – он подмигнул Нюнг, и та зарделась.

Мама с улыбкой наложила дяде тофу.

– Когда выходим?

– Через полчасика.

– Я принесла апельсинов и благовоний на алтарь Тханю, – сказала Нюнг.

Мама кивнула.

– А я приготовила мешочек риса его родителям.

– Какие вы умницы, – шепнул дядя Дат, и я порадовалась, что мама и Нюнг взяли на работе отгул, чтобы пойти с ним. Ровно три года назад его друг погиб в джунглях, и дядя Дат хотел зажечь благовония в его честь. Но рассказать безутешной семье друга о последних минутах его жизни, оборванной бомбардировщиками, было тяжело.

Дядя Дат беспокойно заерзал на стуле. Несколько раз он оборачивался и смотрел на кухонный шкафчик. Перед ним стоял стакан воды, и он то и дело вперял в него взгляд.

– Что-то случилось? – Нюнг коснулась его руки.

Он покачал головой.

– Сестрица Нгок… Можно мне немного спиртного?

Он повернулся к возлюбленной.

– Я тебе не говорил… у меня… гм… есть проблемы.

Она положила палочки.

– Да, дорогой, твоя мама рассказала. Расстаться с этим пристрастием будет непросто, но, надеюсь, тебе удастся.

Мама ушла на кухню и вернулась с бутылкой.

– Только не ставь ее передо мной, сестрица, – попросил дядя. – Хватит и маленького стаканчика.

Приняв у мамы стакан, дядя Дат понюхал его содержимое, а потом влил в себя одним глотком и закрыл глаза.

ЦЕЛЬ

Тханьхоа – Ханой, 1955–1956

Гуава, в тот день я стояла у густой лиственной изгороди и со спящим Сангом на руках ждала твою маму. Чтобы не вызывать подозрений, я опустилась на корточки у дерева напротив дома и вытянула руку. Я была попрошайкой, выпрашивающей надежду.

Прошло немало времени, прежде чем Нгок наконец появилась, ведя за руку маленькую девочку. Они обе побежали, пригнувшись.

– Старшая сестренка, а мы разве не в доме должны прятаться? – со смехом спросила девчушка.

– Никто этого не говорил, – Нгок покосилась на меня. Ее чисто вымытые волосы гладко струились по спине. Лицо, на котором уже не осталось ни следа от пыли и слез, сияло. В чистых штанах и рубашке она была свежа и прекрасна, как цветок жасмина.

– Скорее, сестренка! Вон за то дерево! – Нгок указала вперед, куда-то за мою спину. Девчушка побежала к дереву, а моя дочь замешкалась и нырнула рукой в кармашек на поясе. В пальцах у нее мелькнуло что-то белое.

– Я получила работу, мама. – Она бросила мне в ладонь два шарика вареного риса. – Иди. За меня не волнуйся. Я разыщу Тхуана при первой же возможности.

– Нгок, ты уверена? – ответа не последовало. Нгок уже убежала от меня, спеша к своей новой сестренке.

Я продолжила путь в Ханой с Сангом на поясе. Теперь, когда я растеряла по пути четырех своих детей, я была точно бабочка, лишившаяся крыльев, словно дерево, сбросившее всю листву и ветви. Ум мой был затуманен чувством вины, но ноги шагали вперед. Я наказывала себя тем, что шла без отдыха днем и ночью. Чтобы хоть как-то поддерживать силы, я ела траву, рисовые ростки, всё, что удавалось украсть с полей. Санг питался моим молоком и жалкими крохами еды, которые я находила. Погода портилась, и я закутала его в кусок ткани, который мне дала госпожа Ту. От знакомого запаха на глаза навернулись слезы. Но я понимала: нельзя себе позволить ни одной слезинки – если я хочу увидеть Миня, Нгок, Дата, Хань и Тхуана, надо спешить.

