Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 35

Хорошо, ночью народу на улицах раз-два и обчёлся. Никто не заметил чёрную карету. Разве что городовые. Но им по службе положено.

Мы ехали долго, сначала рысью, потом замедлили шаг. Небо начало потихоньку светлеть, когда мы наконец прикатили на городское кладбище. Туда, куда было условлено с самого начала. Сурков говорил, что у сторожа там есть домик, место тихое, безопасное.

Я велел остановиться, сказал Чарлею:

– Позови своих людей. По одному.

Он послушался, позвал. Первый слуга сунулся в карету. Я ткнул слуге пальцем в лоб, сказал:

– Забудь меня, забудь, что мы везли ящик с телом. Забудь, куда нас отвёз.

Со вторым слугой проделал то же самое. Думал, не получится. Нет, сработал фокус. Когда мой медальон выкачал силы из амулета молодого эльва, я будто ведро кофе выпил и мороженкой закусил. Такой бодрый стал, хоть стометровку беги – с гепардами наперегонки. А тут ещё после побега из склепа адреналин зашкаливает.

Обработал слугам память, к эльву Чарлею повернулся:

– Раздевайся.

Ну да, я же как был, из тюрьмы укатил. Что мне, в мундире по кладбищу мотаться? А одёжка у эльва как раз подходящая, чёрная. В самый раз для похорон.

Он мне:

– Сия одежда есть собственность моего господина. Мой господин – правая рука лорда Гамильтона, посла при дворе…

– Заткнись. Раздевайся.

Надел я его сюртук, рубашку белую, брюки. Галстук повязал. Нормально налезло, разве что жмёт маленько. Свой мундир сложил, завернул в подштанники эльва. Ничего, в карете не замёрзнет.

Спрашиваю:

– Так ты служишь в посольстве? Кому твой господин дарит камни душ?

– Мой господин любит проводить научные опыты, – ответил молодой эльв. – Камни есть результат его опытов. Мой господин имеет личное разрешение вашего господина, его сиятельства Домикуса.

Вот же ёлки зелёные! Наши эльвы с ихними сговорились. Интересно, а государь знает?

Странно всё это.

– Для чего ему столько камней? – спрашиваю.

Чарлей бормочет:

– Мой господин проводит научные опыты…

– Это я уже слышал. Куда идут камни? Имена, фамилии, место службы… Отвечай!

Помялся он, мямлит нехотя:

– Господин не говорит мне всего. Знаю, что камни нужны для амулетов. Лорд Гамильтон, супруга лорда Гамильтона, любовница лорда… Всем нужны амулеты. Камни очень дорого стоят. Это прибыльный бизнес.

Ясное дело, прибыльный. Даже знатным эльвам нужны деньги. Спрашивается – зачем? И так живут прекрасно. Настоящие, конечно. Полукровкам туго приходится. Но этому, что под лордом ходит, зачем столько? Что у него за интерес? А ведь он есть, точно есть.

Спросил я, зачем, молодой эльв блеет:

– Не знаю. Возможно, чтобы покупать низших. Молодые, красивые полукровки очень ценный товар.

Ага. Они там что, бордель устроили на дому? Неужто всех девчонок на амулеты в расход пускают? Нет, деньги им нужны на взятки. Лорд Гамильтон так и сказал. Чтобы протолкнуть свой дурацкий тоннель через Дарданеллы.

Хотел спросить ещё, но тут Чарлей за голову схватился:

– Ох. Ох. Мне плохо, мне плохо. Отпустите меня… Отпусти…

Вижу – и правда, поплохело чуваку. Его же со всех сторон магией затыкали. Сначала я, потом господин эльв, потом Иллариэль добавила. Не скажет уже ничего. Да вдруг ещё ласты склеит, а покойник мне тут не нужен.

