Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 29

Зашёл я в кабинет к подполковнику, а там надворный советник Сурков оказался. Один. Увидел меня, кивнул.

– Садитесь, капитан.

Я уселся, а Сурков комнату обошёл, дверь подёргал – закрыта. Потолок оглядел, кольцо на руке покрутил. Понятно, почему, не хочет, чтобы нас слышали. Кабинет начальства оберегами от прослушки надёжно закрыт. Ну как, от прослушки – чтобы никакого шума не было. Ни изнутри, ни снаружи. Похоже, разговор будет секретный.

Сурков уселся за стол напротив меня, говорит:

– Ну что, как служба, жалобы есть? Просьбы, пожелания? – и видно по лицу, не за этим он пришёл.

Ответ даже слушать не стал. Махнул рукой, типа, не до того сейчас. Говорит:

– Слушай, Найдёнов. У меня к тебе дело. Очень важное. Я твоего подполковника даже приглашать не стал. Лишние свидетели в таком деле ни к чему.

А сам мне в лицо смотрит, разве что лампу в глаза не направил. Внимательно так. Ну, а мне-то что, у меня заморозка от эльвийки до конца ещё не прошла. Ничего по мне не понять. Кивнул только, слушаю.

Он дальше говорит:

– Ситуация очень серьёзная. Народовольцы совсем распоясались. Известно, что готовится новое покушение на его величество. Очевидно, что у народовольцев везде свои глаза и уши. Уж очень они хитро уходят от облав и обысков. Те, что у нас в крепости сидят, попались случайно, по глупости. Остальные, самые опасные, на свободе.

Встал Сурков из-за стола, принялся по кабинету ходить. Я сижу, слушаю, не понимаю ничего. К чему это всё?

– Так вот, капитан Найдёнов. Надо спасать положение. Хочу предложить тебе одно дело… Сразу скажу – опасное. Ну да ты не робкого десятка. Ведь так?

Я опять кивнул. Что-то долго он к делу подходит. Видать, дело не только опасное. Но ещё и грязноватое.

Сурков остановился, посмотрел на меня в упор и сказал:

– Ты устроишь побег заключённого.

Смотрю – а он не шутит. Сурков будто мысли мои прочитал:

– Я не шучу. Устроить всё надо как можно скорее. Времени нет, никто не знает, когда бомбисты задумают новое покушение.

– Отсюда нельзя сбежать, – говорю.

Ну ничего себе заявки! Устрой побег… Ага, щас. Как два пальца об асфальт. Легче лёгкого, вот только шнурки поглажу.

– Всё уже продумано, всё готово, – говорит Сурков. – Ты просто делай, как сказано.

Блин, и когда он это всё придумать успел? Вот жучила.

– Так что? – Сурков сел за стол, ко мне наклонился: – Согласен?

– А от моего согласия что-то изменится? – отвечаю.

Он ухмыльнулся, говорит:

– Ну как сказать… Лучше ты, чем кто-то другой. Дело опасное, зато карьера взлетит. Вверх пойдёшь, через чин прыгнешь. Как недавно. Плохо ли?

– Что надо делать?

Вижу, отказать не получится. Поглядел я на Суркова, и вдруг понял – если откажусь, плохо будет. Что, не знаю. Но лучше не проверять.

– Отлично, – Сурков кивнул. – Тогда к делу. Побег производим по сигналу. Бежать будет Ворсовский. Предварительно его обработает Зубков. Доведёт до готовности, так сказать… хе-хе.

Сурков резко оборвал смех. Наклонился над столом ниже:

– Ворсовский много знает, но лучше умрёт, чем расколется. Ты ему скажешь, что сочувствуешь их делу. Для этого в его присутствии во время допроса вы поссоритесь с Зубковым. Выскажешь ему разное, чтобы Ворсовский поверил. Что говорить, сам найдёшь.

– Он не поверит. Я для него жандарм.

– Скажешь так, чтобы поверил. У тебя и козырь в рукаве – ты из инородов, а народовольцы таким сочувствуют.