Мы двигались без остановки, но все же недостаточно быстро. Кратчайший путь в Ханой пролегал вдоль национальной магистрали. Как-то раз, ранним утром, я в очередной раз вышла на нее и попросила меня подвезти. В этот час на дороге было пустынно, машины и повозки, запряженные буйволами, появлялись редко. Мало кто тормозил рядом со мной, когда я махала рукой и окликала водителей и кучеров, да и те немногие отказывались пустить меня к себе. По дороге встречались блокпосты, и везти с собой женщину без документов было рискованно.

Поэтому мне пришлось и дальше идти пешком по грунтовке, проложенной вдоль шоссе. И тут я кое о чем вспомнила. Представляешь? в безумном водовороте мыслей я совсем позабыла, что у меня при себе есть кое-что очень ценное.

Зайдя за куст, я стянула с себя коричневую верхнюю рубашку. А потом, затаив дыхание, сняла шелковую блузку. Та испачкалась и пропиталась потом, но не испортилась. Мой брат подобрал превосходный материал, да и рубаха, надетая сверху, защитила ткань.

Я уткнулась в блузку лицом, и в памяти мгновенно ожило ласковое лицо Конга и его улыбка. Я надеялась, что господин Хай сумел забрать его тело и похоронить. Я представила, как погиб мой брат, и ощутила его боль. Разве можно было помыслить, что нашу семью ждет столько страданий? Впрочем, все, кого я знала, потеряли кого-то из близких. Я гадала, когда же этот круговорот насилия прервется.

Отыскав ручей, я окунула блузку в воду и начала стирать. Изысканная зеленая ткань блестела в лучах солнца, высвечивавшего слово «Phúc» – «Благословения», – вытканное на шелке несчетное множество раз. Я повесила блузку на предплечье и двинулась дальше, придерживая второй рукой Санга. «Cái khó ló cái khôn» – «трудность порождает мудрость». Как знать, может, блузка станет счастливым билетом, что приведет нас в Ханой.

Твой дядя Санг был славным малышом. Он указывал пальчиком то на цветы, то на бабочек, то на машины и повозки, ползущие по магистрали, точно жуки, и что-то лопотал. Вдруг он ткнул на дерево у дороги. А потом, когда мы подошли ближе, указал на пару бамбуковых корзинок, стоящих по соседству. В них небольшими кучками были сложены плоды гуавы, апельсины, немного плодов арековой пальмы и листьев бетеля. Рядом лежали веревки, крепившие корзины к бамбуковому шесту. Хозяйка корзин сидела у дерева, прижавшись к нему спиной, и обмахивалась шляпой.

– Здравствуй, сестра! – я села рядом с ней. Санг выполз у меня из рук и поспешил к корзинкам.

– Не трогай! – я оттащила его в сторонку.

– Пусть угостится, – женщина взяла золотистую гуаву, проверила, спелая ли она, и дала Сангу.

– Ổi, ỏu[35]35
  Гуава, гуава! (вьет.).


[Закрыть] – залепетал он и захлопал в ладошки. А потом вонзил свои детские зубки в мякоть.

– Вот ведь милашка! – женщина потрепала его за щечку.

– Уж не с рынка ли ты возвращаешься, сестра? – спросила я.

– Всё так… но покупателей сегодня толком и не было. Наоборот – все спешили продать то, что выросло у них в полях и садах.

– Сестра, послушай… А можно тебе кое-что предложить? – Я достала блузку. – Это шелк, который спряли в деревне Ванфук, – я провела тканью по ее щеке.

– Какой мягкий! – женщина улыбнулась. – Я слышала о нем, и мне всегда было любопытно, какой же он на ощупь!

– Это подарок моего брата, и он мне очень дорог, – сказала я, и к горлу подкатил ком. Мне совсем не хотелось расставаться с последним напоминанием о Конге, но я понимала – у меня нет выбора. Я вложила блузку в руки женщине. – Тебе очень пойдет. Примерь-ка!

– Нет, – она оттолкнула мои руки и смерила меня взглядом.