Говорю:

– Сейчас мы выйдем, вели слугам отнести ящик, куда скажу. Потом уезжайте. Как отъедете, забудь всё, что было после того, как ты в тюрьму приехал. Ясно?

Он кивнул, у самого глаза больные, вид бледный.

– Не бойтесь, господин. Можете пробить мне эфирный мозг пальцем, если хотите. Я вас не выдам.

Блин, и этот туда же. Крепко я его в прошлый раз по лбу приложил. До сих пор не очухался. Ладно, больше из него не выжмешь. Пора отпускать.

***

Вылезли мы из кареты, ящик сгрузили на землю. Тут вдруг с запяток соскочил Афедиэль. Хитрый полукровка незаметно запрыгнул на запятки кареты, когда мы сбежали от склепа. Всю дорогу ехал с нами, и никто его не заметил. Ловко!

Слуги помогли дотащить нам груз до сторожки смотрителя. Потом карета укатила, а мы с Федькой остались на кладбище.

Я постучал в дверь сторожки. Постучал ещё, посильнее. Наконец услышал, как скрипят половицы.

– Кого нелёгкая принесла? – спросили из-за двери. Голос хриплый, стариковский.

– У вас продаётся французский вазон? – отвечаю.

Ну да, пароль такой. Он спросил – я отозвался. Вопрос – ответ, прямо как в кино. Не знаю, что там за вазон такой, наверное, цветочки в него ставить, на могилку.

Ага, сработало. Дверные петли завизжали, наружу выглянул старик. Весь лысый, разве что брови торчат седыми лохмами. В облезлой телогрейке, на ногах старые валенки, подшитые кожей.

Увидел нас с Афедиэлем, посмотрел на ящик у моих ног. Буркнул:

– Гляди-ка, ажно в сени мертвяка тащат, ироды. Совсем стыд потеряли. Погодь, ключи возьму от сарая.

Старик зашаркал с крыльца, повозился в сарае, вернулся с тремя лопатами. Одну оставил себе, две воткнул в землю:

– Ну что ж, служивые, пойдём. Закопаем вашего покойничка.

Если Ворсовский там, в ящике, ещё живой и это слышал, он точно коньки от страха откинул. Да любой бы кирпичей наложил.

– Погоди, – говорю, – дедушка. Давай-ка сперва ящик в твой сарай занесём. А там уж решим, закапывать или нет.

– Погоды-то уж не зимние, – буркнул старик. – Завоняет.

– Давай на спор? – говорю. – Сейчас его в сарай занесём, крышку откроем. Если покойник не встанет, я тебе денежку дам.

Я достал из кармана монету, показал старику.

– А если покойничек поднимется, – говорю, – ты нам яичницы нажаришь и ночевать пустишь. Идёт?

Дедок почесал бороду. Усмехнулся:

– Готовь денежки, сударь.

Затащили мы ящик в сарай, старик крышку отковырнул. Я стянул мешок с лица Ворсовского. Блин! Лежит весь синюшный, не дышит. Воздуха, наверное, не хватило…

Афедиэль прижался ухом к его груди, говорит мне:

– Сердце не бьётся! Билось только что, а теперь нет! – и за уши схватился.

– Отойди, – я отпихнул его в сторону. Вытащил из кармана сюртука платок, накинул на открытый рот Ворсовского. Брякнулся на коленки возле тела, подтянул рукава, сложил ладони, уткнул ему в грудь.

Зря, что ли, я проходил курсы оказания первой помощи?

Раз, два, три… Выдох. Раз, два, три… Выдох. Дыши, блин! Дыши!

Раз, два, три… Ворсовский вздрогнул. Я пощупал ему сонную артерию. Есть пульс. Ворсовский вздохнул, я приподнял его за плечи. Он открыл глаза.

– Ох ты ж, – старик перекрестился. – Чудеса…

Я поднялся на ноги, отряхнул коленки. Фух-х-х. Потное это дело – реанимация. Аж взмок весь.

