Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 38

Мы вышли за ограду. Было раннее утро. Кладбище тонуло в сером тумане. Редкие кусты и верхушки мраморных памятников торчали из тумана, как жертвы наводнения.

Жучка повертелась на месте, понюхала землю. Подняла голову, подвигала носом. Тявкнула и побежала вперёд. Я за ней.

Долго пришлось бежать. Хорошо я пролечил Ворсовского – на свою голову. Вон как рванул, марафонец. С поломанными рёбрами и тяжёлым кашлем он бы столько не прошёл, раньше упал. А тут видно, ещё петлял по дороге, как заяц. Понял – если дед двойной агент, то за сторожкой могут следить.

Ну, от собаки-то ему уйти не удалось. Жучка ни разу со следа не сбилась. Резво неслась, прямо гончая псина.

Так мы дошли до какого-то кабака. Там Жучка взбежала на крыльцо, потявкала. Сунулся я в дверь, меня развернули. Толстая тётка в переднике рявкнула от стойки:

– Собак нельзя! Куды кобеля тащишь!

Блин. Я вышел, говорю Жучке:

– Человеком стать можешь?

Она поскулила, почесала за ухом, мотнула ушами.

Раз – и обернулась маленькой девчонкой. Человеческим ребёнком. Всё в том же жалком сарафане и драной кофте.

Поправила косичку, пропищала:

– Быстрее, господин. Я так долго не смогу. Совсем немножко – и всё.

Ладно, куда деваться. Зашёл в кабак, там народу много сидит, и все извозчики. С утра чаем греются. За стойкой тётка стаканы протирает. Здоровенный самовар шумит, кипятится.

Я гоблинку на руки взял, чтоб быстрее. Огляделся. Девчонка пальчиком показала – туда!

За стойкой дверь, там половой – парнишка в фартуке – суетится, туда-сюда шмыгает.

Тётка отвернулась, я проскочил в дверь. Половой рот открыл, я ему показал монету. Парнишка рот закрыл.

Жучка дальше пальцем тычет.

В задней комнате мужичок с бабкой вещи перебирают. Смотрю, там и рубаха знакомая, что на беглом арестанте была. Ага!

Ветошники, одно старьё берут, другое дают…

Я показал мужичку и бабке серебряный рубль. Хорошие деньги по здешнему курсу, между прочим. Говорю:

– Куда человек пошёл, что вам эту рубаху продал?

Неправильный вопрос оказался. Бабка взвизгнула, мужичок шустро вытащил из-под лавки дубинку.

– Иди-ка добром отсюда, мил человек. Проваливай!

На бабкин визг вышибала заскочил – здоровый рябой мужик. Лицо дебила, но росту на две головы выше меня.

Я бросил Жучку на лавку, дубинку у мужичка отнял, самого ткнул пальцами под дых. Мужичок сполз по стенке, притих. А я с оборота вышибале дубинкой тыкнул в глаз. Вышибала только моргнул, хоть бы что ему, амбалу здоровому. Да там глаза-то – как две пуговицы. Тычь не тычь…

Он кулачищем махнул, я едва увернулся. Комнатушка тесная, деваться некуда. Хотел под рукой у вышибалы проскочить – не успел. Амбал быстрый оказался, а по виду не скажешь. Одним прыжком загнал в угол, припёр к стенке. Сдавил ручищами – не вздохнуть. У меня аж в глазах потемнело. Блин, думаю, вот тебе и конец, так глупо…

Влепил амбалу открытыми ладонями по ушам. С унтером этот фокус прошёл… Вышибала морду моментально отвернул, а я промахнулся. Рука, где был перстень с бриллиантом, впечаталась амбалу в переносицу. Там, где обычно рисуют третий глаз. Не сработал приёмчик. Ну всё, конец…

Вышибала вдруг застыл, выпучил глаза-пуговицы. Отпустил меня, стоит, моргает. Рот приоткрыл, губы развесил. И на меня глянул уже по-другому. Улыбнулся, забормотал:

– Батюшка, отец родной, рад… рады… угощайся… чем можем…

Ничего себе его повело от моего шлепка. За кого он меня принял?

