Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Мёртвое тело вниз по лестнице катится, руки мотаются, голова колотится о ступеньки. На груди рана, напротив сердца. Из раны кровь сочится. Чем дальше, тем больше на платье расползается алое пятно. Волосы длинные, густые, растрепались, облепили лицо, видно только, что девушка молодая, красивая… Что?!

Да это же девочка моя, танцовщица, я же её только что, полчаса не прошло, в постели спящей оставил!

Забыл я про всё, к ней кинулся. Она как раз до нижней ступеньки докатилась, на площадку упала и замерла.

Подбежал я, на коленки рядом с ней грохнулся, подхватил…

Поздно, сделать ничего уже нельзя. Пульса нет, но видно, что только что дышала, под ладонью сердце ещё будто трепещет напоследок. Да что ж такое! Кто?!

На площадке над лестницей завизжали. Мужик какой-то выскочил, пожилой уже, сам одет богато, золотые часы на толстой цепочке из кармашка выпали, на пузе болтаются. Волосы на себе рвёт, кричит:

– Бес попутал! Не виноват я, бес попутал, под руку толкнул! Душенька, как же так!

Вниз по лестнице сбежал, тоже на коленки брякнулся, рыдает:

– Ах, ах, что я наделал, окаянный! Почему, почему?!

Я его за манишку ухватил, на ноги вздёрнул. Хотел придушить гада. А мужик даже сопротивляться не стал. Сопли утирает, плачет, убивается.

Вокруг трупа уже народ собрался, постояльцы набежали, коридорные, солидный дядька пришёл – управляющий. За дверью швейцар в свисток свистит, заливается. Полицию вызывает.

Не дали мне убийцу придавить, навалились толпой, оттащили.

Коридорные с дворником меня держат, убийцу тоже подняли, на ноги поставили, а тот еле стоит, шатается.

Тут полиция явилась – околоточный и пара городовых при нём. За ними ещё один – в штатском. Но видно, что сыскарь. Вслед за околоточным зашёл, всех одним взглядом срисовал – как сфоткал. Управляющий к нему сразу двинул, руку жмёт:

– Какое несчастье, ваше высокоблагородие… как хорошо, что вы здесь!

Тот отвечает, важно так:

– Мимо проходил, да зашёл по дружески, Евсей Петрович. Да смотрю, я уже без надобности?

– Что вы, что вы, ваше высокоблагородие, вам всегда рады! – управляющий пот платком вытирает, аж пыхтит весь. – Как видите, досадная случайность… Убийство на почве страсти.

Городовые уже зевак умело отогнали, меня из рук выпустили, околоточный всех опрашивать начал.

Этот, в штатском, встал рядом с трупом девушки, наклонился, посмотрел внимательно. Ко мне обернулся:

– Что скажете, господин капитан? – и смотрит эдак пристально, как из пистолета целится.

Ему управляющий говорит:

– Это из постояльцев, с дамой ночевали-с…

Штатский поморщился, отвечает:

– А всё-таки? – а сам глазами сверлит.

Отдышался я, в руки себя взял, говорю:

– Удар точный, сильный. Практически мгновенная смерть. На убийство в беспамятстве не похоже.

Убийца возле стойки администратора плачет, бороду на себе рвёт. Так ему девушку жалко. Понятное дело. Я вот только что с ней, считай, познакомился, одну ночку провели вместе, и то жалко до слёз. Узнал я его – он накануне тоже в ресторане был, в Яре. Прекрасной танцовщице денежки бросал. Видать, поклонник… не повезло ему, что сказать.

– А кровь на руках? – штатский кивнул на плачущего мужика. Тот сморкался в большой белый платок. Платок стал уже заляпан красным.

– Хватался за тело, – отвечаю. – Рисунок брызг на руках и манишке характерный.

Штатский сыскарь кивнул одобрительно.

Я ему:

– Здесь посторонние по чёрным лестницам шастают, как у себя дома. Могу описать.