Старик глядел на меня, открыв рот. Полукровка Афедиэль сказал:

– Ну что, пошли в дом? Яичницу жарить?

Дедок кивнул. Сказал:

– Покойничка здесь оставите? Али тоже… в дом потащим?

– Он теперь живой, – отвечаю. – Жарь на всех.

Глава 36

Мы втащили Ворсовского в дом. Он шатался, кашлял и еле переступал ногами. Так что мы его вдвоём с Федькой кое-как проволокли по ступенькам на крыльцо. Затащили в сторожу, на лавку усадили. Он к стенке привалился, кашляет. С виду – оживший покойник, страх смотреть.

Ещё бы, полежи-ка в ящике, где даже дырок для воздуха не проделали как следует. Хорошо хоть, крышка была неплотно приколочена. А то бы никакая скорая помощь не спасла.

Я велел Федьке ожившего покойника держать, а сам стянул с печки лоскутное дедово одеяло. Завернул Ворсовскому ноги, подушку приткнул под спину. Блин, хоть бы не помер. А то зачем тогда всё это? Зря, что ли, я карьерой рисковал, с надзирателями дрался. Зубкова оскорбил смертельно. Ходу назад нет теперь.

Командую:

– Дедушка, чаю нам завари покрепче. Да яичницу сготовь. Видишь, покойничек нестабилен.

Дедок поглядел на Ворсовского, перекрестился ещё разок, и пошаркал готовить яичницу. Я подождал, пока он выйдет. Нет, меня предупредили, что кладбищенский сторож работает на полицию. Что он типа тайный агент. Хотя с виду – обычный старый хрыч. Но лучше при нём лишнего не болтать. Так, на всякий случай. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Афедиэль, – говорю, – иди-ка, помоги старичку. Дров наколоть, печку растопить, яйца из-под курицы вытащить… Да не торопитесь там, понял?

Федька кивнул:

– Будет сделано, господин.

– Не зови меня господином.

– Слушаю, господин.

Полукровка шмыгнул за стариком в сени. Мы остались с Ворсовским вдвоём.

Народоволец согнулся на лавке, закашлялся. Долго кашлял, хрипел, за рёбра помятые держался. Отдышался кое-как, говорит:

– Господин, значит… Ты зачем меня сюда притащил, ваше благородие?

– А что, не надо было? – отвечаю. – Сейчас бы тебя Зубков в камере мордовал.

– Тебе жалко, что ль? Не тебя мордуют.

Вот и поговори с ним.

– Ты бы сейчас трупом на леднике валялся, если бы не я, – говорю ему. – С номерочком на ноге.

– А тебе какая печаль? – Ворсовский опять закашлялся. Хрипит, надрывается, за рёбра схватился.

Блин, как бы и правда не помер. Перестарался с ним Зубков. И полечить нечем. Не врача же вызывать на кладбище.

– Может, и никакая, – отвечаю. – Да только попался я. Помнишь, в карцере тебе мороза убавил? Чтоб теплее стало?

Ворсовский зубы оскалил, типа – улыбается. Так себе улыбка получилась.

– Я-то думал, мне померещилось. Думал – помираю, вот и чудится всякое.

– Нет, не почудилось тебе, – говорю. – Я из жалости в карцере тепла прибавил. Так вот – это заметили. Донесли куда следует. Свои же и донесли.

Я махнул рукой, типа – эх, чего уж там.

– Сам знаешь, что сейчас творится. На государя на днях покушались, бомбу бросить хотели. Ладно ещё, повело, жив остался. Так теперь жандармерия вся на ушах стоит, хватают всех подряд, подчистую. Инородов сколько покрошили, ты бы видел – жуть просто. Начальство зверствует, требует всех найти, поймать, допросить. Из вас, арестантов, душу вытрясти с потрохами. Бомбистов на эшафот, остальных – в ссылку, на каторгу. А я тут, дурак, народовольцу помогаю.