Сурков улыбнулся:

– Что, думал, не знает никто? Ты же из студентов, сам с примесью, таким прямая дорога в народовольцы. Скажешь, сил нет уже терпеть полицейские зверства.

– Не поверит он, – говорю. – Вон, Ксенориэль тоже полукровка. И что?

Тут он губы скривил, полез в карман, достал несколько бумажек.

– На, читай. Если Ворсовский не поверит, скажешь – деваться тебе некуда. Читай, читай.

Я стал читать.Ёлки зелёные, да это донос! Самый настоящий. На пяти листах, во всех подробностях расписано. Что офицер Найдёнов, субъект предположительно с примесью эльвийской инородской крови, сей факт скрывает. Что капитан Найдёнов свой долг выполняет спустя рукава. Что такого-то и такого-то числа упомянутый капитан свой долг не выполнил, камеры и карцеры (номер такой-то и такой-то) вовремя не проверил. А пил в это время офицер Найдёнов крепкий чай у себя в архивной комнате. И что за чай он там пил, никто не знает…

А также – просьба обратить особое внимание! – есть сильнейшее подозрение, что капитан Найдёнов своим тайным колдовством, сиречь запретной магией, привёл в негодность обереги в карцере, где содержится опаснейший народоволец под номером десять. Что сей капитан обереги те видит, и сломанные чинить не приказывает. А если оберег работает, так офицер Найдёнов своей магией его ломает. Чем наносит прямой вред работе жандармерии и лично надзирателя Ксенориэля, который к этой должности приставлен…

Ух ты! Вот так номер! Ну ничего себе… Недели не проработал, а уже кучу доносов настрочили на Димку Найдёнова.

– Догадываешься, кто писал? – говорит Сурков. – Наш инород надзиратель на тебя доносит, по зову сердца, хе-хе. Так что скажешь арестанту, что раскрыли тебя, когда ты ему помогал… Знаю, знаю! Брешет подлец, морда инородская. Ну так нам это на руку. Скажешь, раскрыли тебя, бежать надо.

– Что же я, Ворсовскому доносы покажу? – вот блин, и правда, хоть беги. Прокололся ты, Димка, засёк тебя Ксенориэль. Не сегодня, так завтра на месте застукают.

– Да ты не сомневайся, Найдёнов, – задушевно сказал Сурков. – Дело-то привычное. Чай, не в первый раз.

Увидел, что я удивился, сказал тихонько:

– Ты что же думал, дружок, я тебя от доброты сердечной в школу полиции пристроил? От тюрьмы, от каторги тебя спас? Твоя работа – полицейский агент. И бумажка у меня есть, с твоей подписью, с чистосердечным признанием, всё как положено. Ты не помнишь, а бумага всё помнит, всё знает. Вот ты у меня где!

Он показал сжатый кулак.

– Ладно, ближе к делу. Теперь по деталям…

Наклонился он ко мне поближе, и выложил весь план. Что и как делать будем, как побег устроим, чтоб комар носу не подточил. Потребовал запомнить, бумажек никаких не писать, чтобы не спалить контору.

– В назначенный час подкатит чёрный экипаж. Ты его сразу узнаешь, таратайка приметная… Тут уж времени не теряй, хватай Ворсовского и грузи туда. Отвезёшь его вот по этому адресу… Там переночуете. Место надёжное, под наблюдением лучших агентов. Комар носу не подточит. И надо, кровь из носу, Найдёнов, выйти на связь с девицей, что мы видели. Ну, да ты её знаешь.

Сурков зубы оскалил, ухмыляется, как акула.

– Да-а-с, не ожидал, не ожидал… бойкая девица оказалась Настасья Ипполитовна. Очень бойкая. Кто же знал, что у такого уважаемого человека, господина Лобановского, эдакое дитятко вырастет. Короче говоря, Найдёнов – девицу надо отыскать, и главное – войти в доверие. Она явно из бомбистов, и планы все знает. А что не знает, дружки её расскажут.

***

Вышел я из кабинета, зашагал к выходу. Там на ветерке Зубков стоит, дымок пускает.

– Есть сигаретка? – спрашиваю. А сам весь на нервах, воротничок на сторону, волосы в беспорядке.