Сыскарь в штатском кивнул мне, сказал:

– Пойдёмте, капитан. Осмотрим место преступления.

Прошлись с ним по этажам, зашли в номер, где мы недавно с девицами развлекались. Везде этот сыскарь заглянул, везде нос сунул, зубом поцыкал, что-то в книжечку записал. Маленький такой блокнотик, карандаш свинцовый, огрызок с мизинец длиной.

Сам вроде ко мне с уважением, но от себя не отпускает. Сзади городовой топает, и ещё один чувак – тоже в штатском. Не убежишь. Оно и понятно – девица-то моя, с меня и спрос.

Я ему опять про дилера, а сыскарь в штатском только кивает да мычит что-то себе под нос. Типа, сами с усами.

Там мы битый час по гостинице таскались. Потом в холл спустились, сыскарь у стойки администратора остановился, достал из кармана портсигар.

– Курите? – спрашивает.

– Нет. Вы торговца травкой искать собираетесь?

Он будто не слышит, от спички прикурил, стоит, дым пускает.

Явился околоточный.

Сыскарь ему:

– Значит, так. Я думаю, преступление на почве страсти. Купец Потапов из ревности свою давнюю пассию прикончил. Ничего, адвокат у него зверь, откупится. Возможная причина состояния аффекта – негодные обереги на этаже. Виновный в недосмотре – инород эльвийского происхождения Афедиэль.

Околоточный кивнул. На меня покосился:

– А постояльцы что?

– Осмотр тела, а также места, показал, – скучно ответил сыскарь, – что убийство случилось уже после того, как постояльцы покинули номер. Показания сняты, свидетели будут вызваны в обычном порядке. Случайных людей в заведении не замечено, слова о якобы постороннем человеке на чёрной лестнице никем более не подтверждены.

Околоточный снова кивнул, зацарапал себе в блокноте.

Ну ничего себе! Кузен мой, выходит, вообще ни при чём оказался. Будто и не было его. И вообще, во всём виноват бедняга полуэльв. А купец Потапов нечаянно убил… Ловко. Хорошо быть аристократом! Так и вижу, как Кирилл с певичкой своей по чёрному ходу из гостиницы выходят, а сам управляющий им дверь открывает. Да ещё до коляски провожает, для верности.

Эх, думаю, тряхнуть что ли своим происхождением? Как скажу, что сынок государев, тут же все в струнку вытянутся. Отпустят, как только что кузена отпустили, со всем почтением. Вот только стыдно, блин. Как там Кирилл сказал: без году неделя, а уже? По девкам бегаю, устриц жру, дела побоку… мажорчик ты, Димка, а не солидный карьерист.

Ещё понял я вдруг, отчего обереги работать перестали. Моя вина. Когда с кузеном дрался, заметил – искры в глазах мигают. На потолке, цветные такие. Да на кузене ещё парочка огоньков мигнула и погасла. Где перстни у него были. Я ему когда руку крутил, за перстни ухватился. Думал, искры в глазах, потому что по башке мне прилетело. А оно вон чего. Ещё покойный Альфрид говорил – ты гаситель, Дмитрий! Чужие амулеты гасишь, магию на ноль умножаешь. Не зря говорил покойничек – так и есть.

Выходит, если бы мы с кузеном не подрались, а я не стал амулеты гасить вокруг себя, ничего бы не было? И купец Потапов свою зазнобу не прикончил по дури? Вот же гадство…

Тут с улицы городовой прибежал:

– Ваше высокоблагородие!

И бумажку протягивает. Сыскарь бумажку развернул, лицо помрачнело. Сигарету прикусил, сказал сквозь зубы:

– Да что за день такой. Людишки мрут как мухи.

На меня глянул, говорит:

– Коляска у входа. Поехали, господин капитан. По дороге поболтаем.

Так сказал, что понятно – лучше не отказывать. Да и зачем? Хороший сыскарь на дороге не валяется, а дядя этот точно не из последних. И помощь мне сейчас не помешает. На ловца и зверь бежит.