– Сестра… клянусь, я ничего не крала. Брат заплатил за блузку огромную цену.

– Тогда почему ты хочешь ее мне отдать?

– Согласишься ли ты обменять ее на свои корзинки и шест?

Женщина уставилась на меня.

Я выдержала ее взгляд.

– Сестра, мне очень нужна работа. Я хочу заработать себе на хлеб этими корзинами и шестом, – я протянула ей два цента. – Этого и блузки хватит?

Я потянула ее за руку и заставила примерить подарок Конга.

– Đẹp quá![36]36
  Как красиво! (вьет.).


[Закрыть] – Санг захлопал в ладоши, любуясь женщиной.

Та со смехом покружилась в обновке. Взгляд у нее просиял, и я сразу поняла: сделке быть.

– Ah, vui, vui![37]37
  Здесь: «Ура, ура!» (вьет.).


[Закрыть] – довольно лепетал Санг, сидя в передней корзине и покачиваясь в ритме моих шагов. За спиной у меня легонько подпрыгивала вторая корзина, наполовину заполненная апельсинами и гуавами.

– Сиди спокойно, – велела я ему. Сперва я шла медленно, но потом прибавила шагу, а Санг уселся, как Будда, и обеими руками вцепился в веревки. Запрокинул голову и стал со смехом глядеть на стайку птиц, широким клином летящих по ярко-синему небу.

– Санг, ты умница. Сиди спокойно, и мы в два счета доберемся до Ханоя. – Я прибавила шагу, держа курс на магистраль. Теперь, с корзинами и бамбуковым шестом, у меня появилась веская причина путешествовать по дороге – ведь я спешила в ближайший город, на рынок. И можно было надеяться, что никто не станет донимать бедную крестьянку с ребенком, пустившуюся в путь в такой холод.

– Ai тиа ổi đây, cam đây?[38]38
  Кому гуав и апельсинов? (вьет.).


[Закрыть] – протянула я нараспев. Изо рта у меня сочился красный сок. Чтобы хоть немного затемнить свои белые зубы, я жевала листья бетеля. В обмен на блузку и деньги женщина отдала мне всё содержимое своих корзин. Доход от продажи этих гуав и апельсинов должен был составить мой стартовый капитал.

– Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây, – повторил за мной Санг, радуясь новому способу путешествовать. Звук «đ» пока ему не давался, поэтому речь его звучала потешно.

– А ну, с дороги! – раздались крики сзади. Я обернулась и увидела повозку, запряженную буйволом, а в ней – несколько женщин и мужчину.

– Брат, сестры… вот гуавы из моего сада… сладкие, как мед! – выкрикнула я.

– Ai тиа ổỉ ‘ây, cam ‘ây! – воскликнул Санг и захлопал в ладоши.

– Какой милый мальчонка! – воскликнула женщина, и ее спутники рассмеялись.

Повозка затормозила. Женщины спрыгнули на землю и подошли к нам.

Но я их уже не видела. Мой взгляд задержался на запыхавшихся буйволах. У повозки стоял папа и улыбался мне. Папа!

– Сестра, почем штука? Ты что, оглохла? – женщина дернула меня за рукав.

Я моргнула, и папа исчез.

Меня снова дернули за рукав, и я обернулась.

– Прошу прощения. Два цента за штуку.

– Как дорого! – воскликнула другая женщина.

– Довезти их сюда не так просто, сестра. Они мягкие и сочные.

Женщины покачали головами. Но тут мне на помощь пришел Санг.

– Ai тиа ổi ‘ây, cam ‘ây! – он захлопал в ладоши, а на щеках проступили глубокие ямочки.

Женщины снова рассмеялись.

– Ладно, давай нам три апельсина и две гуавы. Купим, но только из-за этого прелестного малыша. – Женщина расстегнула булавку на кармане и достала оттуда стопку монет.

– Это всё твоя заслуга! – я опустилась на колени и обняла сына, когда повозка отъехала на порядочное расстояние. – За считаные минуты мы заработали аж на две порции лапши!