– Так уж и дурак? – тихо сказал Ворсовский.

– А кто же ещё? Какая-никакая, а служба. Место хотя и в подвале, зато жалованье офицерское, все дела. Работа пыльная, зато у начальства на хорошем счету... был. И вот, пожалуйста! Да ещё донесли на меня, что я из инородов, только скрываюсь. Короче, попал я, как кур в ощип. Вот, бежать пришлось.

– А на кладбище меня тоже из жалости притащил? – говорит Ворсовский. И так спрашивает, будто ему всё равно, просто из любопытства.

Далось ему это кладбище. Второй раз интересуется.

– Место укромное, – отвечаю. – Да и куда ещё ящик с трупом тащить?

Вижу – не верит. Ясен день, я бы тоже не поверил. На этот случай мне Сурков инструкцию дал. Полезный совет, как с народовольцами говорить надо. Он, Сурков, на этом деле собаку съел.

– Ты не думай, – говорю, – что я такой уж добрый. У меня свой интерес. Если уж бежать, так вместе. Я тебе помог – ты мне поможешь. Словечко за меня замолвишь. Надо помогать друг другу.

Ворсовский вздохнул. Лицо его совсем бледным стало, под глазами тени почернели. Видно, решил что-то про себя. Глянул на меня косо, сказал:

– А зачем кольцо с бриллиантом у тебя на пальце? Для красоты надел? Или ты, гнида богатенькая, так развлекаешься от скуки? Наша кровь и борьба для тебя забава?

Я поднял руку, сделал знак – молчи. Огляделся. Шорох какой-то за печкой. Что-то живое, но не кошка.

Ворсовский от удивления замолчал. Я тихонько повернулся, а сам говорю громко:

– Как сказал принц Гамлет: Тут крысы? На пари – готово! (У. Шекспир, "Гамлет", пер. Б. Пастернака)

Цап! Моя рука метнулась, ухватила что-то живое.

Нет, это не кошка. Я вытянул из-за печки мелкого гоблина размером с хорошего мейнкуна. Гоблин вцепился мне зубами в рукав, как клещ.

Я обернулся к Ворсовскому, приложил палец к губам. Типа, молчи, говорить буду я. Тряхнул ушастика:

– Подслушиваешь, зелень мелкая?

Гоблин молча сжал зубы на моей руке. Хорошо, рукав прочный, сукно хорошее, английской шерсти. Фиг прокусишь.

– Отпусти её, – буркнул Ворсовский. – Это ребёнок.

Её? Блин, точно, на ушастике юбка. Сарафанчик из ситцевой занавески. Кофтёнка под ним облезлая, рукава в заплатках. Тьфу, девчонка.

Я тряхнул рукой, ушастик шлёпнулся на пол. То есть шлёпнулась.

– Она всё слышала, – говорю. – Что делать будем?

– Она ребёнок, – сказал Ворсовский. – А мне уже всё равно. Я не жилец. Пускай болтает.

– Эй, ты это брось, – вот же ёлки зелёные. Плохо дело. – Никто болтать не будет. Сейчас я…

Мелкая гоблинка пискнула и закрыла голову ручонками.

– Не надо! – рыкнул Ворсовский. Закашлялся от крика, сказал, а сам хрипит: – Чёрт с ней, всё равно уже!

Они что, думают, я её сейчас под плинтусом прикопаю? Я похож на убийцу?

Ушастик от страха трясётся, беглый арестант за грудь держится, кашляет:

– Плевать, что она слышала. Эта явка всё равно провалена. Раз меня сюда привезли, адрес у полиции в кармане. Можешь везти меня обратно или здесь закопать, я вам ничего не скажу.

Вот гадство. Не хотел этого, но придётся. Я легонько ткнул пальцем в лоб мелкой гоблинке. Сказал:

– Ты ничего не слышала. Ты спала. Потом проснулась и побежала помогать дедушке сторожу. Поняла?