Смотрю, на лбу у вышибалы отпечаток моего перстня краснотой наливается. А это я кольцо накануне камнем внутрь повернул. Чтобы не светить бриллиантом. Вот вышибале камнем в лоб и прилетело. А камень-то не простой, заговорённый. Ещё лорд Гамильтон сказал – сильный талисман. Значит, правда.

Бабка сбежать хотела, я её перехватил. Спрашиваю:

– Кто вам эту одежду продал? – показываю на рубаху Ворсовского. – Что взамен надел, куда отсюда пошёл?

Бабка головой затрясла. Типа, ничего не знаю, ничего не помню. Мужичок тоже.

Амбал сказал сладким голосом:

– Не гневайся, отец родной, ушёл супостат, давно ушёл. А куда пошёл, того не сказывал. Тужурку взял, серую, картузишко с лаковым козырьком. Ассигнацией доплатил, вот…

Вышибала показал бумажку.

– Да ещё револьвер попросил, и патроны к нему, – добавил вышибала. А сам лыбится, как мальчонка при виде конфетки.

– И вы ему дали? – ничего себе. Это я удачно зашёл. Интересно, где беглый арестант взял ассигнацию? Это ж немалые деньги…

– Дали, батюшка, как не дать… За такую-то деньгу.

– Ты что несёшь, убогий! – гавкнула на него бабка. – Что ты брешешь! Не слушайте его, сударь! Мы люди бедные, старьё берём, старьё продаём, нет у нас ничего…

– Молчи, старая, – отрубил вышибала. – Как брехать отцу-то родному, благодетелю?

Гоблинка жалобно пискнула. Я подхватил Жучку на руки и метнулся из кабака на улицу.

Едва успел выбежать, девчонка обратно в собачонку превратилась.

Покрутилась возле крыльца, подняла морду, понюхала воздух. Фыркнула и поскакала по улице. Я – за ней. Сам думаю – Ворсовский внешность сменил, прикупил револьвер. Не скрываться он будет, не на дно ляжет. Задумал он что-то.

Идём, а дома вокруг всё лучше становятся, выше, богаче. Вот мы и приличном районе. И места знакомые…

Где-то здесь гостиница, где мою девчонку, танцовщицу, зарезали. Точно, вот она. Что-то народу много вокруг… И почему-то чёрный дым над толпой.

Ух ты! Пожар. Протолкался я поближе, смотрю – знакомая гостиница горит. Из окон пламя, дым клубами. Где-то колокол на пожарной каланче надрывается. Да как ярко пылает…

Не может каменный дом так быстро гореть. Там ведь на каждом этаже обереги в стены вделаны. Кругом горничные, коридорные… всякая обслуга. Приличное заведение, всё по уму. Наверняка кто-то магию применил – для поджога.

Стал я ближе пробираться, Жучку на руки взял, чтобы не затоптали. Эх, не успел, не успел я сюда добраться. Потрясти местного администратора, коридорных, проституток… Всех, кто порошком торгует, кто амулеты из-под полы продаёт.

Был канал для торговли дурью, и вот теперь нету. Сгорел вместе с гостиницей. Я ведь бумажки из архива читал, про канал для торговли. «Звериный лаз» называется. И администратор у стойки мне тогда с перепугу признался. Афедиэль подтвердил, сказал, пароль у них – Барсук. Всё сходится.

Эх, если бы я сюда пораньше прибежал… Поздно.

Жучка вдруг завертелась у меня на руках. Пискнула, цапнула зубками за ухо.

– Что?

Собачонка указала мордой. Я посмотрел.

Вижу, лицо знакомое. Ворсовский. Если бы собачка не показала, не узнал бы его. Тужурка на нём серая, рабочая, таких кругом сотни. Картуз с лаковым козырьком, надвинут на лоб. Лицо почему-то смуглое, рябое. Намазался чем-то? Ну так и я сажей нарочно испачкался…

Что он здесь делает, возле гостиницы? Совпадение? Не думаю.

