Текст книги "Песнь гор"

Автор книги: Нгуен Фан Кюэ Май

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Надеюсь, Туан никак не связан с этими лагерями переобучения и казнями южан, – со вздохом сказала бабуля. – Мы ведь все вьетнамцы, и не важно, с Севера или с Юга. Как же хочется, чтобы наконец воцарился мир.

– Как думаешь, может, брат Минь в одном из этих лагерей? – предположил дядя Дат шепотом. – Если он отправился на Юг, то, может, и воевал на стороне американцев.

– Уверена, что нет. – Мама положила мне жареного шпината. – Он ведь знал, что его призовут в армию. И ни за что бы не согласился стать нашим врагом.

– А что, если он ушел на фронт добровольно? Что, если ему пришлось воевать?

– Мне всё равно, что делал Минь, – сказала бабуля. – Главное, чтобы он оказался жив. Я должна его найти, иначе так и не смогу умереть спокойно.

– Мы найдем его, мама, – пообещал дядя Дат. – И он тоже будет нас искать, война ведь закончилась.

– Я только что отправила телеграмму господину Хаю, он даст нам знать, если в деревню поступят вести о Мине, – сказала бабуля.

Дядя Дат взглянул на меня.

– Последние дни кто-то так и сияет! Поди, расцветает что-то чудесное!

Я проглотила рис, не зная, что сказать.

– Пригласи Тама к нам, – велела бабуля. – Общайтесь у нас дома, нечего по улицам болтаться.

– Ты это серьезно? – я схватила ее за руку.

– Разве же у меня есть выбор? – она пожала плечами. – Если твоя внучка ngang như cua, тут уж волей-неволей приходится уступать.

Я расплылась в улыбке.

– Да, бабуль, ты права. Я упряма, как краб, который ходит боком, но меня этому кое-кто научил.

Мама прыснула.

– Что-то многовато в нашей семье упрямых крабов, – со смешком подметил дядя.

Бабуля не находила себе места от волнения. Она нервно расхаживала туда-сюда перед Национальным родильным домом, и ее рубашка потемнела на спине от пота.

– Как она? Как малыш? – спросила бабуля сразу же, как увидела меня.

– У тетушки Хоа еще схватки. Я пока ее не видела. – Я вернула пустые железные судочки. Дядя Санг оказался до того жестоким, что запретил бабуле заходить в больницу. Сказал, что к ним могут заглянуть с визитом его коллеги, и тогда есть риск потерять работу. Ну и глупости!

– Схватки? Но уже столько времени прошло… Не случилось ли беды?

Я пожала плечами. Только дяде Сангу можно было беседовать с врачами. А его я не видела. Судочки мне вернул его помощник, а заодно попросил принести побольше бабулиной каши.

– Нет, это просто безумие! – вскричала бабуля, напугав меня. Она взяла судочки, вскинула руки и швырнула их на тротуар. Я удивленно округлила глаза. – Не могу больше это терпеть! – и она зашагала прочь.

– Бабуля, куда ты?

– Проведать Хоа и сказать Сангу, что это уже ни в какие рамки не лезет.

В коридоре было людно, но ни дяди, ни его помощника мы не нашли. Бабуля остановила спешащую куда-то медсестру.

– У меня невестка рожает. Нгуен Тхи Хоа. Где она, подскажите.

– Нгуен… Тхи… Хоа? – медсестра пробежалась по своему списку. – в операционной, – она кивнула в конец коридора.

– В операционной? Что-то случилось? – бабулин голос сорвался.

– Непредвиденная ситуация, – медсестра поспешила прочь.

Я потянула бабулю за руку. Мы пересекли коридор, полный людей – кто-то из них сидел, кто-то лежал, – и подошли к операционной. Нам навстречу вышли трое мужчин в белых халатах. Вид у них был напряженный, они о чем-то перешептывались.

Бабуля попыталась было проскочить мимо них в дверь, которая еще не успела захлопнуться.

– Эй, куда это вы? – крикнул кто-то.

– Я ее свекровь! – Бабуля решительно толкнула дверь и ворвалась в операционную. Я поспешила за ней.

В нос ударил едкий запах лекарств. Тетушка Хоа лежала на кушетке, закрыв лицо руками. Дядя Санг стоял рядом, спиной к нам.

Заслышав шаги, он обернулся. Я думала, он отчитает бабулю, но его лицо исказила скорбь.