Забрались мы в коляску, сыскарь новую сигарету закурил, спрашивает:

– Так что, господин капитан, это вы танцовщицу Ой’Нуниэль прикончили?

– Нет, – отвечаю. – И господин Потапов вряд ли. Вы лучше скажите, почему…

Сыскарь выпустил дым колечком, сказал тихо:

– Найдёнов, ты что, не узнаёшь меня?

Глава 19

Я так и застыл с открытым ртом. Вот блин, попал. Ясен день, откуда мне его знать-то? А сыскарь этот – хитрец. Сразу не сказал, что знакомы. И на тебе, приплыли…

– Даже имени моего не помнишь? – сыскарь говорит. – Чего молчишь, бабы язык откусили?

Подумал я, подумал, и решился. Говорю:

– Вы правы. Амнезия у меня. Частичная.

Он сделал покер-фейс, но вижу – удивился.

– Амнезия? – спрашивает, а сам соображает, колёсики в голове прям видно, как крутятся.

– Да, – отвечаю, – амнезия. Потеря памяти. Тут помню, тут не помню. Так что вы уж будьте любезны, объяснитесь. А то неловко получается, вы меня знаете, а я вас – нет.

Хмыкнул он, сигарету пожевал.

– Ну что же, справедливо, – говорит. – Я тебя, Найдёнов, ещё студентом помню. Когда ты с дружками своими беспорядки устраивал, с битьём морд и фонарей. Сам тебя допрашивал, сам на тебя бумаги писал.

Вот так дела… Ну я знал, конечно, что бывший Димка Найдёнов буйный был студент. Но вот прям такого, с допросами и протоколом, да у важного сыщика, не ожидал. Хотя… в крепости князь Васильчиков моё дело открывал, и при мне читал его. Так значит, его благородие господин Сурков это дело состряпал… Ничего себе встреча! На ловца и зверь бежит, ага.

– Простите, – говорю, – не помню.

– А помнишь, как я тебе бумагу дал, чтобы в полицию тебя взяли? – спрашивает сыскарь. И смотрит так, будто шурупы в башку вкручивает. – В школу полицейскую тебя определил, под свою ответственность?

Опаньки… Вот кто мой «крёстный отец», блин. А я и не признал его… Стрёмно-то как.

– Так это вы мою карьеру устроили? – спрашиваю.

Типа, спасибо, добрый человек, помогли сиротке… а сам думаю: блин, надо как-то выкручиваться. Этот сыскарь очень хитрый, и сразу видно, дело своё знает. Сейчас раскрутит меня хитрыми своими вопросами, сам всё расскажу про себя, и не замечу – как. И окажется Димка не сыночком государевым, а непонятно кем. Чёртом из другого мира.

– Устроил… – отвечает сыскарь. – А скажи мне, Найдёнов, давно это у тебя? С головой-то? Не может быть, чтобы Иван Витальевич, полицмейстер ваш, такого не заметил.

– Иван Витальевич не последний человек в губернии, и благотворитель известный, – говорю. – А вас как величать, ваше высокоблагородие?

– Я нынче надворный советник, – отвечает сыскарь. – Сурков, заведую второй экспедицией при особой канцелярии его величества.

Ёлки, что за экспедиция такая? Представил я, как этот сыскарь, как его там, Сурков, на ездовых лайках по северному полюсу рассекает. Не, что-то не похож этот чувак на экстремала.

Но тоже покер-фейс сделал, не хуже этого сыскаря, надворного советника.

– Поздравляю, – говорю, – с повышением. А насчёт потери памяти могу пояснить. Взрыв поезда у нас недавно случился, слыхали небось? Кто на перроне был, все, почитай, полегли. Мне повезло, жив остался, контузило только. Да вот незадача – провалы в памяти. Как отрезало. Видите – даже вас не узнал.