Я тоже котелок на уши надвинул, очки поправил, да ещё ссутулился маленько.Чтобы он меня не узнал. Тут клаксон загудел, громко так, народ стал по сторонам разбегаться. Гремя копытами, к гостинице вылетела упряжка вороных. Пожарные приехали. Бравые парни в блестящих касках, с баграми в руках.

Я потерял Ворсовского из виду. Метнулся через толпу, туда-сюда. Блин, где он?!

Магическая печать на спине вдруг похолодела. Звуки колокола, крики людей – всё стало как-то тише. Даже огонь из окон показался не таким ярким. Зато я увидел три огонька в толпе. На фоне тусклого неба, серой толпы, неяркого пожара они светились как фонарики в руках. Маленькие, карманные.

Да это же заговорённые камни, амулеты! Я пригляделся – точно. Три человека, все неприметные, взглянешь, и отвернёшься. У каждого на теле амулет. А если ещё приглядеться… Я закрыл глаза. Так лучше. Меня толкали, вокруг шумела толпа. Зато стало ясно, как день – это амулеты поиска. Ещё трое ищут кого-то. Я даже догадываюсь, кого.

Наверное, полиция в штатском. Агенты, филёры. Как хочешь назови, всем нужен беглый арестант. А чего удивляться – я ведь укатил из крепости на другой карете. Не так, как мы с Сурковым договаривались. Вот они все теперь на ушах и стоят.

Жучка у меня на руках дёрнулась, показала носом. Ага, вижу. Вот он, Ворсовский. Пробирается в толпе.

Беглый арестант потихоньку проталкивался к перекрёстку.Там можно скользнуть между домами и потихоньку уйти. Нет, не успеет. Я увидел, что огоньки амулетов с разных сторон площади тянутся за ним. Впереди, возле перекрёстка, загорелась ещё пара огоньков. Поисковые амулеты.

Я понял – ему не уйти. Не один, так другой агент сядет на хвост, проследят, передадут по цепочке. Так ловко, ни один опытный подпольщик не догадается, что его ведут.

А мне это надо? Нет. Это моя операция.

Я стал пробираться вслед за полицейскими агентами. Прижал Жучку покрепче, и вперёд. Скорее, ещё немного…

Вот впереди замаячила спина агента. Огонёк амулета тихонько светился у него в кармане, туда сунута рука. Видно, работает по схеме горячо-холодно. Я зажмурился, представил, что огонёк – это свеча. Дунь – погаснет. Я дунул, огонёк в кармане агента погас.

Агент пробежал ещё немного, остановился, завертел головой. Ага, один есть!

Так я погасил ещё два амулета. Агенты затоптались на месте, потеряли след. Но зато впереди, куда пробирается Ворсовский, его ждёт ещё парочка. Жаль, мне до них не достать. Слишком далеко. Как будто тянешься рукой, кончиками пальцев чиркаешь по краешку, а схватить не можешь. Неприятно.

Я выбрался из толпы, свистнул. Подкатила пролётка. Их тут полно сейчас– народу сбежалось много, знай, лови клиентов.

– Куда изволите, барин?

Я порылся в кармане сюртука, достал золотой полуимпериал. Показал извозчику:

– Куда скажу.

Ворсовский уже пробирался по краю толпы, прямиком в лапы агентов.Вот он вышел на мостовую, поправил картуз, зашагал по улице. Огоньки поисковых талисманов двинулись к нему, беря в клещи.

Свистнул кнут, над толпой пронеслось лихое: «Эге-гей, посторонись!»

Лёгкая, дорогая коляска для состоятельных клиентов промчалась по краю, чуть не зашибив случайных зевак. Я свесился с сиденья, крикнул:

– Прыгай! – и рывком дёрнул Ворсовского к себе. Тот машинально подпрыгнул, ввалился в коляску, плюхнулся рядом со мной. Я крикнул:

– Гони!

– Хей, улю-лю-лю! – по-разбойничьи завопил извозчик. – Ходу, милая! Ходу!

Мы понеслись прочь от горящей гостиницы. Позади остались растерянные агенты.

Глава 39

– Куда теперь?

– Вниз.

Я посмотрел вверх. На сверкающий шпиль Храма Всех Богов.