Он глянул удивлённо, отвечает:

– Ты же не куришь?

– Всё равно, – говорю. – Начальник вызывал. Втык дали.

Он кивнул с пониманием.

– Держи.

Крепкие у Зубкова сигареты. Замутило меня, стал кашлять.

– К чёрту всё! – говорю. – Задолбало!

Окурок бросил, ногой затоптал. Типа, злой на весь мир, и на Зубкова тоже.

Развернулся и потопал к себе в архив.

Глава 30

В допросной картина маслом: капитан Зубков весь красный сидит, злой, на арестанта смотрит – убил бы.

Арестант Ворсовский качается на стуле, вид жуткий. С прошлого раза, что я его видел, бедняга ещё страшнее стал. Худой, как швабра, один нос и скулы торчат. Бледный, как простынка, глаза ввалились. Сам весь синюшный от холода, губы потрескались, волосы слиплись перьями, как у больной вороны. Как говорится – краше в гроб кладут.

– Я повторяю вопрос, – ровным голосом сказал Зубков. – Имена сообщников? Адреса, места встречи?

Ворсовский ничего не ответил.

Капитан Зубков взглянул на унтера:

– Помогите арестанту вспомнить.

Унтер умело вдарил Ворсовскому несколько раз по рёбрам. Арестант захрипел, согнулся на стуле. Упасть ему ремни не дают, а то давно бы свалился.

– Так что, господин арестант, вспомнили? – спросил капитан.

– Ты что же, палач… – прохрипел Ворсовский. – даже покурить не вышел? Не терпится нашей кровушки попить? Гнида благородная…

Дальше арестант загнул такое коленце, что даже боцман бы позавидовал. До конца не довёл – закашлялся.

– Унтер, – ледяным голосом сказал Зубков.

Ворсовскому прилетело ещё. Тот захрипел, задёргался. Головой замотал, кашляет, надрывается.

Подступил я поближе, говорю:

– Вы бы полегче, господин капитан.

Типа, сочувствую арестанту. Ну, я капитана уже изучил, знаю, на что он сорвётся.

И точно – Зубков аж на стуле подпрыгнул. Глянул на меня волком, говорит, голос хриплый:

– Попрошу не мешать, господин капитан.

А я ему:

– Помягче надо с людьми, господин Зубков. Того гляди, помрёт человек у вас на дежурстве.

– Народоволец, цареубийца – не человек! – бросил капитан Зубков. Сквозь зубы говорит, видно, что взорвётся сейчас.

Я отвечаю:

– Все мы люди, все мы человеки. Понимать надо.

Был Зубков красный, так весь багровый стал, с белыми пятнами на лице. Поднялся со стула, да как заорёт:

– Вы что себе позволяете! Не вмешивайтесь, Найдёнов! Иначе я попрошу вас выйти вон!

– Вам самому бы выйти, – отвечаю, – водички попить. А то как бы удар не хватил.

Зубков оскалился, захрипел:

– Вон!!! Покиньте помещение!

Вижу, сейчас он на меня кинется. Ага, то, что надо. Довёл чувака до кондиции.

Молча кивнул ему и вышел из допросной.

Первый пункт выполнен.

***

К гадалке не ходи, теперь капитан Зубков из арестанта котлету сделает. Жаль, конечно, но таков план начальника.

И точно – десяти минут не прошло, дверь в допросную распахнулась. Вытащили Ворсовского. С виду труп-трупом, голова мотается, ноги по полу как тряпки волокутся. По коридору, вниз по лестнице Ворсовского проволокли, в карцер бросили.

Захожу – лежит, бедолага. Еле дышит. Наклонился я, пощупал ему пульс, поворочал с боку на бок. Говорю, нарочно погромче:

– Ну что, того гляди помрёт наш арестант.

Конвойные лица скрючили, выражение такое – только бы не в мою смену.

Я быстро прощупал обереги на стенах и потолке. Выкрутил один, потом другой, третий. На безнадёгу, тоску, неподвижность. Ещё один – на то, чтобы человек окостенел. Не двигался чтобы, рукой-ногой пошевелить не мог. Этот оберег прямо над арестантом, конвойных не трогает. Тот, что силы из человека выкачивает – наоборот, прикрутил. Мне не надо, чтобы арестант по правде концы отдал.