– О, мама! – воскликнул он со слезами.

– Как малыш, всё в порядке? – бабуля бросилась к кровати.

Я тоже подошла и невольно зажала рот рукой. Кто это рядышком с тетей Хоа, неужели младенец? Его голова была втрое больше тельца. Лоб выпирал. Ножек и ручек не было и в помине.

– Нет, нет, нет! – бабуля схватила малыша и прижала к себе. Тот не пикнул и даже не шевельнулся. Жизнь уже покинула его.

Дядя Санг крепко обнял бабулю, закопался лицом ей в волосы. Его сдавленные рыдания точно ножом пронзили мне сердце.

Я опустилась на колени рядышком с тетей Хоа. На ее лице читался ужас. Я взяла ее за руку и хотела обнять, но она только молча отвернулась.

Позже, в кабинете, пожилой доктор, сидя за столом, заваленным документами, выразил дяде Сангу и бабуле соболезнования.

– Товарищ, а где вы воевали? – спросил он дядю.

– По большей части в Куангчи. А почему вы спрашиваете, доктор?

– Куангчи. Всё ясно. А с агентом «оранж» вам сталкиваться приходилось?

Дядя Санг встал и отошел к стенке. Плечи у него затряслись. Бабуля бросилась к нему. Когда дядя повернулся к доктору, лицо у него было белее мела.

– Агент «оранж» множество раз попадал мне на лицо. Пропитывал одежду. Это ведь средство для уничтожения лесов, так?

Доктор поднялся со стула.

– Мы пока точно не знаем, как он влияет на здоровье. Но у многих ветеранов, которые сталкивались с этим препаратом, дети рождаются мертвыми или инвалидами.

Дядя Санг ударил кулаками в стену. Бабуля взяла его за руки и опустила их вниз.

Нет, с нами такого никак не могло произойти! А как же дядя Дат и тетя Нюнг? Что будет с их детьми?

Через несколько дней мы сидели за обеденным столом. Дядя Санг за это время помрачнел и осунулся. Перед ним лежал мешок с одеждой.

– Поверить не могу, что она попросила тебя съехать! – возмутился дядя Дат.

– У нас давно всё не слава богу. А теперь, глядя на меня, она всякий раз видит дьявола, пропитанного агентом «оранж»…

Дерево bàng царапнуло ветвями по нашей крыше. Отпустят ли нас когда-нибудь из своих цепких лап призраки прошлого?

– Места, где я воевал, обильно поливали, – сказал дядя Дат. По голосу было слышно – он едва сдерживает рыдания.

Тетушка Нюнг взяла его руки в свои и прижала к губам. В глазах у нее блестели слезы.

– Мы воспитаем нашего малыша, и неважно, каким он родится.

– Не волнуйся, Дат, – сказала моя мама. – Люди по-разному реагируют на эту отраву. У многих ветеранов родились совершенно обычные, здоровые детишки, – она перевела взгляд на тетушку Нюнг. – В нашу больницу скоро завезут аппарат для УЗИ. С его помощью можно будет заранее узнать, есть ли проблемы, еще до рождения малыша.

Тетушка Нюнг взяла лицо Дата в ладони.

– Слышал, что говорит сестра Нгок? Всё будет хорошо. Что бы ни случилось, мы справимся вместе, слышишь?

По щекам дяди Дата побежали слезы.

Бабуля высморкалась.

– Санг, я так рада, что ты вернулся домой.

– Я потревожу вас всего на одну ночь, мама. Завтра найду, куда перебраться.

– Но это ведь и твой дом, Санг! И с тобой тут гораздо теплее. Не надо никуда уходить!

Дядя обвел взглядом комнату. Он был căng như dây đàn – напряжен, словно натянутые гитарные струны.

– Вся эта роскошь… Нет, не могу, – он понизил голос. – Пожалуйста, никому не говорите, что я у вас переночевал. Я уйду завтра, еще до рассвета.

Моя мама покачала головой. Я видела, что она сильно переживает из-за смерти малыша, но после ссоры она с дядей Сангом больше не разговаривала. Как же она была права: дядя и впрямь променял нас, свою семью, на какую-то политическую идеологию.

– Что ж, ладно, – бабуля вздохнула. – Можно тебя попросить об одной вещи, Санг? у тебя ведь есть связи на Юге. Нельзя ли с их помощью найти твоего брата Миня?

– У нас нет информации о том, что он и впрямь подался на Юг.