Храм стоял посреди маленькой круглой площади. В моём мире она называется Преображенской. Над площадью гулял свежий, сырой ветер с Невы. Совсем рядом, рукой подать, белели пилястры лютеранской кирхи. Знакомой, из моего мира, кирхи.

А вот здесь – совсем не то, что я помню по прошлой жизни. Этот храм весь белый, и у него нет пяти куполов. Вместо них гранёные, острые башенки. Центральная украшена сверкающим шпилем.

В этом храме могут молиться все – люди, эльвы, гоблины, орки. Но люди сюда ходят редко.

– Не стой столбом, – буркнул Ворсовский.

Он склонил голову перед статуей у входа, сделал почтительный жест, как все здесь. Потом повернул влево, зашагал по ступенькам вниз, к подземной усыпальнице.

Я поспешил за ним. Входов в усыпальницу было два – справа и слева от центральных дверей.

***

До храма Всех Богов нам пришлось тащиться на своих двоих. Как нищебродам. Зато свой золотой полуимпериал лихач-извозчик отработал честно. Катал нас по всему городу до посинения. По дороге, возле кладбища, высадили мелкую гоблинку. Потом долго ещё катили, пока я не сказал – стой.

Мы вылезли из пролётки, я отдал деньги. И мы с беглым арестантом пошли пешком. В целях конспирации.

А ещё по дороге, пока ехали, я заглушил маячок на теле Ворсовского. Не знаю, как раньше его не заметил.

Тот самый маленький камушек, что мне дал Сурков. Его надо было прилепить подмышку арестанту ещё в крепости, чтобы он казался мёртвым. Я и прилепил.

Ну да, сработало, арестант был вылитый покойничек. А то, что там был ещё и маячок, Димка Найдёнов, дубина, не заметил.

Только когда отдышался на сиденье пролётки, посидел, подумал-подумал – и понял. Понял, почему филёры слетелись, как мухи на мёд.

***

– Шевели ногами, – буркнул Ворсовский. Он шлёпал вниз по ступенькам уверенно, как будто сто раз сюда ходил.

Усыпальница прямо как музей – мрачно, красиво. А ещё дорого-богато. Понятное дело, столичный город, солидный храм. Гладкий пол из гранитных плит, на каменных постаментах – саркофаги. Гранит чёрный с золотыми нитями. Саркофаги мраморные.

Любой желающий может сюда зайти, поглядеть.

Никаких хулиганов тут нет. Испортить гранитный пол, поковырять саркофаг ножичком или отвёрткой никто не хочет. Те, кто пробовал, давно превратились в каменные статуи. Так болтают. «Ковырни – узнаешь», ха-ха.

Ну, я-то сразу понял, почему здесь так спокойно. Весь этот храм – один большой оберег. Кто-то взял, и зачаровал всю эту громадную каменюку. От шпиля до подвала.

Небось, сам главный эльв Домикус поработал.

Между саркофагами ходит служитель, пожилой орк. Протирает камень бархатной тряпочкой, пыль смахивает. Первый раз вижу такого старого орка. Совсем жёлтый, морщинистый, глаза какие-то мутные. Слепой, наверно.

Ворсовский сказал:

– Мы хотим сделать пожертвование. В память Гигариэля Отважного.

Старый орк кивнул, отложил тряпку, зашаркал к маленькой дверце в углу. Мы – за ним.

За дверцей оказались служебные помещения. Даже в пафосных местах есть такие. Кладовка со швабрами, тряпками, вёдрами; комнатушка для разных разностей. Чулан с топчаном – для служителя. Комнатка для бухгалтера. Маленькая комнатка, стол, стул, ящик для пожертвований. Шкаф с бумажными папками у стены. Два шкафа.

Старый орк провёл нас в комнатушку, а сам ушёл, шаркая тапками. Мы остались одни. Зашуршало, из-за шкафа выбрался пожилой гоблин. Зелёный, с обвисшими ушами. На глазах круглые очки – прямо как те, что я стащил у дедка-сторожа.

Старый гоблин посмотрел поверх очков на Ворсовского. Буркнул:

– Я же просил не ходить сюда. Только в крайнем случае.