И напоследок прилепил комок смолы подмышку. В комке внутри – крошечный камушек. Амулет. Его мне Сурков дал накануне.

Сделал я это быстро, никто не заметил ничего. Сказал:

– Приглядывайте, как бы не случилось чего.

И пошёл к себе, в архив. Ждать сигнала.

***

Сундук с документами захлопнулся. Крышка грохнула, полетела пыль. Хрясь – защёлкнулся магический замок. Я прижал к животу картонную папку с бумагами. Доносы, расписки в получении денег, вырванные листы… всё здесь. Раз уж пошёл на такое дело, одним грехом больше, одним меньше… Дальше Сибири не сошлют, глубже земли не закопают.

Слышу, в дверь колотят. Голос надзирателя:

– Господин капитан! Скорее! Арестант помирает!

Я затянул ремень поплотнее. Оправил мундир, вышел из архива, прикрыл дверь. Ну вот. Началось.

Прибежал в карцер, там дверь открыта, внутри ещё надзиратель и полукровка Ксенориэль. Стоят, над телом Ворсовского наклонились.

Я подошёл, смотрю – картина маслом. Лежит бедолага, с виду мертвее мёртвого. Руки скрючены, ноги поджаты, голова запрокинута, открытый рот чернеет. Жуть.

Наклонился я тоже, думаю – как бы и правда не помер Ворсовский. Может, я оберег лишнего подкрутил? Или амулет у него на теле слишком сильный.

Мне ведь Сурков когда этот амулет дал, посмотрел я на него, и что-то стрёмно мне стало. Неприятно в руках держать. Камушек, видать, с подвохом, а разбираться некогда. Сунул я его незаметно, куда положено, а душа не на месте. Так что, похоже, пока в архиве возился, амулет подействовать успел.

Присел я над арестантом, положил пальцы на шею, где пульс должен быть. Нет, не чувствую. Сработал амулет. Так что теперь без специальных приборов, которые у докторов имеются, и не заметишь, что человек живой.

Пощупал я ещё разок пульс у Ворсовского, потрогал его везде с умным видом. Выпрямился, говорю:

– Эх, проглядели! Помер арестант. Тащите в покойницкую.

Надзиратели вздохнули, лица скорбные сделали. Полукровка Ксенориэль на коленки брякнулся рядом с телом и давай трясти его.

– Нет, не может быть! – кричит. – Живой, живой, подлец! Притворяется!

Даже надзиратели на него уставились. Мол, ты чего, чувак, над трупом прыгаешь?

– Оставьте тело в покое, любезный, – приказываю. – Сказано – в покойницкую, значит, в покойницкую.

Не хватало ещё, чтобы он камушек амулета на теле заметил.

Ксенориэль на ноги поднялся, озирается, аж трясётся весь. Понятное дело, это же ему прямой убыток. Недоглядел, промашку допустил. Теперь из жалованья вычтут. Досада!

Глянул на меня злобно, но не сказал ничего. Субординация не позволяет.

Потащили мы тело Ворсовского в мертвецкую. Орк-надзиратель пришёл, помог положить покойника на ледник. Прикрыли мы его дерюгой, оставили в уголке лежить.

Я дождался, пока все выйдут, кроме орка, снял с пояса флягу. Говорю:

– Вот, возьми за старание. Жалованье у тебя небольшое, служба тяжёлая. Мёрзнешь здесь, небось. Хлебни за упокой души раба божьего…

Фляжку эту мне опять же Сурков дал. И правда – подготовился, жучила. Сказал, там снотворное. Чтобы не мешал никто нашему делу.

Орк помялся, взял фляжку. А я двинул к выходу – воздуха глотнуть. Да поглядеть, не едет ли чёрный экипаж. Как уговорено.