Мелкая зелень кивнула. Мотнулись острые ушки.

– Да, господин, – пропищала. – Я ничего не слышала. Можно мне уйти?

– Иди.

Гоблинка опять кивнула. Метнулась к двери, обернулась, пискнула:

– Он не мой дедушка. Он господин смотритель!

Вжух-х-х – исчезла за дверью.

– Это что, магия? – прокашлял Ворсовский. – Что ты сделал?

– Что надо. Теперь слушай. Этот адрес известен полиции. Сторож – полицейский агент.

– Врёшь, сволочь! – Ворсовский подскочил на лавке. – Неправда!

– Правда. Думаешь, почему мы здесь? Мне велели тебя сюда отвезти. Сказать, что я свой, студент, полукровка, вам сочувствую…

Беглый арестант согнулся на лавке, обхватил голову руками. Пробормотал:

– Сволочь, предатель…

Понятно. Дедок-то – и нашим, и вашим оказался. Двойной агент. Вот почему Ворсовский переживает.

Беглый арестант покачался, покачался на лавке, глянул на меня, глаза дикие. Шепчет:

– От меня всё равно толку не будет. Оставь меня здесь, дождись, пока помру. Потом доложи: так, мол, и так, помер ваш арестант, ничего сказать не успел… Если есть в тебе хоть капля совести…

– Подожди помирать, – я порылся в кармане. Где они… А, вот. – Сейчас, сейчас… Погоди.

В кармане у меня горсть заговорённых камней лежала. Тех самых, что мне Иллариэль насыпала. Дорогие камни, сильные. На крови трёх девушек сделанные. Один из них Иллариэль потратила, чтобы нас спасти.

Я выбрал подходящий камушек, сжал в руке. Представил здорового Ворсовского. Не бледного, побитого, с помятым лицом, треснутыми рёбрами. Другого – крепкого мужика. Как на карточке в личном деле. Когда только поймали и в крепость привели.

Одной рукой камень сжал в ладони, другую ладонь – шмякнул на лоб Ворсовскому.

– Ты что делаешь?

– Заткнись.

Топаз в моей ладони превратился в ледышку. Ледышка тихо хрустнула. Меня будто толкнуло в руку.

Я посмотрел на Ворсовского. Он замер, как статуя. Лицо его прямо на глазах стало меняться. Из синюшного стало просто бледным. Потом тени под глазами пропали, разбитые, сухие губы зажили, щёки стали гладкими.

Беглый арестант открыл рот, хотел кашлянуть. Не кашлянул, поглядел на меня. Вид такой, будто инопланетян увидел.

Надо же, я ему и кашель прогнал. Димка Найдёнов – народный целитель. Обращайтесь.

– Ты… Ты меня вылечил? – тихо сказал Ворсовский.

– Ага, – хотел я пошутить, что он мне теперь миллион тугриков должен. Но не стал. Голова закружилась, меня повело. Пол, печка, беглый арестант – всё повернулось перед глазами. Я хотел ухватиться за что-нибудь. Руки схватили воздух. Я грохнулся на пол, лицом в грязный половичок.

Глава 37

Я держался за прутья клетки. Круглая такая клетка, верхушка как купол, стенки из прутьев. В такие сажают птиц. Клетка большая – высотой до потолка, а сами прутья стальные, в палец толщиной.

Прутья вдруг загудели, засветились, как лазерные мечи в кино. Руки обожгло. Я отскочил от решётки.

– Отсюда нельзя выйти, – сказали у меня за спиной. Я обернулся.

Вижу – на полу клетки сидит здоровенный кот. Чёрный такой, шерсть блестящая, синевой отливает. Аж искрится.

В лапах у кота дверной замок. Такими замками сараи закрывают. Или на перила моста вешают в день свадьбы. Висячий, с замочной скважиной и металлической дужкой сверху.