Беглый арестант развёл руками. Гоблин плюхнулся на стул, махнул рукой:

– Знаю, знаю. Что нужно?

– Мне нужна вера, – сказал Ворсовский.

Гоблин поморщился:

– А что не сам светлейший господин Домикус? Давай, позову его, скажу: зайдите, ваше сияние, к нам на чашечку чая?

Тут я догадался, что вера – это имя. Прикольно.

– Мне нужен совет, – Ворсовский показал на меня. – Вот.

Гоблин поправил очки, присмотрелся. Уши у него задрожали.

– Вот сто раз говорил, не тащите ко мне в храм всякое… Ты спятил, человек? И что мне теперь делать?

– Здесь безопасно.

– Было! – рявкнул гоблин. Хлопнул когтистой ладонью по столу: – Было безопасно! Пока ты не пришёл.

Говорю ему:

– Я пришёл с миром. Не бойтесь. Мне нужны ваши главари – обсудить дело.

Гоблин вскочил со стула, забегал по комнате. Хватает себя за уши, бормочет:

– О, мои сорок пять старых зубов, о, мои старые кости! За что, за что мне всё это? Говорила мне моя матушка, предупреждала…

– Я хочу помочь, – блин, он так и будет бегать? – Выслушайте меня…

Гоблин остановился, ткнул в меня пальцем:

– Помолчите, молодой господин! Я думаю!

И опять забегал.

Ворсовский вздохнул, развёл руками.

Наконец гоблин набегался. Выдохнул, поправил сюртучок, пригладил морщинистые уши. Вытащил из ящика стола листок бумаги, нацарапал что-то карандашом. Сказал спокойно:

– Ждите.

Брякнул в колокольчик на столе. Пришёл, шаркая тапками, старый орк. Гоблин отдал ему бумажку:

– Для господина казначея.

Мы стали ждать.

Пока ждали, старый гоблин снял свой чёрный сюртук, бросил на спинку стула. Вытащил из-за шкафа маленький круглый самовар – размером с чайник.

Зажёг спиртовку, зашумела вода.

Гоблин убрал бумаги, выставил на стол корзинку с баранками. Туда же сыпанул пряников, леденцов. Поставил сахарницу и щипцы.

Махнул рукой:

– Садитесь, люди. В ногах правды нет.

Чай у старого гоба оказался крепкий. Чёрный, пахучий, прямо как дёготь.

– Так что, молодой господин, – гоблин с хрустом расколол кусок сахара. – Вы пришли нас уничтожить?

Да что они тут все, сговорились, что ли? Я похож на убийцу?

Я отхлебнул из блюдечка. Прожевал кусок баранки.

– Зачем? Я хочу свести потери к минимуму.

Любой сейчас удивился бы таким мудрёным словам. Только не старый гоб-бухгалтер. Он почесал за ухом, кивнул:

– И в чём гешефт?

Ворсовский застыл с блюдечком в руке. Зыркнул на меня, на гоба. Слушает.

Говорю:

– Вы хотите убить государя. У вас есть на то причины…

Ворсовский дёрнулся, я поднял руку:

– Постой. У вас есть причины ненавидеть власть. Власть для вас – государь. Так? Так.

Беглый арестант тихо зарычал. Гоблин взглядом успокоил его.

Я ему:

– Вы хотите справедливости. Я тоже. А от бомб ваших толку не будет, только хуже сделаете. Надо идти другой дорогой.

– Это какой же? – прошипел Ворсовский. – Прошения подавать в канцелярию? Милости просить? Думаешь, не было? Не просили? Знаешь, что вышло?

Беглый арестант сложил пальцы в кукиш, ткнул мне в лицо:

– Видал? Шиш с маслом! Вот где царская милость!

Я поставил блюдце на стол. Сказал спокойно:

– А так вы все умрёте.

– Ну и что?! – гаркнул Ворсовский. – Я хочу жить, я люблю баб и вино! Но за дело я на эшафот пойду, не задумаюсь!

– Верю. Ты крутой чувак. Но знаешь что? Эту власть погубят не ваши жалкие бомбочки. Её погубит экономика.

