Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

Эх, жаль, фонарика нету! Свет из двери лёг на пол, дальше темнота. Мастерские с музеем оказались в цокольном этаже, это полуподвал такой, наполовину под уровнем тротуара. Окна решётками забраны, стёкла давно не мыты, ничего не разглядеть.

Вниз идёт короткая лестница, пять ступеней. Шагнул я вниз, иду по ступенькам, гулко так, эхо гуляет. Видно, не маленький музей.

Сошёл вниз, присмотрелся, глаза немного привыкли. Света мало, но кое-что разглядеть можно. По сторонам вдоль стен какие-то стенды стоят, за стеклом. Ещё кругом штуковины всякие, толком не понять, но похоже на токарные станки. Странное место выбрал для встречи Джеймс Лоу. Но кто его знает, может, у них в Англии так принято.

– Эй, господин Лоу! Я пришёл! Где вы?

Тишина, ветер свистит между стендами. Сквозняк, что ли? Заунывно так, будто собака подвывает. Дверь позади меня мотнулась на петлях и с грохотом захлопнулась. Стало совсем темно.

Пошарил я в карманах шубы, что-то брякнуло – спички! Отлично.

Коробок здоровый, сделан от души. И спички длинные такие. Не то, что у нас – фитюлька. Вытянул я спичку, чиркнул. Пф-ф-ф!

Огонёк вспыхнул, я поднял спичку и увидел впереди контур паровоза.

Покорёженный, вроде бы труба смята, и кажется, в боку чернеет дыра – человек пролезет. Неужто тот самый, что у нас на путях взорвался? Когда его успели привезти? Наверное, из столицы нашему начальству здорово накрутили хвост. Так припекло, что мухой долетели.

А сквознячок-то всё сильнее… Вон, брякнуло что-то. Кажется, рядом совсем.

Окно что ли открыто? Дзынь, бряк… Пошёл я вперёд, к паровозу поближе. Спичка как раз в это время догорела, обожгла пальцы. Что это?

За секунду то того, как погасла спичка, я увидел, как впереди метнулась чья-то тень. Затопали ноги, загремело и покатилось, судя по звуку, пустое ведро.

– Постойте, мистер Лоу! Это я, Дмитрий Найдёнов!

Что это с ним, неужто так дуэли испугался?

Поспешил я вперёд, за ним, вдруг нога уткнулась в мягкое. Я чуть не упал. Второпях зачиркал новой спичкой по коробку. Огонёк вспыхнул, я глянул вниз, вздрогнул и выронил спичку. Спичка шлёпнулась на тело человека, мигнула и погасла.

Но я успел заметить клетчатые брюки и бежевый сюртук. Мистер Джеймс Лоу. На полу. Лицом вниз. Не шевелится.

Блин! Ещё спичка, чирк. Держу огонь одной рукой, другой осторожно переворачиваю англичанина на спину. Ой, блин…

Господин Джеймс Лоу мертвее мёртвого. Конечно, с таким лицом попробуй поживи. Разбито в кровь, за кровавыми пятнами видно – нос расплющен, глаза вылезли, рот разинут, язык наружу. Сначала ударили, а после придушили беднягу. Вот же гадство!

И видно, что недавно. Тело ещё остыть не успело как следует. А кто же тогда здесь бегает, ногами топает? Ёлки зелёные, убийца здесь!

Снова загремело, совсем рядом. Может, убийца заблудился? Или прячется в темноте между станками, выжидает момент?

– Стой! – крикнул я. – Стрелять буду!

Тут же сообразил, что стою на свету, как отличная мишень. И нет у меня никакого револьвера, а у преступника очень может быть. Хотя вряд ли – стал бы он душить тогда. Но кто знает, может, шуметь не хотел?

Загасил я тлеющую спичку, коробок сунул в карман. Шагнул тихонько в сторону от трупа, застыл на месте, слушаю. Ага! Шорох, кто-то дышит, шумно так, с присвистом.

– Выходи, руки за голову! – командую. – Добровольное признание смягчает наказание!