– Будь он на Севере, он бы уже вернулся к нам в деревню. Прошу, разузнай. Ради меня.

– Искать его – всё равно что иголку в стоге сена. Обещать не могу, но попробую что-нибудь сделать.

Дяде Сангу я больше не доверяла. Если дядя Минь и впрямь найдется на Юге, карьерная лестница, по которой так хочет подняться дядя Санг, обрушится.

* * *

Я сидела за уроками, когда к моему столу подошли мама с дядей Датом. Мама провела рукой по моим волосам.

– Хыонг, я тут хотела кое о чем тебя попросить.

– Да, мама.

– Война закончилась больше года назад. Я уже давно расспрашиваю людей, но никаких вестей о твоем папе нет. Он бы уже вернулся, будь он… жив.

Я вскочила.

– Он жив! Я это точно знаю!

– Хыонг, послушай. Твой папа так нас любил, что просто не мог не вернуться. Он приполз бы домой, даже если бы стал калекой. Или написал бы, уж это-то точно!

– Он скоро вернется. Птичка каждый день мне напоминает об этом.

– Я бы тоже хотела в это верить, милая. Но надо призвать домой его душу – иначе это несправедливо по отношению к твоему отцу. Пока мы не зажжем благовония и не помолимся о ней, душа не отыщет к нам путь.

– Мама, благовония ведь зажигают только для умерших!

Мама схватила меня за плечо.

– Надо обустроить алтарь твоего отца, Хыонг. И попросить его душу вернуться домой.

Я оттолкнула ее.

– Мой отец жив.

Хыонг, – вмешался дядя Дат, – мне нужно тебе кое-что сказать. – Он покосился на маму и снова взглянул на меня. – Когда я только вернулся, я тебе рассказывал, что встретил твоего папу в джунглях, что мы с ним попрощались, а через две недели начались бомбежки. Но на самом деле… твой папа ушел незадолго… примерно за полчаса… до появления самолетов. Не знаю, как далеко он успел уйти, но…

Я закрыла лицо руками и закричала.

– Хыонг, мне очень жаль. Я хотел отправиться на его поиски, но слабость была такая, что я мог только ползти. Бомбежка шла не один день. Поднабравшись сил, я оставил пещеру и начал искать, но все джунгли перепахало взрывами. Среди обгоревших деревьев я так никого и не нашел.

– То есть всё это время ты мне лгал, дядя? Почему?

– Да потому что человек живет надеждой, Хыонг. Я старался верить, что твой папа выжил, но пришло время…

– О чем еще ты мне соврал? – я сорвалась на крик. – Приятно смотреть на мои страдания, да?

– Прости, что не смог сказать тебе раньше, – слезы побежали по дядиному лицу. Он направился ко мне.

Я увернулась и пулей выскочила из дома.

Улицы слились в одно размытое пятно. Ветер свистел в ушах, точно падающие бомбы. Каждый мой шаг, словно взрыв, сотрясал всё тело. Я видела папу в джунглях, объятого пламенем, слышала, как он зовет меня, пока огонь гложет и уродует его тело. Из моей груди вырвался вой. Прохожие что-то кричали и отшатывались от меня. Автомобили сигналили и проносились мимо.

Когда я бессильно опустилась на тротуар, меня душили слезы.

Мама нагнала меня. Она опустилась на колени и заключила меня в объятия.

– Дочурка моя, прости, – тяжело дыша, проговорила она. – Мы не будем делать алтарь, если не хочешь. Прости… прости меня…

Она гладила меня по спине, пока поток моих слез не иссяк, потом бережно отстранила от себя и погладила по щеке.

– Только посмотрите, да ты уже выше меня! Умнее и гораздо красивее. Папа тобой гордится.

– Я скучаю по нему, мама.

– Он с нами, вот здесь. И никогда нас не оставляет, – она положила ладонь мне на сердце.

А чуть позже, вечером, Там решил прокатить меня на своем велике.

– Куда поедем?

– Куда угодно, – сказала я и уткнулась носом ему в спину.

– Может, на озеро, там попрохладнее?

Я закрыла глаза и увидела папино лицо. Он улыбался мне сквозь прошедшие восемь лет и шестьдесят пять дней.

Над нами с ночного неба сияла луна, окруженная сверкающими звездами. Если где-то там существует рай, подумала я, папа, возможно, уже избавлен от всех страданий.