– Даже меня… – сказал его высокоблагородие. – Вот оно как, значит. И от службы тебя не отстранили…

Я голову опустил, типа стыдно признаваться. Говорю:

– Так я не сказал никому. Службе не мешает, а работать кто будет?

Его высокоблагородие лицо скривил в улыбке, не понять – то ли одобряет, то ли сердится. Но тут коляска наша остановилась – приехали.

Хороший район оказался, куда мы прикатили, солидный. Дома один другого выше, тут колонны, тут портики, там финтифлюшки лепные… Одно слово, богач на богаче, и богачом погоняет.

Вышли мы возле одного такого дома, а там уже полиция. Городовой нас встретил, проводил наверх.

На лестнице к нам дама кинулась, вся в слезах. Ну, как дама – девица. Молодая, симпатичная, одета хорошо. Видно, из местных, из богатеньких.

Кинулась к сыскарю Суркову на грудь, рыдает:

– Ах, вы наконец пришли! Я вас запиской вызвала, так ждала, что же вы так долго… – и носом хлюпает изо всех сил.

– Примите мои соболезнования, такая потеря… – Сурков отвечает, эдак с сочувствием. – Как это случилось?

– О, это так ужасно!.. – барышня аж заикается, давится слезами: – Бедный папенька… Доктор, пристав, околоточный… все говорят – самоубийство… Ик. Ик. О, нет, я не верю!

– А матушка ваша где? – спрашивает Сурков.

Девица в платок высморкалась, ответила:

– Бедная матушка в беспамятстве лежит, она была на службе… когда узнала.

Суров покивал, типа понял. Я не понял, на какой службе может быть жена покойника, богатая дамочка, но спрашивать не стал. Ещё подумает его высокоблагородие, что я совсем кукухой поехал от своей амнезии.

Сурков девицу успокоил маленько, велел оставаться внизу. А мы с ним поднялись в квартиру, где лежал покойничек.

Зашли – богатая квартира. Светлая, большая, мебель вся из себя солидная, хорошей тканью обитая, картины на стенах. Несколько комнат мы с ним прошли, везде полиция суетится. В мундирах и штатском. На Суркова глянули и отвернулись – узнали. Задерживать нас никто не стал. Так мы с ним до кабинета и добрались.

Ошибочка вышла – покойник не лежал вовсе, а висел. В петле. Когда мы зашли в кабинет, его как раз снимали. Неприятное зрелище, прямо скажу. Как будто не человек за шею подвешен, а большая курица. Рядом стул валяется, хороший такой стул, крепкий. Видно, покойник, когда вешался, ногой его откинул.

Сняли тело, положили, рядом врач, несколько полицейских в штатском суетятся.

Покойник солидный мужчина оказался, немолодой, в домашнем халате, под халатом – брюки и белая рубашка. Видно, на службу собирался, да так и не пошёл.

Лицо жуткое, глядеть тошно. И вроде как знакомое…

Да ёлки палки! Это же Лобановский! Ректор железнодорожного института. Тот самый, с которым я недавно в клубе Джентльмен виделся. Он ещё меня про инженера Алексеева спрашивал, в целях некролога. Хотел мне что-то сказать, важное, да помешали… Теперь уже не скажет.

Один из полицейских, пожилой такой, в сером пальто, всем указания даёт. Главный здесь. Сам роста небольшого, обычный человек, пройдёшь мимо и не заметишь. На лице бакенбарды пушистые, старомодные. Но все к нему с уважением, сразу видно.

Сурков поздоровался, пожилой кивнул. Подошли мы поближе. С покойника петлю как раз сняли, врач рядом на корточках возится, смотрит.

– Ну что? – пожилой сыщик спрашивает.

– Типичная картина, – отвечает доктор. – Никаких сомнений, самоубийство. Но, конечно, надо сделать вскрытие. Тогда уже будет заключение как положено, по всей форме.

А я стою, смотрю вокруг, в голове мысль крутится: опоздал! Опоздал я. Если бы по девкам да по кабакам не мотался с кузеном своим, сейчас бы Лобановский был жив. Он ведь мне сказать что-то хотел, важное. Но не сказал. Испугался чего-то. А теперь поздно.