Затопали слева, что-то загремело, обрушилось на пол, а убийца метнулся вдоль стены мимо меня – прямо к выходу. Я прыгнул на него, зацепил, в прыжке сбил с ног.

Навалился, ухватил, попытался заломать ему руку – не получилось, убийца вывернулся прям-таки со звериной ловкостью. Отпихнул меня ногами, сильно – я аж откатился – вскочил, взбежал по ступенькам наверх, распахнул дверь.

– Стой! – я кинулся за ним. Чёрт, револьвера нет, даже завалящей дубинки… – Стой!

Убийца обернулся на пороге, крикнул:

– Это не я! Не я! – и выскочил за дверь.

Я взлетел по ступенькам вслед за ним, рванул дверь, выскочил на улицу. Огляделся, вижу – метрах в двадцати через мостовую метнулся чёрный силуэт, замахал руками, позвал извозчика. Ванька подкатил, убийца запрыгнул в пролётку, лошадка рванула с места.

Ах ты, гад!

Пока я звал другую пролётку, первая уже успела отъехать далеко. Тут извозчик подкатил, я запрыгнул на сиденье, скомандовал гнать за ними.

***

Гнали мы за пролёткой с беглым преступником вслед по вечерним улицам, домчали до Фонтанки. Сворачивали они несколько раз, но мы их находили по заметной лошади – серой с белыми хвостом и гривой. Смотрю, на Фонтанке они ход сбавили, пошли лёгкой рысцой. Мы стали догонять, догнали, и я заорал охрипшим голосом:

– Стоять, полиция! – выпрыгнул на ходу, подскочил к ним, заглянул под поднятый верх пролётки – нету! Нет никого, пусто.

Извозчик, что убийцу вёз, говорит:

– Дык вылез барин, давно вылез. Денег дал, чтобы я, стало быть, дальше ехал, да и выпрыгнул…

Тьфу, блин! Вот же гадство. Обманули, как мальчишку… И что теперь? Где искать господина инженера?

А ведь это он был – инженер Краевский. Я его узнал, с трудом, но узнал. По голосу. Да ещё по форменной пуговице. Отодрал от инженерского пальто, когда мы на полу крутились. На пуговице скрещённые топор и якорь. Я этот значок ещё в прошлый раз срисовал, когда с инженером у взорванного локомотива общался. Точно он, Краевский. И мотив имеется.

Не то чтобы мне господина Джеймса Лоу, эсквайра, жалко стало – хотя живой человек… был. Убийца же мне все карты спутал. Только я нащупал ниточку в деле, только хотел узнать, «кому выгодно», как в древнем Риме говорили, и нате! Покойничек, получите – распишитесь.

Жаль, я в прошлый раз как следует господина Лоу не допросил. Погнался за народовольцами. Думал, они во всём виноваты. И вот приплыли, народовольцев Митюша прикончил, сынок князя Васильчикова, а господина Лоу раз – и придушили. И теперь их уже не спросишь.

Что за проклятье, свидетели мрут, как тараканы! А ведь про народовольцев мне журналист местный наплёл, тот самый, что с Митюшей корешился… Я тогда и не знал, что они друзья, пока Митюша, сынок княжеский, мне сам не сказал. Перед тем, как решил меня прикончить. Сказал, что так было надо, что губернию нужно закрыть… Ну, то есть он думал, что я сейчас кони двину – потому и сказал. Вот же гад ползучий…

Нет, непросто всё со взрывом поезда, и дело это очень мутное… И теперь надо ловить беглого инженера по горячим следам.

Пошарил я в карманах шубы в поисках денег. Под пальцами забренчали монеты. Ага, есть деньжата.

Сунул извозчику, что инженера вёз, монету:

– Скажи-ка, любезный, где пассажир твой выскочил?

Извозчик на монету глянул, аж рот раскрыл. Конечно, в таких шубах медяков не водится.

– Да вот туточки, барин, как проезжали, он и соскочил. Место весёлое, бойкое…

И рукой показывает.