Озеро Нгок Кхань раскинулось перед нами. На поверхности воды плясали блики от масляных ламп, зажженных продавцами чая, точно кто-то запустил по озеру горящие бумажные фонарики. Там дождался, пока я слезу с велосипеда, а потом закатил его на тротуар. Мы пересекли небольшую лужайку и оказались на берегу. По воде, залитой лунным светом, бежала рябь и крошечные волны.

– Спасибо, что ты сегодня со мной, Там. Я так люблю папу, что не могу его отпустить.

– Он живет в тебе, Хыонг. И будет жить в твоих детях и внуках.

Он обнял меня. Его запах наполнил воздух сладостью, а стук его сердца отдавался в моей груди.

Я подняла голову, и наши губы встретились. Мы поцеловались под безмолвным небом.

ПУТЬ К СЧАСТЬЮ

Ханой – Нгеан, 1956–1965

Когда господин Зяп, золотых дел мастер, нырнул в толпу, внутри у меня всё сжалось.

В ожидании его возвращения я учила Санга ходить – водила его за ручку по тротуару. А когда Сангу надоело, купила ему мороженого. И только когда он его доел, вернулся господин Зяп. Он извинился за то, что думал, будто я украла золото и серебро у своих работодателей. Господин Тоан объяснил ему, что без моей помощи они бы разорились и что щедрая выплата была сделана в знак благодарности.

Мне и по сей день не верится, что те монеты и впрямь изменили мою судьбу до неузнаваемости. Я сразу купила хибарку на окраине Ханоя и разрешение на перемещение. Господин Ван помог мне арендовать машину и нанять шофера – его знакомого, которому можно было доверять.

Но самый счастливый день моей жизни был и самым страшным. Это случилось третьего марта 1956 года, когда я уехала из Ханоя искать Миня, Дата, Нгок, Тхуана и Хань. С нашей последней встречи минуло почти пять месяцев, и время, точно птичка, так и норовило ускользнуть от меня и унести на своих крыльях мой шанс снова увидеть детишек.

– Trâu, – Санг указал на водяного буйвола, который возвышался над лугом, словно холм. За ним тянулись рисовые поля, залитые солнечным светом.

– Водяной буйвол, – повторила я за Сангом, прижимая малыша к груди.

Водитель опустил оконные стекла, и мои ноздри наполнил запах буйно цветущих полей и лугов. Я всматривалась в лицо каждого, кто встречался нам по пути, в надежде найти Миня.

К полудню мы подъехали к деревне Кидонг в провинции Тханьхоа. Я попросила шофера подождать нас в сторонке от деревни и, взяв Санга на руки, вошла в нее. Из-за машины меня приняли бы за богачку, а это не к добру.

Мысленно я не раз возвращалась в это селение. А теперь память повела меня по извилистым улочкам. Я укрылась в тени дерева и стала внимательно рассматривать дом за плотной лиственной изгородью. Догадываешься, куда я пришла, Гуава?

Да… Я стояла напротив дома, в котором жила твоя мама.

Напряженно прислушалась, но не уловила ни звука. Стала ждать, но никто так и не вышел. Казалось, за это время меня успели покусать тысячи муравьев.

– Нгок? – позвала я.

– Нгок! – вторил мне Санг.

Никакого ответа. Я вошла в открытые ворота и пересекла двор.

От злобного рева я так и подскочила на ходу. У порога возник грозного вида мужчина. Он напомнил мне грабителей, с которыми я столкнулась в Ханое.

– Чего надо? – рявкнул он, приставив ладонь ко лбу козырьком.

– Моя дочь Нгок… она тут?

– Что ей делать в моем доме? – он обнажил кривые зубы. – Прочь отсюда, сумасшедшая.

Я шагнула ближе.

– Господин, несколько месяцев назад сюда пришла пятнадцатилетняя девушка в поисках работы. Кажется…

Тут за спиной у мужчины появилась девчушка – та самая, которая играла с Нгок в прятки, – и что-то зашептала одними губами, энергично указывая куда-то рукой.

Мужчина обернулся.

– Дура, а ты тут что забыла?

Девочка тут же убежала.

– Она знает мою дочь! – воскликнула я.

– Выметайся отсюда. Сумасшедшая.

Я стояла на дороге с плачущим Сангом на руках и клубком тревожных мыслей в голове, когда из-за плотной изгороди появилась маленькая фигурка. Девчушка побежала к нам. Я встретила ее на полпути.