Кот замок этот крутит в лапах, когти скрежещут по металлу.

Прямо как кот-бегемот у Булгакова, только у того в лапах был примус.

– Ты кто? – спрашиваю. Вопрос глупый, просто я обалдел слегка.

– Сами не видишь? – кот фыркнул. Скребанул когтями по замку, аж искры полетели.

– Ты кот.

– Ага. А ты просто человек.

Кот глянул на меня, зрачки сверкнули синим. Талисман! Мой котик Талисман. Какой здоровый стал, с меня ростом.

– Узнал наконец, – пробурчал кот.

И тут же исчез. Расплылся чёрным облаком. Не успел я удивиться, на месте кота возник человек. Да это тот самый стряпчий! Мы у него в квартире прятались, когда за нами гонялась полиция во главе с местным мафиози – Рыбаком. Талисман в тело стряпчего и вселился тогда. Понятно… В кого он вселялся, тех я и вижу.

– Что смотришь? – спросил стряпчий. – Не знаю я, как мне выглядеть. У меня нет тела. Я не успел родиться.

Вот блин, правда. Иллариэль, его мать, погибла при магическом обряде. В лесу, на поляне, внутри магического круга. Её сын не успел родиться и вселился в первое попавшееся тело. В тельце маленького котика.

Кто-то мне ещё говорил, что так нельзя. Что это опасно…

Стряпчий достал откуда-то из-за спины корзинку. Вытащил из корзинки большого синего, с красной грудкой, попугая.

Попугай затрещал крыльями, щёлкнул клювом. Микки! Мой верный малец-гоблин. И он здесь.

Стряпчий схватил попугая за крылья, сунул обратно в корзину.

– Видишь? – говорит. – Мы все здесь заперты. Вместе с тобой.

– Это вы заперты, а я нет, – отвечаю. – Я свободен. Хожу куда вздумается.

Стряпчий засмеялся. В корзинке жалобно запищал попугай.

– У тебя есть ноги, но ты ходишь по кругу, брат. Пока цела печать, ты узник. Запертый внутри себя.

Я вцепился в прутья клетки. Нет. Это сон. Я сплю и вижу сон. Нет никакой клетки. Меня никто не запирал. Нигде.

Прутья вдруг раскалились добела. Ладони зашипели, как шашлык на углях. Запахло жареным.

Я заорал, стал отрывать руки от прутьев. Не получается… ладони прижарились, отрываются с мясом.

В клетку, между прутьями, вдруг пробежала мелкая собачонка. Есть такие – маленькие, почти лысые, с хвостом в виде прутика. На тонких дрожащих ножках.

Собака вбежала в клетку, поднялась на задние лапы и затявкала. Потом выбежала обратно, посмотрела на меня. Снова затявкала. Как будто зовёт за собой.

Странная собака, вся зелёная. Как будто её в краску окунули.

За спиной всё громче смеялся стряпчий.

Я сжал пальцы на раскалённых прутьях, ухватился покрепче и раздвинул их в стороны. Руки загорелись огнём. Больно! Я совсем чуточку сделал выход пошире – на большее у меня сил не хватило. Сунулся между прутьями, упёрся изо всех сил и выскочил из клетки. На решётке остались лоскуты горелой кожи с ладоней.

– А-а-а! – я дёрнулся и открыл глаза.

Что-то шкворчит и булькает. Пахнет жареным.

Лежу на лавке, накрытый лоскутным одеялом. Под головой смятая подушка. В трёх шагах от меня старик – смотритель кладбища – жарит яичницу.

Ох ты ж блин… Сон это. Просто сон.

Я поднял руки, посмотрел на ладони. Ничего, всё порядке. Думал, они обгорели до костей. Фух-х.

– Проснулись, ваше благородие? – спросил дедок. – Яичница готова. Садитесь.

– А где мой товарищ? – я подскочил на лавке.