И правда, вижу – далеко позади огни горят, народишко толчётся, несмотря на поздний час. Забегаловка, сразу понятно. Кабачок. Бойкое место, говоришь? Может, беглый инженер туда забежал, чтобы хватануть стаканчик от нервов? По-любому, кто-нибудь да видел, как мужик в чёрном пальто из коляски на ходу выпрыгивает.

Сказал я извозчику:

– Гони в полицейский участок, скажи – в мастерских при дорожном институте мёртвое тело нашли. Поручик Найдёнов труп нашёл, просит, чтобы наряд выслали, срочно. И скажи ещё, что я вон в том кабаке, если что.

Извозчик лошадку вожжами хлестнул и помчал в участок. А я уселся в свою пролётку и скомандовал:

– В кабак! Ходу!

Глава 10

Кабачок и правда весёлый оказался. У входа народ толчётся, всё больше студенты, дверь так и хлопает. Наверху над входом вывеска, там птичка жёлтая нарисована с рюмкой в лапе, и название большими буквами: «Певчий кенар».

Снаружи холодно, ветер с мокрым снегом, а внутри хорошо. Тепло, лампы горят, народ гуляет, ест, пьёт. Студенты веселятся. Пахнет вкусно – жареной рыбой, пирогами, крепким чаем и кофе.

В зале народу полно, не протолкнуться, и на столах всякое, не только чай с кофием. Пригляделся, вижу – над стойкой, где буфетчик стопки протирает, камень висит в верёвочной оплётке. Магический освежитель воздуха. Кондиционер и ароматизатор в одном флаконе. Отличная штука!

И почему такого в камере не было, где я недавно сидел? До сих пор тот запах мерещится, даже шампанское с пироженкой не помогли.

Пробрался я к стойке, смотрю по сторонам, нет ли кого в чёрном пальто с форменными пуговицами.

А тут всяких полно: шинельки студенческие серые, зелёные, чёрные, даже белые с красной подкладкой. Но больше всего серых с жёлтыми петлицами.

Протолкался я к стойке, поближе к буфетчику, спросил тихонько:

– Скажи-ка, любезный, не видел здесь человека в инженерском пальто? Пальто чёрное, с вот такими пуговицами, одной не хватает.

И пуговицу показал.

Буфетчик глянул, сказал нехотя так:

– Много здесь народу ходит, всех не упомнишь.

Пошарил я в кармане, достал самую крупную монету, положил на стойку.

– А вот так?

Тут буфетчик стакан поставил, наклонился ко мне и сказал, прямо в глаза глядя:

– Лишку выпили, милостивый государь? Вывеску не видали? У нас здесь шпикам не подают, и денег от них не принимают.

И мотнул головой наверх. Я глянул. Прямо над стойкой надпись красуется, краской выведена, красивым почерком с завитушками: «Срамной филёр, поди на двор, срам умой». И пониже, другой рукой, крупно: «Шпикам нельзя».

О как. Если ты шпик, иди куда шёл. А если нет – так нечего и обижаться.

Студенты здесь буйные, половина – правоведы, сразу видать. Их не тронь, и они тебя… наверно.

А буфетчик такой:

– Будете заказывать, милсдарь, али как?

Типа, вали отсюда, если без дела болтаешься. Не занимай табурет.

Говорю:

– Рюмку кардамонной и щучью голову… нет, солёных крендельков.

Буфетчик брови поднял – типа, ну и филёр нынче пошёл, разборчивый – но ничего не сказал. Пошарил на полке, вытащил графинчик, набулькал мне в рюмку. Поставил мисочку с крендельками.

Взял я рюмку, выпил одним махом, крендель в рот сунул, жую. Ничего, хороша кардамонная.

А инженер-то хитрец оказался! Знал, где выпрыгнуть, куда зайти. Здесь никто не выдаст, даже если видел чего. Один за всех, все за одного, студент студенту глаз не выклюет…

Говорю буфетчику:

– Не филёр я, инженер Краевский мне друг. Он в историю угодил. Помочь ему хочу, пока дров не наломал с перепугу. Если появится, скажите, Дмитрий Найдёнов искал его…

Зашарил я в карманах, бумажку найти, чтобы записочку оставить.