– Сестра Нгок убежала от папы! – сообщила она, пытаясь отдышаться.

Я стиснула зубы.

– А ты не знаешь, где ее найти?

Девчушка заплакала.

– Несколько дней назад я видела, как она просит денег на деревенском рынке. Пожалуйста… отыщите сестру Нгок! – взмолилась она и поспешила обратно к дому.

А я – на рынок.

Там было пусто. Все разошлись и попрятались от полуденного зноя. Остался только островок голой земли.

И какая-то горка лохмотьев под одиноким деревом. Присмотревшись, я различила человеческую фигуру под рваным одеялом. Уж не моя Нгок ли это?

Я опрометью кинулась к дереву, упала на колени, приподняла одеяло и увидела личико, которое часто мне снилось, губы, которые звали меня, ноги, которые делали первые шаги под мои аплодисменты.

– Нгок, любимая моя дочурка! – Я посадила Санга рядышком и крепко обняла ее.

– Мама! Мама! – Нгок уткнулась мне в грудь. Ее дрожь эхом отдавалась в моем сердце.

Мы плакали и смеялись. Смеялись и плакали.

Нгок настояла на том, что сама понесет Санга, и мы направились к пагоде. Всю дорогу я обнимала ее за талию, боясь, что всё это мне только привиделось.

– Сколько же ты жила на улице, милая? – спросила я.

– Пару недель, мама.

– Мне очень жаль. Этот мужчина сделал с тобой что-то плохое, да?

– Пытался. Но я не далась. Отбилась и убежала.

Я стиснула кулаки. Мне хотелось сделать этому негодяю больно, и я знала как. Но это грозило нам опасностью. К тому же я верила, что его накажут небеса. Không ai trốn khỏi lưới trời – ни одно злое дело не ускользнет из небесной сети.

Я обняла дочку крепче, обещая себе, что буду лучше о ней заботиться и возмещу все пережитые ею беды.

Мы добрались до старинной пагоды. Выглядела она так, словно прошло вовсе не несколько месяцев, а целые годы. Поросшая мхом крыша просела, кое-где с нее попадала черепица, обнажив ее хрупкий остов.

Во дворе нас окружили детишки. Их босые ноги были все в грязи, а кости так и торчали. Я обвела взглядом их лица. Тхуана среди них не было.

– Он там, тетушка! – сообщил кто-то из толпы, указывая на сад, превратившийся в бурый, истоптанный клочок земли. Там сидели на корточках два мальчика и рылись в грязи.

– Тхуан! – крикнула я, и один из них обернулся. Лицо у него было перепачкано. Его рот открылся, а лицо исказилось гримасой. Спотыкаясь, я побежала к нему.

Его теплое тело приникло к моему. Моя плоть и кровь, моя жизнь! Я прижала его к сердцу. Сцеловывая слезы с его щек, я думала о том, что готова умереть в любой момент, лишь бы мой сын жил дальше.

Монахиня Хиен была в комнате – она сидела у постели больного мальчика, гладила его по спине и напевала колыбельную.

Когда я вошла в приоткрытую дверь, ее исхудавшее лицо просияло в полуденном свете.

– Зьеу Лан?

Она вышла во двор и извинилась за то, в каком состоянии теперь пребывают дети. Правительство продолжало усиливать контроль за религией. Почти все перестали ходить в пагоды и молиться. А без пожертвований монахине и ее подопечным приходилось побираться, чтобы хоть как-то прокормить себя.

Тогда я узнала, что твоя мама приносила еду Тхуану и другим ребятишкам.

– Я так благодарна тебе за помощь! – монахиня сжала ладонь Нгок. – Мне жаль, что я не смогла оставить тебя с нами.

Я отвела монахиню в сторону и дала ей немного денег.

– Вот мой скромный вклад, госпожа. – Она пыталась отказаться, но я настояла, сказав, что это всё для детей.

– Тогда я тоже кое-что вам подарю. – Монахиня Хиен провела меня в пагоду, зажгла благовония, стала молиться о моем благополучии.

Я опустилась рядом с ней на колени.

– Госпожа, прошу, предскажите мне будущее еще раз.

Монахиня взяла меня за руки, но лишь затем, чтобы сложить ладони в кулаки.