Огляделся я по сторонам – повнимательней. Кабинет солидный, стол под зелёным сукном, шкафы с книгами до потолка, кресла удобные, большие окна, на окнах тяжёлые занавески.

На столе знакомое пенсне, под ним листок бумаги. Листок весь в чернильных кляксах – наверняка предсмертная записка. Буквы неровные, строчки кривые.

Я к столу шагнул, прочитал.

«Знаю, это страшный грех, но у меня нет выхода… Я брал деньги у студентов. Оказывал незаконные услуги за вознаграждение. Я оказался слаб, пренебрёг честью. Проклятые деньги жгут мне душу. Прощения не прошу, мой уход всё скажет за себя. Не нужны никакие акции, никакие блага, когда задета честь. Дочь мою Анастасию освобождаю от данных ею обязательств. Знаю, они были даны не вполне добровольно. Дорогой моей супруге завещаю добрую память и всё, что нажито совместно. Простите и не держите зла…»

И подпись: И. В. Лобановский. Чёткая такая, красивая. Видно, что не раз человек документы всякие подписывал.

Виноват, значит. Что он сделал такого? Пренебрёг честью – это как? Когда взятки брал? Когда велел инженеру Краевскому дело о взрыве поезда замять? Да ещё какие-то проклятые деньги… Акции какие-то.

Эх, не успел я! Немножко, самую чуточку не успел. Как там сказал господин Сурков – что за день такой, люди мрут как мухи? Странно это.

Думай, Димка, думай. Ведь с чего всё началось? Сначала инженер Краевский приезжает на место взрыва поезда. Нет, ещё раньше… сначала взрывают поезд с графом Бобруйским и знатным эльфом. Вот взрыв, граф с эльфом разлетаются на мелкие кусочки. Для инспекции приезжают англичанин Джеймс Лоу и Алексей Краевский – инженер. Ругаются. Разбитый взрывом локомотив отправляют в столицу, на экспертизу.

Потом иностранец Лоу при всех говорит, нагло так, что взрыв локомотива – это наш недосмотр, и что у наших людей руки кривые. А локомотив английской работы – ни при чём. Инженер Краевский, опять же при всех, требует повторной экспертизы и посылает наглеца Лоу по известному адресу. Лоу обзывает инженера лжецом. Я вызываю Лоу на дуэль.

И вот – Джеймс Лоу помер, не успел я до него добраться. Инженер Краевский его убивает, бросается в реку и тонет. Перед этим признавшись, что ректор Лобановский – его наставник – велел ему замять дело о диверсии. Ректор что-то знает и велит ему молчать.

И вот Лобановский тоже мёртвый. Сюрприз, ёлки зелёные!

Да, прав надворный советник Сурков – людишки мрут как мухи… Внезапно.

– Господин капитан, не смейте ничего брать со стола! – резко сказал пожилой сыщик. – Посторонних попрошу покинуть помещение! Господин Сурков, уж вы-то должны знать.

Сурков надулся, говорит, важно так:

– Мне, Иван Дмитриевич, дозволение не нужно. Имею право находиться. А господин капитан за компанию со мной.

– И всё же попрошу не путаться под ногами и не мешать следствию, – твёрдо сказал пожилой.

Сурков нахмурился, но спорить не стал. Видно, чин у пожилого сыщика не меньше, чем у Суркова. А может, и побольше.

Эх, думаю, погонят меня сейчас отсюда, а я ведь только что ниточку нащупал. Думал ведь, что всё – потерял след. Когда инженер в речку плюхнулся. Когда труп англичанина Лоу исчез, даже улик не осталось.

Нет, господа полицейские сыщики. Никуда офицер Найдёнов теперь не уйдёт, даже не надейтесь.

– Прошу прощения, – говорю, – имею право находиться не меньше, чем господин Сурков. Он по своей части, а я – по своей. Дело это представляет государственный интерес.