– Димка! – гаркнули над ухом. Я аж подпрыгнул. – Найдёнов! А я-то смотрю – ты, не ты?!

Смотрю, мужик надо мной навис, здоровый такой, рожа румяная, шинель серая с жёлтым. Друг, что ли? Не помню, хоть убей. Хотя что удивляться – у прежнего Димки наверняка было полно друзей. А мужик орёт на весь зал:

– Слыхал, ты в Нижний подался? Иль в Саратов?

– Нет, – отвечаю. – Не туда.

– Ясень день, служба! – громыхает незнакомый мужик. – Болтали, ты в полицию пошёл, куска хлеба ради. Ну как, заслужил погоны-та?

И улыбается, глумливо так. Блин, да он тролль! Самый настоящий. Вон как лыбится, во всю пасть. И озирается при этом – мол, смотрите, люди добрые, шпика накрыл, своим прикидывается!

Тут все на меня посмотрели. Весь зал: технари, философы, правоведы… даже ботаники. Недобро так посмотрели.

Бежать бы, того гляди морду набьют, да нельзя. Сейчас наряд полицейский явится по моему вызову. Я же им место встречи указал, прямо здесь.

А что же вы, сударь, в цивильном пришли? – спрашивает студент в зелёной шинели. – Студенты сюда во фраках не ходят.

– Да он и не студент вовсе! – крикнул кто-то. – Ишь, барин, шубу надел!

– Правильно, пускай докажет! – поддержали от стола у стены. Там компания сидела, все уже весёлые до изумления.

Вот жеж ёшкин кот! Глянул я на дверь – там не выйти. Стали стеной, ухмыляются. А, гори оно синим пламенем!

Вскочил я на стол без разбега. Хрястнули рюмки, покатились. Брякнулось на пол блюдо с пирожками.

Я поднял руку – все притихли – и затянул жутким тенором:

– Gaudeamus igitur,

Juvenes dum sumus!

Post jucundam juventutem,

Post molestam senectutem

Nos habebit humus!.. * © гимн студентов «Гаудеамус»

* «Веселитесь, юноши, пока есть в вас сила! После славной юности и печальной старости примет нас могила!.» (лат.)

Пьяная компашка за столом затопала ногами. Кто-то захлопал, кто-то засвистел.

– Это любой дурак может! – крикнул студент в серой шинели. – Ты нашу спой! Заветную!

Блин, это какая же у них «наша»? Вот вопрос! Эх, была не была…

Встал я в позу оперного певца, надулся и заорал:

– Чижик, пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил! Выпил рюмку, выпил две – закружилось в голове!

И ногой притопнул. Грохнулась на пол последняя рюмка.

– Кенар-кенар, где ты был! – крикнули от стола у стены.

– Чижик! – закричали от другого. – Чижик лучше! Клянусь своей академкой!

Тут все как давай шуметь, заспорили, чей вариант круче. Из-за дальнего стола выскочила барышня – по виду слушательница женских курсов – подбежала ко мне, взобралась на стол и чмокнула меня в щёку.

Сквозь шум и свист прорезался чей-то резкий голос:

– Да бог с ним, с чижиком! Этот прыщ был у Летнего сада! Вместе с Николкой! Николка погиб, а этот ферт во фраке гуляет. Брильянт на палец нацепил, гнида!..

Тут спорщики заткнулись и повернулись ко мне. Я как раз со стола спрыгнул и барышню снял, за талию. Она меня руками за шею обхватила, и слезать не торопится. Эх, жалко, девица пьяненькая, а то бы познакомились…

Затихли все, а из толпы ко мне тот самый, что кричал, пробрался. Тощий, шинелька бедная, потёртая. Лицо худое, бледное, только на щеках алые пятна горят, наверное, от злости.

Подошёл ко мне, словами плюётся:

– Как так вышло, а?! Николай убит охранкой, а ты живой? Вас видели, вместе видели!