– Бессмысленно его узнавать, дитя мое. Все испытания даются нам для чего-то. Те, кто их преодолевает, но остается при этом добр к ближнему, смогут воссоединиться с Буддой в нирване. Вы сильная женщина, Зьеу Лан. И выдержите всё, что ниспослано вам судьбой. – Она улыбнулась и протянула мне деревянный колокольчик. – Вот мой подарок. Будда услышит ваши молитвы, придет и непременно принесет утешение.

Теперь ты понимаешь, почему мне так дорог мой молитвенный колокольчик, Гуава. Это священный символ сострадания меж незнакомцами.

Хотелось бы мне навестить монахиню Хиен вместе с тобой. Но несколько лет назад я вернулась в те края и обнаружила, что пагоду сровняли с землей. Бомбы камня на камне не оставили. Жители деревни рассказали, что нашли монахиню Хиен под руинами. Она погибла, прижимая к себе ребятишек. Огонь изуродовал их всех до неузнаваемости.

Я часто молюсь за монахиню Хиен. Она спасла не только нашу с Тхуаном жизнь, но и мою душу. Вдохновившись ее примером, я стала буддисткой. И начала исповедовать Nhẫn – принцип терпения, учащий любить ближних. Только любовью можно прогнать с земли мрак зла.

Следующая наша остановка была у деревни, окруженной рисовыми полями, по которым бежали бойкие ручейки. Нгок, Тхуан и я с Сангом на руках пошли к дому госпожи Тхао. Дверь была закрыта. Пруд искрился, и по нему плавали яркие желтые лепестки цветков дыни.

Я постучала в ворота.

– Есть кто дома?

– Хань! Сестрица Хань! – позвала Нгок.

Дверь приоткрылась. Наружу высунулось личико. Хань, Гуава, это была твоя сестренка Хань! Мы стали наперебой звать ее. Мы все!

Она кинулась к нам. Ее длинные волосы развевались у нее за спиной, на глазах блестели слезы. Я удивилась, до чего она выросла.

– Мама! – она бросилась мне в объятия. Девочка моя. Моя прекрасная принцесса.

В доме было прохладно и уютно, как и прежде. Только теперь стены украшали яркие картины, и обстановка была веселее.

– Ты одна дома, милая? – спросила я.

– Мама Тхао и папа Тьен на работе, – Хань говорила о них так естественно, словно речь шла о родных родителях. А потом, просияв, указала на рисунки. – Это всё я нарисовала! Мне мама Тхао помогла!

Рисунки и впрямь были потрясающие. На них были изображены счастливые семьи, цветы, птицы, животные. Я и сама знала, что у Хань есть способности к рисованию, но должна признать, что госпожа Тхао позволила им сполна раскрыться. Было видно, что Хань хорошо в этой семье, что тут о ней заботятся. Захочет ли она вообще уйти вместе со мной?

– Хань! – позвал голос. Я выглянула в окно и увидела у ворот госпожу Тхао. Та с улыбкой просунула руку в щель и сдвинула засов.

– Моя Тхао! – Хань поспешила к своей новой маме. Та наклонилась, подхватила ее на руки и закружила.

Хань приникла к ее уху и что зашептала. Госпожа Тхао повернулась к дому. Наши взгляды встретились, и она крепче обняла мою дочку.

Я вышла во двор.

– Извините…

Госпожа Тхао прошла мимо, стиснув руку Хань. В доме она встала перед семейным алтарем, отвернувшись от нас и не выпуская руки моей девочки.

– Меня зовут Зьеу Лан, – сказала я. – Простите, что оставила дочку с вами. Теперь я обзавелась новым домом и хочу забрать Хань.

Ответом мне была тишина. Хань подошла ближе к учительнице.

– Мама! Мама Тхао!

– О, моя милая… – госпожа Тхао упала на колени и заключила Хань в объятия. А когда встала, в ее голосе послышалась злость. – Уж не знаю, что и думать! Мне казалось, что дочь вам больше не нужна, раз вы за ней не вернулись! Столько времени прошло.

– Простите, сестра. Надо было рассказать о моем положении.

– Расскажите сейчас!

Дети наблюдали за мной, округлив глаза. Лгать больше не было сил, но я боялась, не рискованно ли говорить правду. Как-никак, муж госпожи Тхао был чиновником. Но я видела, что она искренне полюбила мою девочку.

– Я была работящей крестьянкой с шестью детьми, – пояснила я. – Когда Земельная реформа добралась до нашей деревни, меня оклеветали, заявив, будто я эксплуатирую других. Моего единственного брата убили, а старшего сына пленили. Чтобы выжить, мне пришлось бежать вместе с детьми.