Пожилой сыщик удивился. Сурков повернулся ко мне, моргает. Не ожидал такого.

– Позвольте спросить, господин капитан, вы от кого здесь? – спрашивает пожилой сыщик. – А государеву службу мы все исполняем, в меру своего усердия.

– Позвольте представиться – Дмитрий Найдёнов. Нахожусь в личном подчинении князя Васильчикова, Андрея Михайловича. Так что простите, но уйти не могу – служба.

Глава 20

Все на меня уставились, даже доктор забыл застегнуть свой чемоданчик.

Сурков сразу мрачный стал. Ясное дело – думал, он главный надо мной, а вышло наоборот. Князь Васильчиков – это вам не кот чихнул. Сурков ведь на особую канцелярию работает, а главный над ней кто? Правильно, князь Васильчиков. Особа, приближённая к государю. Так что я, выходит, выше Суркова. Не по званию – по положению.

Пожилой сыщик спрашивает:

– Так что же, князь вас лично сюда прислал?

Ну, мне что терять, и так уже по самые уши. Кивнул я, отвечаю:

– С высочайшего соизволения.

И глазами на потолок показал, типа, государь одобрил, собственной персоной. Ещё перстень алмазный, что мне от государя вручили, повернул камнем вверх. Чтоб виднее было.

Ну а чего зря время терять. Эльфов у сыскарей нет, гоблинов тоже. Следы искать некому. Разве что мне. Зря, что ли, я недавно в гостинице жулика-администратора влёгкую прижал? Пакетик с травкой у него в кармане нашёл, как экстрасенс или фокусник какой. Ясное дело, я не фокусник, но Дар оказался полезный. Или это не Дар действует, а талисман у меня на шее, от Иллариэль? Ну так всё равно польза.

Хотя, если бы я не загасил этим своим даром мирные обереги, девушка моя, танцовщица, была бы жива… эх. Но что теперь.

Ведь сейчас что будет? Скажут – дело ясное. Подлец ректор нечист на руку оказался. Взятки брал, грязными делишками не брезговал. Вот его совесть и замучила. Всё ж таки благородный человек, сам руки на себя наложил. Вон, и записка предсмертная имеется. Дело закрыто, все свободны.

Огляделся я вокруг, заметил кое что. Полицейские сыщики как следует обыск производить не стали, дело-то ясное. Записку нашли предсмертную и обрадовались.

А я вижу, огонёк в ящике стола светится. И ещё парочка – на стене, где картина висит. Амулеты, обереги, как их там, короче – камушки зачарованные.

Две штуки как раз под картиной. Там девочка нарисована, сидит за столом, на столе яблоки и ножик для фруктов. Красивая картина. И девчонка вроде знакомая. Да это же дочка ректора, что мы на лестнице встретили! Только здесь, на картине, она мелкая ещё.

Открываю ящик стола, где один огонёк, достаю ключ. Ключ с брелком – бусиной на цепочке. Амулет.

Один сыщик, что возле стола стоял, на меня глаза вытаращил. Говорит:

– Как же так, я стол обыскивал, никакого ключа не было!

Взял я ключ, подошёл к стене, картину снял. Мне никто не мешает, все смотрят – любопытно. За картиной вроде ничего нет, стена гладкая.

Смотрю – два огонька, справа и слева. Как габариты. Положил я правую руку на один огонёк, левую – на другой. Они зашипели и погасли, как спички. Ну, это мне показалось, что зашипели. Но огоньков не стало.

Сыщики ахнули. На стене прямоугольник появился – дверца потайного сейфа.

– Чудеса! – сказал один.

Другой молча перекрестился.

– Господин капитан, откуда дверка взялась? – сухо спросил пожилой сыщик.

Я рукой по дверке провёл, нащупал замочную скважину. Ответил:

– Так она была здесь. Я просто надавил, она и показалась.