Вышел, а время уже позднее. Темнеет. Тут ещё Зубков выскочил, весь взъерошенный, с сигаретой в зубах. Меня увидел, чуть не подавился. Отвернулся, типа – знать тебя не знаю. Спичкой по коробку зачиркал, сломал. Вторую достал, тоже сломалась. Руки дрожат, от злости и усталости. Так и не закурил, ушёл. Совсем ушёл, к себе подался.

Постоял я ещё, хотел вниз спускаться, покойника подготовить, вдруг смотрю – едет. Что-то рано. Уговор был, что приедут, когда совсем стемнеет. Но кто их там знает, может, это считается темно.

Вот чёрная таратайка ближе подкатила. Да это та самая чёрная карета, что знатных эльфов возит! Ничего себе, какие покойникам здесь почести. Или может, Сурков ради дела расстарался?

Карета подъехала ближе, остановилась. Из окошка сказали:

– Быстрее, несите ящик и тело!

Голос незнакомый, но мне плевать – бежать надо.

Кинулся я вниз, в покойницкую.

Вбежал, метнулся в комнатушку, где надзиратель орк обычно сидит. Вижу, сидит, голову на руки положил, храпит вовсю. Отлично.

Метнулся в покойницкую. Там на крайнем столе, у выхода, ящик с покойником лежит. Тем самым, что в мумию превратился.

Я вытянул с полки два мешка. Один раскрыл, стал туда мумию заталкивать. Чёрт, скорее! И зачем я орку зелье сонное дал? Сначала надо было заставить его покойника в мешок засунуть. Орки соображают плохо, он и не понял бы, что творится. Даже спрашивать бы не стал. Возись теперь…

По-быстрому я сухие чёрные ноги с крестцом в мешок затолкал, и вдруг – хрусть! Позвоночник у мумии треснул, пополам развалился. В мешке лежат ноги, а у меня в руках рёбра на позвонках и черепушка остались. Черепушка отвалилась от позвоночника, качнулась, и со стола – бряк! Блин, да что ж такое…

Кое-как я куски мумии собрал, затолкал в мешок. Оттащил к леднику, разложил по столу в виде трупа, типа, это Ворсовский тут. Дерюгу с тела арестанта стянул, на мумию набросил. Сделано!

Взял другой мешок, стал натягивать на Ворсовского. Мешок с телом арестанта надо ведь ещё перевалить в ящик, где раньше мумия была. Потом вызвать унтера с рядовыми, чтобы ящик с покойником в карету отнесли. Типа, порядок такой, трупик мумии следует передать господам эльвам для опытов…

Ёлки-палки, не получается. А время не ждёт, скорей надо! Употел весь, а толку нет. Арестант хотя и худой, как швабра, а тяжёлый. Блин, что делать-то? А, была не была, никто не видит…

Подцепил я амулет, что Сурков дал, и снял с тела арестанта. Тут же ладонь ему на лоб положил. Сам не понял, как это сделал. От руки тепло пошло, арестант заморгал, дёрнулся, глаза открыл. Захрипел, воздух вдыхает со свистом, будто не дышал сто лет.

– Где я? Что со мной? – спрашивает.

– Тихо! – говорю. – Подымайся скорее, мешок надевай. Бежать надо!

Он на меня глаза выпучил, но спорить не стал. Я ему мешок в руки сунул, он полез в него. Сам шатается, на ногах не стоит.

– Скорее, карета ждёт! – кричу ему. – Укладывайся в ящик! Бегом!

– Господин капитан! Что вы делаете?!

Я вздрогнул. Обернулся. В дверях стоит полукровка Ксенориэль. Рядом с ним застыла парочка надзирателей. Унтер и ещё один, рядовой. Все смотрят на ожившего арестанта Ворсовского. И на меня рядом с ним.

Глава 31

Надзиратели ворвались в покойницкую.

– Ваше благородие, в сторону! – крикнул унтер. – В сторону, лицом к стене!

Полукровка Ксенориэль завизжал:

– Я знал, я знал! Он притворяется!

Трясётся весь, пальцем в меня тыкает:

– Предатель! Сказал – арестант мёртвый! А он живой! Обереги сломал, нарочно! Держите его!

Унтер с рядовым бросились вперёд, за ними подоспел ещё один, с дубинкой наготове.

– Держи его!