Где мой беглый арестант?!

– Так ушёл ваш дружок. Сказал, вы спать будете, не велел будить. Сказал, скоро вернётся. За махоркой пошёл, покурить захотелось.

– Давно ушёл? – я подскочил с лавки. Молодец, офицер Найдёнов. Отличная работа! Проспал всё на свете.

– Да уж давненько, – старик поставил сковородку с яичницей на стол. – Это уж другая, давешнюю мы пожарили да съели. С дружками вашими.

Я огляделся. И полукровки Афедиэля нигде не видно.

– Инородец ваш тоже ушёл, – хмыкнул старик. – Грит, по делу. Дык какое там дело, убёг, ясен день. Уж больно морда хитрая у него, инородца. Сразу видать – жулик.

Вот ты ж блин блинский, едрёна вошь! И этот сбежал…

Я заставил себя успокоиться. Не дёргайся, Димка. Далеко наш Федька-Афедиэль не уйдёт. Он под моей рукой ходит, господином зовёт…

Ага, ещё скажи, что крепостные своих господ обожают. Вилами в брюхо не тычут, если что. Небось, как только почуял, что господин Найдёнов отрубился, так и свалил.

– Некогда мне яичницу есть, дедушка, – говорю. – Дела. Мою долю яичницы лучше ушастику своему отдай.

– Какому ушастику? – старик удивился. – Шавке моей, Жучке, что ль?

Он ткнул пальцем. Возле его ног крутилась маленькая собачонка. Тощая, облезлая, ушастая. Ножки тонкие, хвост прутиком. Увидела, что я на неё смотрю, тявкнула. Какой знакомый тявк…

Пригляделся я, понял – это же гоблинка мелкая в облезлом сарафане. Собачонкой прикинулась. А старичок-то и не знает…

– Так ты один живёшь? – говорю. А сам думаю – бежать надо, Ворсовского искать. Куда он мог пойти? Я из народовольцев только дочку ректора знаю, Настасью. Не факт, что беглый арестант к ней пойдёт.

– Один, ваше благородие. Бабка моя померла, сынок в солдатах служит. Собачонка вот приблудилась. Крыс ловит, мышей. Жрать не просит, так живёт. Может, чайку?

На столе уже шумел самовар. Ну да, мне только чаи распивать. Пока инороды с беглыми арестантами по городу бегают.

Хотел я старичку в лоб пальцем тыкнуть, чтобы он забыл о моём провале. Только руку поднял, меня насквозь прострелило. Печать на спине припекло, чуть не заорал от боли.

А сон-то мой непростой оказался! Вон, как спину печёт, будто раскалённую железку приложили, и жарят со всей дури.

Нет, никакой магии на сегодня. Походу, я перестарался, когда Ворсовского лечил.

Достал я из кармана монету, положил на стол.

– Это за чай. Собачонку я одолжу у тебя.

Дедок захихикал:

– Нешто с Жучкой след побёг искать, ваше благородие? Аль совсем плохи дела у жандармов?

Я не ответил. Выгнал дедка в сени, чтобы не мешал. Повозил рукой в печке, набрал немного сажи. Растёр по волосам. Прочесал пальцами. Нашарил на полке дедовы очки – старые, в круглой оправе, с толстыми стёклами. Нацепил на нос.

Погляделся на своё отражение в стекле.

Вот что горсточка сажи и старые очки с человеком делают! Был красавчик-блондин, стал типчик заумного вида в круглых очках. Волосы серые, торчат, глаза за стёклами – как у рыбы. Лепота, да и только. Ещё сюртук чёрный, застёгнут наглухо. Прямо работник похоронного бюро с мрачной мордой, а не капитан Найдёнов.

Отлично.

Я свистнул собачонке. Спросил:

– След можешь взять?

Жучка кивнула. Радостно тявкнула, закружилась на месте. Рада, что с собой беру.

– Тогда пошли.