Это он про того студента, что в моего папашу стрелял? То есть, в государя? Про того самого студента, что погиб при задержании? Ой, блин…

Не успел я рот открыть, все зашумели, а этот, тощий, снова:

– Отчего такое – один на леднике лежит в охранке, другой – в шубе расхаживает? Не кровью ли товарища твоего шуба та оплачена?

– Да ещё сюда пришёл, спрашивал, не пробегал ли кто! – поддержал другой. – Филёр, душегубец!

Так, плохо дело… сейчас меня самого придушат, как господина Лоу. Мордой об стол, и поминай как звали.

– Это кто душегубец?! – гавкнул я, и тощему в грудь пальцем тыкнул. Тощий охнул, отшатнулся. Чахоточный, что ли? Вот гадство… но деваться некуда.

– Душегубец тот, кто в людей из револьвера палит и шарфом душит! Вот кто душегубец, – говорю. – А я ловлю их. И не филёр я, а офицер полиции. Ловлю грабителей и душегубов. Чтобы вам, господа и дамы, по улицам спокойней ходить было!

Не ожидали они такого, думали, сейчас филёр проклятый в слезах и соплях покается, будет шарфиком утираться и прощения просить.

Ага, не дождётесь.

– И много поймал? – спросил кто-то, из-за спин не видно. Насмешливо так.

– Не очень. Но парочку гадов своими руками прикончил, – говорю.

Ну, парочку не парочку, а одного оборотня в погонах – шофёра нашего гада-полицмейстера – точно. Чтоб его в аду черти драли…

– Брешешь! – рыкнул чахоточный. – Я с Николаем дружил, он благородный человек. Он за дело общее погиб, а ты ему руки крутил! Таких, как ты, давить надо!

Вытащил я из кармана перчатку, и ему в лицо бросил.

– Извольте за слова ответить, сударь. Коли не трус.

Барышня рядом со мной аж взвизгнула. Глаза распахнула, прямо как в мультике.

Чахотошный перчатку подобрал, вцепился в неё, будто клещ:

– Принимаю! Буфетчик, пистолеты!

Буфетчик кивнул и полез под стойку.

Глава 11

Буфетчик шлёпнул на стойку ящик с пистолетами. Хороший такой ящик, сделан из полированного дерева, уже изрядно потёртого. Видать, пользовались, и не один раз.

Вытащили пистолеты. Да блин, они что, издеваются?! Из этих пистолетов ещё Пушкин стрелял в Дантеса. А потом колотил рукояткой по голове… Как из этого вообще стрелять можно?

– Не сомневайтесь, сударь, пистолеты отличные, – говорит буфетчик. – Работают исправно. Ещё господин ректор академии, когда юношей был, из них стрелялись с господином управляющим городских бань. На спор.

– И что? – спрашиваю, а сам гляжу на этот антиквариат, и думаю – приколисты. Это шутка, они всех новеньких так пугают.

– Да ничего, – спокойно отвечает буфетчик. – Господин ректор без царапины, а господина управляющего на месте убило. Эти пистолеты такая штука – или промах, или наповал.

Ну блин, спасибо! Успокоил.

А ведь отказывать нельзя – толпой ногами запинают, и вообще, позорище. Вон, барышня опять же смотрит, глаза как блюдечки.

Взял я пистолет, мой противник тоже. А я посмотрел на него, посмотрел, и меня будто торкнуло. На груди у чахоточного под одеждой, между ключицами, точка светится – в мелкую монету размером. Как уголёк тлеет. Говорю:

– А что это у вас, сударь, под рубашкой такое? Амулет от пули?

Он смутился, побледнел ещё больше, ворот рукой сжал:

– Это просто оберег, на память…

– Нет уж, снимайте!

Он руку на рубашке сжимает, а барышня ему:

– Правда, правда, покажите-ка! Нечестно с амулетом!

Буфетчик сказал, важно так:

– Сударь, амулеты и прочие обереги запрещены.

Все закивали, зашумели – да, да, нечестно!