В тот день мы продали всё, что у нас было. Заработанных денег хватило бы на двадцать мисок лапши, Гуава.

Несколько недель я бродила по городам, стараясь заработать как можно больше. На блокпостах нас постоянно останавливали, но я подкупала стражников деньгами или фруктами и всякий раз убеждала их, что и впрямь иду на рынок в ближайший город. И Санг вносил свою лепту, очаровывая всех. Да, Гуава… сейчас твой дядя стал уважаемым и серьезным юношей, но когда-то он был очаровашкой, моим неунывающим помощником.

За новыми товарами нам приходилось ходить в соседние деревни. К тому времени зубы у меня уже были алыми от бетеля, а кожа – загоревшей. А еще я очень похудела. Теперь моим преследователям непросто было меня узнать. Но опасности по-прежнему окружали меня, точно острые шипы. В окрестностях Ханоя мой акцент, выдававший во мне жительницу центрального региона, слишком сильно отличал меня от остальных.

Я старалась подражать акценту северян и говорить как можно меньше.

На вырученные деньги я купила нам сандалии, побольше теплой одежды и шляпу для Санга. Теперь, когда твой дядя целыми днями просиживал на солнце или под дождем, она была ему нужна. Но почти всегда он сдвигал ее на затылок, чтобы очаровать покупателей. Именно из-за него все охотно покупали наши фрукты. От своей старой шляпы я избавляться не стала. Ее ведь мне нашли дети, и всякий раз, когда я ее надевала, я слышала их голоса, побуждавшие меня идти вперед. По итогам долгих размышлений я укрепилась во мнении, что помочь нам может только учитель Тхинь. Они с папой были так близки, что он даже останавливался дома у моего бывшего учителя, его жены и двух детей, когда приезжал в Ханой.

Надежда освещала мне путь. Иногда, когда я позволяла себе выспаться как следует, я заходила в деревни и просила жителей пустить меня к себе переночевать за плату. В округе орудовало немало воришек, но многие встречали нас с распростертыми объятиями. Мы спали на земляном полу, или, если удача нам улыбалась, на подстилке из соломы. Когда я вспоминаю о тех днях, я даже скучаю по запаху рисовой соломы. То был волшебный аромат, аромат сна.

Я всё шла, шла, шла. И повсюду искала Миня, но тщетно.

К вечеру сил совсем не оставалось. Нередко на меня накатывало отчаяние. Даже сейчас во сне я порой шагаю с бамбуковым шестом на плече и тяжелыми корзинами, а дорога передо мной тянется до самого горизонта. Я просыпаюсь с мокрой от пота спиной.

Однажды, по пути в очередную деревню, на меня накатили рыдания. Вокруг шелестели своими тоненькими зелеными ручками рисовые стебли, напевая самую утешительную из колыбельных. Я подумала о том, что всякий раз, когда люди нас предают, именно природа приходит на помощь.

Желая уподобиться ей, я тоже начала петь, совсем как рисовые стебли. Я пела Сангу и самой себе. Пела вслух и про себя. И твердо решила, что буду петь и дальше. Тогда-то я поняла одну вещь: пока мой голос со мной, я жива.

В декабре 1955-го, через два месяца после побега из нашей деревни, мы с Сангом наконец добрались до Ханоя. Моросил дождь. Всё было окутано таинственным туманом. Я купила нам по теплой зимней куртке и шерстяному шарфу, но меня всё равно колотил озноб.

Закутав голову тканью, которую мне дала госпожа Ту, я ощутила всё тепло ее любви. Оставалось надеяться, что наш побег не доставил ей неприятностей.

День уже клонился к закату, когда мы подошли к мощеной дороге, обсаженной высокими деревьями. Неподалеку стояло несколько домов – с виду заброшенных. Кругом не было ни души. Некого было спросить, как добраться до Серебряной улицы, где жил учитель Тхинь. «Что же делать?» – гадала я.