Старый гоблин кивнул. Глаза его за очками блестели, как у кошки.

За спиной зашуршало. Раздались шаги, и мне в затылок упёрлось дуло револьвера. Знакомый голос сказал:

– Так что погубит эту власть, Найдёнов?

Глава 40

Я медленно обернулся. Мне в лицо смотрел револьвер. Револьвер держал мой старый знакомый – Митюша. Блестящий офицер, а заодно сын князя Васильчикова. Того самого князя, что отвечает за безопасность государя.

Я медленно поднял указательный палец и отвёл дуло в сторону. Сказал:

– А твой папенька знает, чем ты тут занимаешься?

На секунду мне показалось, что сейчас он меня пристрелит. Митюша отступил на шаг, направил револьвер мне в лоб:

–Твой папенька точно не узнает. Тебя, Найдёнов, найдут на дне реки с предсмертной запиской в ботинке. Покончил с собой от несчастной любви, прошу никого не винить, et cetera et cetera*… (*и так далее и тому подобное (лат.))

–Я подтвержу, что он сделал мне предложение, а я отказала, – из-за спины Митюши вышла на свет девица Настасья. Дочка покойного ректора.

Да уж, ошибся я тогда. Настасья оказалась артистка что надо. Типа глупенькая девчонка, ах, ах, любовь моя несчастная, ах, ах, что теперь делать…

Сейчас стоит, смотрит, а глаза ледяные, лицо каменное. И взгляд – того гляди пристрелит своими руками.

– Подожди, Селёдка, – Ворсовский привстал со стула. – Не гони лошадей…

– А ты помолчи! – отрезала Настасья. – Тебя надо судить нашим судом! Что ты наделал? Кого сюда привёл? Он же шпик, полицейский агент.

– Как полицейский агент заявляю, что ваши слова в расчёт не примут, Настасья Ипполитовна, – сказал я. – Вы засветились.

– Что?

– Что?

– Вас видели вместе, – говорю. – Настасью, Ворсовского, и того лысого мужика. Его ещё убили при побеге.

Настасья побледнела.

– Тогда нечего тянуть, – Митюша вывел в воздухе кружок дулом револьвера. – Давай, Найдёнов, повернись ко мне в профиль. Боком повернись. Я тебе висок прострелю. Помрёшь, даже не заметишь. Раз – и ты среди ангелов.

Старый гоблин откашлялся. Все посмотрели на него.

– Братья и сестра, – сказал гоблин. – Товарищи. Зачем такая экспрессия? Давайте выслушаем юношу, раз уж он здесь. Испачкать мне полы вы всегда успеете.

– Нам некогда, брат, – Настасья всё смотрит на меня, прямо сверлит глазами. – Мы и так потеряли много времени. Дворнику пришлось зачистить гостиницу.

Митюша криво улыбнулся. Не отводя револьвер, пожал плечами:

– Что поделать, пришлось.

Гляди-ка, его погоняло – Дворник. А наш погибший дружок звался Швейцар. Настасья так вообще – Селёдка. Интересно, как они зовут Ворсовского? Наверное, уже не узнаю…

– За что гостиницу? – деловито спросил гоблин. Он поправил очки, строго посмотрел на Митюшу.

– Канал провален, вот за что, – зло бросила Настасья. – Посредник нас обманывал. Скрывал деньги, воровал товар. Дворник хотел решить дело миром. Не вышло.

– А поджигать-то зачем? – спросил я.

Митюша оскалился. Настасья быстро сказала:

– Он не хотел. Так получилось.

Вот дурёха. Не хотел он… Ну да, ну да. Гостиница в огне, а концы в воду. Как удобно.

– Короче, – отрезал Митюша, – мы сейчас ликвидируем вот этого, – он ткнул дулом в меня, – и двинемся на экс. Всё уже готово.

– А я? – сказал Ворсовский. Вижу, он злой уже, красный. – Что со мной?

– Тебя – под суд товарищей, – вздохнула Настасья. – А жаль, бойцов мало. У царицы крепкая охрана.

Что? Они собрались убить царицу? Типа, жену государя?