Делать нечего, чахоточный рубаху расстегнул, показал какой-то камушек на шнурке.

Смотрит на меня с ненавистью, так бы и загрыз. Говорит:

– А вы сами-то, сударь, отчего не покажете? Снимать, так всем!

Опаньки… Я рубаху распахнул, там амулет мой, эльфийкой Иллариэль подаренный. Который нельзя снимать. Вообще никак и нигде.

– Ага! – каркнул чахоточный. – Попался!

– Снимайте оба, – говорит студент в серой шинели. – Такой порядок.

– Извините, – отвечаю, – не могу. Клятву дал. Хоть убейте.

– Это любой сказать может! – возмущается мой противник. – Я тоже так скажу!

Блин, ну что, деваться некуда.

– Ладно, – говорю, – можешь не снимать. Будем стреляться наудачу.

Тут все заорали, заспорили, положено – не положено.

Буфетчик постучал вилкой по графину, все затихли.

– Господа, – говорит он, – братья студенты. Ежели этот амулет от пули, так дайте им шпаги. На шпагах уже давно не дерутся, амулет от них навряд ли у кого есть. Вот и дело с концом.

Вот блин, у них и шпаги нашлись. Кто-то метнулся в чулан, притащил длинный свёрток – коврик персидский, перевязанный витым шнуром. Развернули коврик, а там шпаги. Тоже антиквариат, пылью покрытый.

Бросили жребий, раздали оружие. Я свою шпагу взял, покачал в руке. Солидная штука. Такой проткнёшь – мало не покажется.

Противник мой шпагу взял, крутанул в руке – все отскочили. Барышню едва по личику не задело.

– Подите на улицу, – крикнула, – братья студенты! На воздух!

– Ладно, – говорю, – мне всё равно.

Мне же главное – время потянуть. Полиции дождаться. Не то чтобы я боялся, просто резать людей по ерунде неохота, когда тут настоящие убийцы бегают.

Мой противник кивнул, типа – на воздух, так на воздух.

Вышли на улицу, уже темно, фонари вдоль набережной горят, а здесь такое себе освещение, из окошек. Студенты за нами толпой повалили, со всех сторон обступили, не вырвешься. Где же полиция?

Стыдная мыслишка вылезла – скорей бы полиция прибежала, да разняла нас. Я ведь холодняком не владею. Стрелять могу, а шпагой фехтовать вообще никак. И чего я к амулету этого чахоточного прицепился? Может, и ничего, повезло бы на пистолетах. Сказал же буфетчик – пятьдесят на пятьдесят, или промах, или насмерть…

А так – вот проткнёт этот чувак мне печёнку или того хуже, разворотит кишки, и всё – приплыли. Здесь медицина не то что там. Да и там навряд ли… На магию сейчас надежда плохая. Скорая помощь с сиреной и мигалкой не прикатит, маг с волшебной палочкой оттуда не выскочит. Вот главный эльв, господин Домикус, он бы смог. Так он же на меня злющий, аки чёрт. Ещё наоборот помереть в мучениях поможет, с него станется…

Дали сигнал – начали.

Мой чахоточный противник не промах оказался. Взялся за шпагу покрепче, ножку выставил в позицию, и давай в меня тыкать. Сразу видно – где-то насмотрелся. А может, и пару уроков взял в фехтовальном зале.

Кое-как я от него отмахнулся, раз, другой. Народ вокруг кричит, подбадривает. Противник прёт, как танк, злой, аж пар из ушей. Сразу видно – человек всерьёз собрался меня прикончить. Из мести за товарища.

Тут он меня по ноге чиркнул, быстро так. Вроде несильно, но ощущение – будто дубинкой ударили. Ах ты ж гад…

Я отпрыгнул, поскользнулся, крутанулся на каблуках, как балерун какой. Балет на льду, впервые на арене Димка Найдёнов – офицер полиции, спешите видеть. И такое меня зло взяло, не хуже этого чахоточного вскипел. А этот гад всё напрыгивает, так и норовит полоснуть по голове да по шее. Того гляди зарежет.