Пожилой носовой платок вытащил, высморкался. Сунул платок в карман, сказал:

– Полезный вы человек, господин Найдёнов. У меня поработать не желаете?

Сурков тут же встрял:

– Мы с Дмитрием Александровичем уже сговорились. По старой памяти, – и на меня зыркает, как кот на сметану.

Я подумал, говорю:

– Господа, весьма польщён. Обращайтесь, с радостью помогу. Если основная служба не помешает.

Повернул ключ, дверца сейфа распахнулась.

Бумаги какие-то, стопка ассигнаций, шкатулка, ещё шкатулка. Ничего особенного с виду нет. Обычный сейф. Зачем было обереги ставить?

Достал бумаги, на стол положил. Ассигнации, письма, все конверты вскрытые. Одна шкатулка с драгоценностями. В другой шкатулке пачка писем, письма потрёпанные, шёлковой лентой перевязаны. Локон волос, медальон с женским портретом. Понятно, любовные делишки. Дело давнее…

В толстом конверте – пачка ценных бумаг. Хорошая такая бумага, гладкая, вся в завитушках, печатях и подписях. Акции.

Ого, и сумма немалая. Кое-кто вложился в железную дорогу. Акционерное общество, всё солидно. Ничего себе.

Порылся я ещё в конверте, вытащил плотный листок, сложенный в несколько раз. Карта. Красной и зелёной линией отмечено, где железная дорога идёт. Зелёная – что уже есть, красная – что только ещё будет. От столицы вниз, и дальше, в неведомые дали. Гляди-ка, а общество с размахом! Судя по всему, дорога будет длинная. Как раз через те места, где наш губернский городок стоит.

Неплохо живут ректоры институтов, вон какой пакет солидный. Тут акций на миллион. Ну, может, не на миллион, но точно на хорошие деньги.

Да и земля вдоль дороги, небось, тоже денежек стоит.

Так, что там ещё… Листок с подписями, круглая печать. Сверху надпись: "копия". Список учредителей. Список небольшой, на пять строчек всего. Первый же номер – граф Бобруйский. За ним ещё имена, этих не знаю. Но звучат солидно. Сразу видать – уважаемые люди.

Вот оно что. Выходит, граф Бобруйский не зря к нам в провинцию катался, у него интерес был. Денежный. Ведь для чего он тогда приехал, и знатного эльфа с собой притащил? У нас в губернии беспорядки начались. Инороды взбунтовались, начали демонстрации устраивать, вместо работы. Заодно эльфийку благородных кровей на лоскуты порвали магическим образом. Какие уж здесь шутки. Тут надо дорогу строить, а в губернии бардак.

Понятно теперь, почему такие благородные господа к нам в провинцию прибыть изволили. У них там в акционерном обществе отчёта требуют, дохода всякого. А какой там доход, когда такое. Ни денег, ни репутации, забастовки с убийством.

Вот почему Лобановский хотел дело замять. Ему диверсия ни к чему. Там же разбирательство начнётся, солдат нагонят, землю будут носом рыть – динамит искать с народовольцами. А так – сами виноваты, руки кривые, не на тот рычаг нажали, дико извиняемся, господа. Больше не повторится.

Хотя – врать своему же акционерному обществу? Заметать пыль под ковёр? Нелогично. Всё равно же узнают, шило в мешке не утаишь.

И всё-таки – зачем Лобановский велел замять дело? Ректор может акционерам лапшу на уши вешать про несчастный случай, а мне ясно как день – диверсия. Зачем скрывать правду, когда важные люди дорогу строят, стараются? Вложились капитально, опять же дело нужное, прибыльное… Нет, здесь что-то не то...

Неужто конкуренты постарались? Англичане? Поезд взорвали, чтобы наших акционеров разорить? Так это их был паровоз. Им-то зачем взрывать, они с нами торгуют, локомотивы продают. Какие конкуренты, их и нету, считай.

Погоди-ка… Я снова заглянул в документы. Вот ещё бумажка, акционерное общество купило землю под завод, для строительства собственных локомотивов. Так что того гляди, английские станут не нужны.