– Это всё ваши? – госпожа Тхао кивнула на Нгок, Санга и Тхуана.

Я кивнула.

– Нам осталось найти моего сына Дата. А где старший, Минь, я даже не догадываюсь.

Госпожа Тхао опустила голову.

– Земельная реформа зашла слишком далеко. Столько людей пострадали невинно. Я расспрашивала Хань о вашей семье. Эгоистично, конечно, но я надеялась…

Она долго еще обнимала Хань, потом поцеловала в лоб.

– Я всегда буду любить тебя, мое солнышко. А теперь иди и будь своей храброй маме хорошей дочкой. – Она повернулась ко мне. – Забирайте Хань и уходите скорее, иначе мой муж вас не пустит.

Я вполголоса пела Хань песни, чтобы ее утешить. Когда машина унесла нас прочь, она горько-горько расплакалась.

За все эти годы я не раз возила твою тетушку к госпоже Тхао. Учительница так и осталась ей второй матерью, а ее любовь – это по-прежнему плодородная почва, что удобряет жизнь Хань.

В тот день, когда я увидела бамбуковую рощу и кирпичные башни, поросшие мхом, сердце снова быстро забилось. Дети взяли меня за руки на извилистой грунтовой дороге и потянули на рынок. Время было уже послеобеденное, и нас тут же окружила толпа.

Когда я увидела ресторанчик, где подавали лапшу, полный посетителей, душа моя восторжествовала.

Некоторые даже стояли в ожидании, когда освободится какой-нибудь столик. Я обошла посетителей и увидела мальчика, разносившего дымящиеся миски, худого и смуглого. Это был твой дядя Дат, Гуава. Твой дядя Дат.

– Дат! – позвала я.

– Милый Дат! Милый Дат! – Нгок, Тхуан и Хань радостно запрыгали.

Дат поднял глаза и замер. Миски выскользнули у него из рук, упали на пол и разбились.

Он вздрогнул и со всех ног побежал к нам. Мне на глаза тут же навернулись слезы, и всё кругом застлал туман. Он рассеялся только тогда, когда я обняла твоего дядю, зарылась лицом в его густые волосы, вдохнула его смех.

– Что тут творится? – крикнул кто-то.

Это пришла торговка. Она смерила взглядом Дата.

– Эй, придурок, а ну, за работу!

– Нет, – возразила я. – Он пойдет с нами.

– Мой ресторан что, приют, где можно бросать детей, когда они не нужны? – крикнула женщина.

– Потише, прошу вас. – Я вложила ей в руку стопку банкнот. – Это вам на новые миски и помощника.

Торговка сощурилась и стала пересчитывать деньги.

– Давай еще столько же. Этот недоумок кучу посуды перебил.

– Неправда! – возмутился Дат. – Это первый раз, когда я что-то разбил, к тому же вы заставляли меня работать сверхурочно, но не платили!

– Не вздумайте сюда возвращаться, – рявкнула женщина. – Только попробуйте…

Но нас уже и след простыл.

В машине дети со слезами и смехом говорили о том, как сильно они скучали друг по дружке и как страшно им было. Я следила за ними, и меня переполняла радость. Я была точно древесный ствол, отрастивший новые ветви, точно вновь оперившаяся птица. Казалось, надо мной наконец загорелась счастливая звезда, и потому я была уверена, что скоро воссоединюсь с Минем, госпожой Ту и господином Хаем.

Когда мы приехали в Нгеан, уже было темно, хоть глаз выколи. Мы остановились в небольшой гостинице на отшибе, за бамбуковой рощицей, и когда детишки уснули, я вышла на балкон.

Дом моего сердца был так близко и в то же время так далеко. Безумно хотелось прижаться лбом к стенам, которые возвели мои предки, встать у семейного алтаря, ощутить присутствие моих родителей, мужа, брата, невестки. Наш дом сотрясало столько бурь, но семья Чан должна была их пережить. Я ощущала весь груз ответственности, опустившийся на мои плечи, но несла его с гордостью.

Еще не успело подняться солнце, как отъехал автомобиль – водитель повез мои письма господину Хаю и госпоже Ту.

Время ползло медленно, как улитка. Утро прошло, наступил полдень. Близился обед, и меня охватила лихорадочная тревога. Куда запропастился шофер? Неужели он попал в беду?