Я отскочил от Ворсовского. Тот так и стоит с мешком в руках, в себя прийти не может. Блин, почему я дверь не закрыл?

И что теперь сказать – мужики, я просто рядом стоял? Нет, поздно. Все слышали, что я крикнул арестанту. Не поверят. А даже если поверят, потащат к подполковнику – разбираться. Не за руки потащат, так за ноги. Операция сорвётся, карьера псу под хвост.

А главное – арестант Ворсовский точно будет трупом. Вместе с девицей Настасьей. За ней уже не я приду, а толпа жандармов явится, с дубинками и кандалами.

Надзиратель подскочил, с размаху залепил арестанту дубинкой. Я толкнул Ворсовского, тот упал под стол, где только что лежал покойничек. Удар прошёл мимо. Дубинка хрястнула по столу.

– В сторону, капитан! – снова крикнул унтер. – Лицом к стене!

Второй надзиратель обежал стол, навалился на Ворсовского. Первый снова замахнулся дубинкой.

Унтер кинулся ко мне. Здоровый мужик, плотный. Такой одной массой задавит.

– Лицом к стене, руки за спину! – рычит.

Я увернулся, перескочил через стол. Упал всем весом прямо на надзирателя, что бил Ворсовского. Тот крякнул, свалился на пол.

Другой повернулся ко мне, махнул дубинкой. Я опять увернулся, влепил ему пяткой в глаз. Надзиратель отшатнулся, упал на спину, а я в прыжке заехал в печень другому – он уже поднимался на ноги. Тот отлетел к стене, упал, скрючился, как креветка.

Унтер обежал стол, бросился на меня сзади, обхватил, будто в тисках зажал. Кричит:

– Бей!

Тот, что с ушибленным глазом, поднялся, взмахнул дубинкой – прямо мне в лоб.

Я повис на унтере, обеими ногами лягнул надзирателя с дубинкой. Тот отлетел. Унтер по инерции вместе со мной качнулся назад. Наткнулся на лежащего позади скрюченного напарника.

Шмяк! Унтер споткнулся, повалился на спину, ослабил хватку. Я вывернулся, ударил его снизу вверх по носу. Потом хлопнул унтеру по ушам открытыми ладонями.

Унтер оказался крепкий – выдержал. Поднялся на карачки, мычит, головой мотает, из носа кровь брызжет.

Второй, тот, что отлетел к стене от моего пинка, опять кинулся в драку. Не добежал – Ворсовский очухался, ухватил его за ноги, повалил на пол. Зарычал, вцепился в горло.

Я подхватил с пола оброненную дубинку, влепил унтеру по голове. Тот зашатался, но не упал.

– А-а-а! – полукровка Ксенориэль бросился к нам. С разбега прыгнул, повис у меня на спине. – А-а-а! Сдохни!

Я устоял на ногах, успел влепить унтеру со всей силы по лбу ещё раз. Тот пошатнулся, закатил глаза и упал навзничь.

Ксенориэль завизжал, вцепился зубами мне в шею.

– Сдохни, выскочка, тварь! Выскочка, предатель! Сдохни!

Повезло, гадёныш вцепился мне в загривок – зубы попали в мышцу. А то бы позвоночник перекусил. Впился, как терьер, руками ещё за шею хватается, задушить хочет.

Я попятился, со всей силы ударился спиной о стену. Полукровка пискнул, но зубы не разжал. Чувствую, уже кровь по шее течёт. Ударился я спиной ещё раз, ухватил его за руки. Оторвать от себя пытаюсь.

Ксенориэль зарычал, перехватил руки покрепче. Пальцы его цапнули медальон. Он у меня на цепочке, между ключиц висит.

Бах! В голове будто фейерверк взорвали. Мой медальон засветился под мундиром. Раскалился, как в костёр его сунули. Кожу обжёг.

Я заорал, оттолкнулся от стены, чуть на коленки не шмякнулся. Ксенориэль разжал руки, свалился на пол, как мешок.

Оборачиваюсь, смотрю – валяется полукровка у стенки, руки раскинул, глазами моргает. Медленно так моргает, сам в потолок уставился, глаза пустые.