Ну так это когда ещё будет... Да, общество построит свои паровозы, доход хочет от своего завода. Чтобы свои локомотивы ездили, а не чужие. Так что же, выходит, это они английский локомотив взорвали? Взорвали вместе со своим человеком – графом Бобруйским? Чтобы конкурентов убрать? Бред какой-то...

Или это в самом деле народовольцы постарались, им же всё равно, какой поезд взрывать?

Ну да, я так бы и подумал. Если бы народовольцев не знал, и с ними на конспиративной квартире не общался. Если бы их главарь, Швейцар, не сказал мне: где наш динамит? Кто поезд взорвал, почему не мы?

А Швейцара теперь не спросишь. Потому что мёртвые не болтают. Всех народовольцев на квартире одним махом прикончили. Без суда и следствия. И вот сюрприз – прикончил их сынок князя Васильчикова, Митюша, блестящий офицер. И меня хотел прикончить, да не вышло. Сказав при этом: так надо, Дмитрий. Ты бы понял, если бы знал. Вашу губернию нужно закрыть.

Кстати, и ректор Лобановский наверняка об этом знал. Вон как испугался, когда я спросил его, что эти слова значат. И где теперь Лобановский? Правильно – лежит мёртвый. Прямо как народоволец Швейцар. Только того из револьвера застрелили, а ректора повесили…

Погоди, Димка. Что значит – повесили? Все говорят – самоубийство. Вон, и доктор, и полицейские – все. Все уверены, что ректор покончил с собой.

Но как удачно помер, как вовремя… Вот блин.

– Господин капитан. Господин Найдёнов! – голос пожилого сыщика.

Я аж вздрогнул. Стою с бумагами в руке, как дурак, задумался.

– Мы уходим, – говорит пожилой сыщик. – Пожалуйте, бумаги передайте сюда. Квартиру нужно опечатать, бумаги сохранить. Для адвокатов и наследников. Прошу всех на выход!

Отдал я ему бумаги. Шкатулки они тоже все забрали, сейф так оставили – раз уж я его вскрыл.

Все из квартиры вышли, дверь опечатали. Полицейские толпой вниз двинулись. Доктор с пожилым сыщиком вместе пошли, с ними остальные.

Вышел я на лестницу, к нам девица кинулась, дочка ректора.

– Дорогая моя, я же просил, успокойтесь, – Сурков ей говорит. По плечику её погладил, повторяет: – Езжайте к родным, к матушке. Здесь вам делать нечего.

Пожилой сыщик то же самое:

– Успокойтесь, прошу, поезжайте к матушке. Хотите, выделю провожатого?

Короче, всем на девицу плевать.

Я говорю:

– Прошу прощения, мы не представлены. Как ваше имя?

Девица ко мне повернулась, глазами похлопала, отвечает:

– Настасья Ипполитовна я.

– Настасья Ипполитовна, вам есть куда пойти?

Она кивнула, говорит:

– У меня есть жених… Но я не хочу туда. И к матушке ехать боязно, она в таком горе…

И давай всхлипывать.

Ну, я её за руку взял, пальчики ей пожимаю:

– Хотите, провожу вас? Матушку вашу успокоим, заодно с ветерком прокатимся, вам легче станет.

Знаю, что гад я последний, девице глазки строю. Не успокоить её с матушкой хочу, не прокатить с ветерком. Мне надо в деле разобраться.

Девица на меня поморгала, слёзы свободной рукой утёрла, улыбнулась даже.

– Конечно, господин…

– Дмитрий. Дмитрий Александрович, к вашим услугам.

Слышу, за моей спиной Сурков фыркнул. Пожилой сыщик головой покачал, эдак одобрительно. Сказал:

– Так я ловлю вас на слове, господин капитан. Обещались помогать в меру сил.

Я кивнул ему – типа, да, помню.

Потом взял барышню под ручку и повёл вниз по лестнице – ловить извозчика.