Перехватил я эфес поудобнее, с наскока тыкнул в противника. Тот отскочил, тоже поскользнулся. Ага! Так его. Откуда что взялось – в голове у меня ясность настала, в смысле, ничего лишнего, только приёмчики фехтовальные. Раз, два, укол, защита, выпад, уход, прыг-скок, на носок. Всё само собой стало получаться.

Шпаги зазвенели, из клинка выбило искры. В полутьме отлично смотрится, как бенгальский огонь. Противник мой отступать начал, но не сдаётся. Студенты вокруг расступились, идут вслед за нами.

Вот мы уже у набережной. Народу мало, вечер уже, разве что одинокие пролётки ход замедляют. Пассажиры высовываются, смотрят, но не вмешиваются. Как видно, такие дуэли между студентами обычное дело.

Смотрю – мой противник пыхтеть начал, в горле у него засипело, дышит тяжело. Понятно, здоровьишко у бедолаги подкачало, и дыхалка не та.

Мы к парапету выскочили, зрители немного отстали. Я говорю:

– Сдавайся, сейчас ведь свалишься!

– Нет! Прежде ты!.. – хрипит противник.

– Чего ты такой упёртый? – говорю, а сам клинок его отбросил своим клинком, подскочил и эфесом ему в голову залепил.

Маленько промахнулся, вскользь пришлось, но чахоточный зашатался. Стоит, на ногах покачивается, лицо как череп стало. Только пятна красные на щеках.

– Ты шпик! – сипит. – Шпик, жандарм проклятый… Вы наших братьев… в крепости повесили этой зимой. Витьку, Зину, Мастера… Швейцар только спасся. Я тебя за них на куски порежу!

– Швейцара убили в прошлом месяце, – отвечаю.

Блин, этот кадр много знает! Со Швейцаром знаком, и с погибшим студентом, что в государя стрелял, тоже. Похоже, это одна компания. Нельзя его шпагой тыкать. Надо живым брать. Хотя… если его повесят, я виноват буду. А они, народовольцы-то, поезд не взрывали, я почти уверен. И вообще – грязное это дело, народовольцев ловить, да отправлять на виселицу. Карьера карьерой, но не такой же ценой. Мне бы убийц и грабителей сажать, а не это вот всё.

– А-а, сволочь, – каркнул чахоточный. – Так и знал, у тебя руки в крови по локоть! – и снова на меня бросился, тычет шпагой со всей дури.

Да ёлки зелёные, я же не это имел в виду!

– Мне убийца нужен! – крикнул я, и шпагой его плашмя хлестнул – наискось. – Мне надо знать, зачем поезд взорвали!На Швейцара всю вину вешают, а мне точно знать надо!

Противник от моего удара покачнулся, опустил шпагу и навалился спиной на парапет. Клинок звякнул о камень.

Я подбежал к чахоточному, выдернул у него из руки оружие. Навалился, прижал спиной к парапету, рычу ему в лицо:

– Говори, что знаешь? С кем связаться? Кто диверсию готовил? У вас свой человек на путях?

Тот глаза вытаращил на кого-то сзади меня, крикнул:

– Беги, брат! Беги!

Дёрнулся, захрипел горлом, надрывно так, и закашлялся. Кашляет, надрывается, будто разрывает человека. Я его отпустил, так он сполз по стеночке, на коленки упал и согнулся – лицом в снег.

Кому он кричал? Обернулся я, вижу – из толпы человек выбирается. Лицо прячет в воротник, и боком, боком от нас. А народу много уже собралось, не протолкнёшься.

Выбрался человек из толпы, воротник поднял, и рванул со всей мочи.

Да это же инженер Краевский! Он, значит, не убежал никуда, а в кабаке отсиживался. Затаился, хитрец, знал, что не выдадут.

– Стой! – я бросил шпагу рядом с чахоточным. Тот кашлял и не мог остановиться. Снег вокруг него уже был весь в красных брызгах. – Помогите ему, вызовите доктора!

А сам бросился вдогонку за беглым инженером Краевским.