А меня что-то в сторону повело, в глазах потемнело, чуть сам не упал рядом с полукровкой.

Помотал головой, маленько в глазах прояснилось. Посмотрел по сторонам, вижу: надзиратель, которого я в печень пнул, лежит, скорчился. Голова в крови. Над ним Ворсовский с дубинкой стоит. Зубы оскалены, вид страшный. Чисто зомби.

Второй надзиратель, которого арестант за ноги ухватил и повалил, лежит за столом. Отсюда не видно, ноги только торчат. Не шевелится.

Унтер без сознания в сторонке валяется, на лбу шишка огромная, уши распухли, из носа кровь вытекает. Но вроде живой, дышит.

Блин! Меня же карета наверху ждёт. Бежать надо. Если войдёт кто сейчас, увидит вот это всё – конец. Финита ля комедия, как говорится.

Вот только один, без помощи, я арестанта в ящике не донесу.

Подцепил я связку ключей, бросился в коридор. Хорошо, дверь в покойницкую толстая, крепкая. Ничего снаружи не слышно. Да и нет там сейчас никого – все здесь. Полумёртвые валяются.

Я пробежал до карцера, где сидел полукровка Афедиэль. Федька, то есть. Открыл карцер, говорю:

– Выходи! Живо!

Афедиэль увидел моё лицо, молча подскочил с пола, пулей вылетел в коридор. Даже не спросил ничего.

– За мной!

Метнулись мы с ним обратно в покойницкую. Я скомандовал:

– Ворсовский – лезь в ящик. Мешок накинь.

Арестант молча кивнул, полез в ящик для трупов.

– Господин капитан, – говорит Федька, – вы его сами понесёте?

– С тобой, – отвечаю. – А что, кишка тонка?

– Да нет, – он плечами пожимает. – Не по чину вашему благородию самому руки марать. Давайте вот этого поднимем.

И на Ксенориэля показал.

– Да он не годен никуда.

– Годен, годен, – Федька подбежал к полукровке, пнул ногой. – Вставай, эфирный трупоед!

Ксенориэль зашевелился, сел на задницу, моргает.

– Господин капитан, прикажите ему! – Федька ему ещё пинка дал. – Вас он послушает.

Ладно, подступил я к полукровке, велел ему:

– Встать!

Ксенориэль встал. Глаза свои пустые на меня повернул, ждёт чего-то.

– Прикажите, прикажите ему, – шепчет Федька.

Ага. Вот оно что. Взглянул я повнимательней на полукровку, понял – от Ксенориэля одна видимость осталась. Всё мой амулет в себя забрал, выпил. Типа зомби он теперь, пустышка. Ни желаний, ни чувств своих нет. Что скажут, то и сделает. Не скажут – будет стоять, моргать.

Да, не зря сказал Афедиэль – воспитали вас, господин капитан, как человека.

Учиться тебе ещё и учиться, Найдёнов.

Командую:

– Взять ящик. Нести за мной.

Пошло дело. Взялись оба полукровки за ящик с телом, подняли со стола. Ворсовский туда уже улёгся, в мешке. Мы крышку присобачили сверху, всё, как должно быть.

Полукровки сильные ребята оказались, пыхтят, но тащат. Не подумал бы, что вдвоём мужика в ящике поднять смогут. Хотя арестант не такой уж тяжёлый. Исхудал на тюремных харчах, тощий стал, что твой скелет.

Вытащили ящик наверх, я впереди иду. Всё как надо – инороды работают, пыхтят, а офицер для контроля. Дотащили до кареты. Там уже из окна ругаются:

– Почему так долго! Сколько можно ждать! И ещё какие-то слова. Типа – ленивые твари. Натурально как играет, и не подумаешь, что полицейский агент. Умеет Сурков кадры подбирать…

Я спорить не стал, велел ящик грузить. Два мужика в чёрных сюртуках, что на козлах сидели, помогли ящик поднять. Быстренько прикрутили – готово.

Открыл я дверцу, впихнул внутрь Афедиэля, запрыгнул следом. Плюхнулся на сиденье, сказал:

– Поехали!