Стук в дверь. Это господин Хай! Я бросилась к нему в объятия – в объятия крестьянина, который всю свою жизнь трудился в поле и дал кров невинно пострадавшим.

– Я так рад тебя видеть, Зьеу Лан! – воскликнул он. Мы вышли на балкон, и оттуда он стал смотреть на детишек, которые сидели на кровати и делили конфеты, привезенные мной из Ханоя.

– Дядя, а что известно о Мине? Как там тетушка Ту?

– Минь… А я-то надеялся, что ты про него уже слышала.

Его слова хлестнули меня, точно плеть.

– Не волнуйся, дитя мое. К счастью, его не поймали… Минь ведь храбрый и умный. Уверен, ты скоро его найдешь.

– А где госпожа Ту, дядя? Почему она не пришла?

– Давай расскажу, что случилось.

Оказалось, что после нашего побега деревню захлестнул хаос. Власти отправили людей искать нас, уверенные, что нас поймают и приведут назад.

Госпожа Ту с жаром защищала нашу семью и рассказывала всем, что мы не эксплуатировали тех, кто у нас работал. Пыталась защитить наш дом, но толпа мародеров избила и выгнала ее. Они забрали все ее сбережения, объявив, что она их у нас украла. Они уничтожили наш семейный алтарь и вынесли всё ценное. Семь семей, включая семью торговки мясом, получили разрешение вселиться в наш дом. Они стали воевать за комнаты и возвели в них новые стены. Они спорили о том, как разделить двор и сад.

За те пять месяцев, что меня не было, мы потеряли и дом, и все земли. По решению трибунала наши поля поделили меж безземельными крестьянами, которые тоже затеяли споры о том, кому сколько достанется. Жадность проросла в нашей деревне, будто сорная трава.

Бедная моя тетушка Ту. Она осталась совсем одна и перебралась на свой участок земли. Господин Хай с сыном помогли ей построить на нем домик. Питалась она плодами, которые сама и выращивала у себя в саду. Она сажала овощи и продавала их. И не собиралась сдаваться.

Господин Хай взял меня за плечо.

– Зьеу Лан, через два месяца после твоего побега один крестьянин по пути на работу увидел госпожу Ту… Ее тело висело на дереве.

Я уставилась на него.

– Скажи, что я ослышалась, дядя! Скажи, что тетушка Ту ждет моего возвращения!

– Тсс! – он поднес палец к губам и огляделся. – У нее дома нашли предсмертную записку. Там говорилось, что так жить она больше не может.

– Тетушка Ту не умела писать, дядя.

– Я и сам знаю, что ее убили, – господин Хай покачал головой. – и сожалею, что не смог ей помочь. Страшные дела творятся в нашей деревне, и они коснулись не только твоей семьи, Зьеу Лан. Прошу… Держись пока отсюда подальше. Злые люди еще ищут тебя. Если узнаю что о Мине, сразу же тебя извещу.

Вернувшись в Ханой, я поставила на алтарь еще одну тарелочку с благовониями – для госпожи Ту. Никогда не забуду ее любовь и щедрость, Гуава. Без нее меня бы уже здесь не было, это точно, как не было бы тебя.

И по сей день, если прислушаться к стуку моего сердца, можно уловить певучий голос моей тетушки Ту. Она взращивала песнями мою душу, чтобы они и дальше жили во мне.

Все эти песни помогли Нгок, Дату, Тхуану и Хань, которых глубоко ранило всё, что им пришлось пережить. Первую неделю в новом доме они умоляли меня всегда быть рядом. Когда приходилось отлучаться из дома за едой, я брала их с собой. Мы спали в одной комнате, ютились на одной кровати, и всё равно их будили кошмары.

Мы обсуждали всё, что произошло, пытались друг другу помочь. Я платила учителю Вану за то, чтобы раз в неделю он приходил к нам и давал нам уроки. Медитации, которым он нас учил, успокаивали детишек. А отработка приемов самообороны вернула им уверенность в себе.

Гуава, ты слышала такое выражение, как «Lửa thử vàng, gian nan thử sức» – «золото испытывается огнем, а человек – бедой»? Тяготы, выпавшие на долю твоей матери, дядей и тетушки, научили их ценить жизнь. Они вернулись в школу и стали прилежно учиться. Они старательно работали – убирали у людей в домах, подметали улицы, продавали газеты. Мы экономили каждый цент и тратили деньги только на самую необходимую одежду и еду.