Вижу, Ворсовский тоже удивился. Говорит:

– Я понял, вы мне не доверяете. Я бы тоже не доверял. К чёрту. Что за дела с царицей?

– Планы изменились, брат, – отвечает Настасья. А сама уже с ноги на ногу переминается, некогда ей. – Тиран изменил обычный маршрут.

– Ничего, – фыркнул Митюша. – Власть как табуретка, одну ногу подрубишь – вся зашатается. К тому же там ведь две ноги будет – великая княгиня Лизавета Алексеевна будет в той же карете. Двух зайцев одним махом прикончим.

Митюша подмигнул мне:

– Знаю, видел, как ты на неё пялился. Красотка, верно? – а у самого глаза злые, зрачок во весь глаз, чёрный.

Прямо маньяк какой-то. Не так что-то здесь, ой, не так…

– Ты сказал – экс, – говорю ему. – Государыня везёт что-то ценное?

– Да, – Митюша прицелился. – С ней будет много золотишка. Давай, поверни личико. Пора баиньки.

– Нет! – крикнул Ворсовский. – Не надо!

– Не мешай, под пулю попадёшь, – рыкнул Митюша.

Я зажмурился, нащупал в кармане горсть амулетов. Ну же, давай, магия, сделай что-нибудь!..

Нет. Громадина храма давит всё. Здесь активно только одно – это здание. От шпиля до подвала.

– Стой, Дворник.

Незнакомый голос. Женский.

Я открыл глаза. Девушка. Прямо передо мной. Откуда она взялась? Наверно, пряталась за шкафом и всё слышала.

Девушка повторила:

– Стой. Убери оружие, Дворник. Кто тебе разрешил самосуд?

Она посмотрела на меня. Я – на неё. Что-то кольнуло, там, где сердце.

Странно, вот великая княгиня, Елизавета Алексеевна – красавица. Шикарная с головы до ног. А эта – ничего особенного. Не красотка, просто симпатичная. Лицо строгое, как у отличницы на первой парте. А я смотрю, и отвернуться не могу. Влип, как муха.

– Вера, хоть ты скажи, – влез Ворсовский.

Девушка потёрла лоб, сердито вздохнула.

– Ладно. Пусть скажет. А потом – к делу.

Я встал, поправил сюртук.

– Сядь! – приказал Митюша.

Ладно. Говорю:

– Нет смысла убивать тирана. Не один, так другой. Они просто винтики…

– Короче! – приказала Вера.

– Вы думаете, если убить царя, все поднимутся? Крестьяне побегут с вилами в дворянские усадьбы, рабочие начнут бастовать? Нет. Никто не поднимется, никто за вами не пойдёт…

– Откуда тебе знать?! – крикнула Настасья. – Мы хотя бы разожжём пламя!

– Дровишек не завезли, – сказал я. – Рано. Ваши дрова ещё в лесу, растут ёлками. Вы можете пока подготовить почву.

– Молодой человек говорит про экономику, – напомнил гоблин. Он слушал внимательно.

– Да, – я кивнул. – Нельзя расшатывать лодку, пока в ней дыры. Хватит нам быть общим сырьевым придатком! Даёшь прогресс! Даёшь железную дорогу, фабрики, заводы, поезда и пароходы! Вот мой девиз!

– Чего? – Митюша заморгал. Дуло револьвера в его руках описало загогулину.

– Того. Пока вы тут с бомбочками играетесь, нас обгоняют. Все, кому не лень. Вон, англичане паровозы клепают, нам продают. А мы что? Глупо же…

Я хотел сказать ещё много чего – про индустриализацию, технический прогресс… Но почему-то язык перестал слушаться. Меня качнуло на стуле. Блин, как хочется спать…

Глаза закрылись сами собой.

– Простите, молодой человек, – я услышал голос гоблина. – Никакой магии в этих стенах. Просто чай, старые добрые травки.

Я лёг щекой на столешницу. Брякнуло блюдце. Над головой раздался голос:

– Дворник, Селёдка, на выход. Пора.

– А эти?

– Потом. Некогда.

Затопали шаги. Я провалился в чёрную яму без сновидений.