Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Инженер метнулся в сторону, я за ним, отрезал его от улицы. Он метнулся обратно к реке, я следом. Подогнал беглеца к парапету, он остановился. Повернулся ко мне, пальто распахнуто, сам дышит тяжело.

– Что вам от меня надо? – крикнул. – Почему вы меня преследуете?

Я отдышался малость, говорю:

– Вы задержаны, господин Краевский. По подозрению в убийстве.

Он отшатнулся, лицо белое:

– Я ничего не делал. Он уже был мёртвый.

– В полиции расскажете. Извозчик!

Инженер схватил меня за рукав:

– Послушайте, Найдёнов, или как вас там… Мне не поверят. Я сам себе не верю. Я пришёл, как сказано, увидел его – Джеймса. Я хватал его руками, мои руки, моя одежда в его крови… Я хотел его смерти, он негодяй… жулик. Не знаю, как так вышло, но я не хотел. Не убивал его.

– Так хотел или не хотел? – говорю. Странно это. Видно, что в отчаянии человек. – Извозчик!

– Не надо, не зовите полицию, – Краевский вцепился в меня обеими руками. – Я раньше в кружке состоял, в «Народном слове», меня там знают. Второй арест – конец карьере, конец всему. Я скажу вам… Знаю, это диверсия. Локомотив взорвали, кто – неясно. Но сверху велено – всё замять. Мне начальство велело… господин Лобановский лично, как друга, попросил… ради нашей школы. Алексей, сказал, признай наш недосмотр, и дело с концом. Это дело государственное. Рабочие всё одно при взрыве погибли, с них уже не спросят. А я не могу… когда этот подлец ещё издевается… Наши машины лучше!

Инженер руки мне сжал, трясёт со всей дури, глаза горят, прямо маньяк натуральный. Видно, прижало его, аж сил нет.

Вот так дела! Всё страньше и страньше.

– Послушайте, господин Краевский, – говорю, а сам незаметно пытаюсь его руки перехватить. Чтобы не убежал. – Никто вас не уволит. Я поручусь за вас. Я теперь важное лицо при государе. Не бойтесь…

На секунду он поверил, в глазах показалась надежда.

– Тогда отпустите, – сказал хрипло, – скажите в участке, что ошиблись. Что не узнали убийцу. Я уйду и всё.

– Простите, не могу.

Ну да, конечно, отпусти его. Мне и так не верит никто без детектора лжи, то есть эльфийки Эннариэль. И что я скажу? Был преступник, но я его отпустил, потому что он честный человек? Плакал, домой просился? Ищи дурака.

Инженер дёрнулся – я удержал.

– Иуда! – каркнул он. – Ты такой же, как все! Продажная шкура.

Вцепился в меня, как клещ, оскалил зубы, оттолкнулся обеими ногами и кувыркнулся через парапет. Прямо в реку.

Я попытался зацепиться, но скользкий, обледенелый камень выдернулся из-под ног. Мы вместе ухнули вниз.

Удар, страшный треск и хруст. Сломался лёд. Хлынула вода, и сразу – жуткий холод. Я забарахтался, стало тяжело, очень тяжело. Шуба, одежда, ботинки как гири, тянут вниз. И самая тяжёлая гиря – инженер Краевский. Вцепился мне в руку, не отпускает. Тянет на дно.

Свободной рукой хватаюсь за край льда – он ломается. Знаю, чтобы выбраться, надо лечь плашмя на лёд, раскинуть руки и тихонько отползать от края полыньи. Как в инструкциях по спасению утопающих написано. Чёрт, не могу. Какой там край! Дышать не могу, рёбра сдавило, как клещами.

В глазах темно, только молотки в голове грохочут – бам! Бам! Бам! Холод жжёт огнём.

Всё, не могу больше… Сейчас вода зальёт горло, хлынет в лёгкие… и конец.

Тут что-то вспыхнуло, как будто внутри зажглось маленькое солнце. Прямо между ключиц, где талисман, подаренный эльфийкой.

Чёрная вода осветилась, я увидел через сжатые веки извилистое, всё в бороздах и рытвинах, речное дно. Из мохнатого ила торчат обломки брёвен, какие-то камни, скалит зубы человеческий череп… Вот ещё один, лошадиный…

Подо мной болтается светящийся человечек – прицепился к руке, дрыгает ногами. Свет его красный, злой. В самой середине человека пульсирует огненный комок, как сердце, светит зелёной злой тоской.

«Отпусти!» – гремит голос прямо в голове. «Отпусти!»

Кто это крикнул? Тот, что тянет меня на дно, к скелетам? Или это я кричу?

«Разожми руку!» – грянул голос.

Зелёное сердце внутри человека сжалось и лопнуло. Смешалось с красным, накатилось жгучей волной. Амулет у меня на шее жадно впитал эту волну и засиял невыносимо – золотым и синим.

Меня припекло так, что кажется вода вокруг вскипела, превратилась в кипяток. От талисмана по телу растеклась кипящая лава. Судорога отпустила, я разжал руку – пальцы инженера легко выпали из моих. Погасшее тело стало опускаться вниз.

Я забарахтался, забил руками по воде, выскочил на поверхность. Изнутри всё ещё жгло раскалённое солнце.

Рывок, руки раскинуть, плашмя на лёд, ползти, ползти…

Ползу, страшно медленно, позади хрустит и трескается лёд. Шуба тянет назад, я извиваюсь, она кое-как отцепляется. Выбираюсь из неё, как змея из старой кожи. Стало легче.

Кто-кричит, или мне кажется? В ушах шумит, шуршит лёд.

– Вот он! – крикнули надо мной. – Тащи! Давай верёвку!

Солнце внутри стало бледнеть и вдруг погасло, как выключили. Сразу стало холодно, мокро и страшно.

Что-то обхватило, стянуло, потом дёрнуло. Я вцепился в верёвку, кажется, пальцы хрустнули, как сосульки.

– Тяни!

Меня проволокло по льду. Голова стукнулась о камень.

– Дмитрий Александрович, вы живы? Дмитрий Александрович!

Знакомый голос, только не могу вспомнить, чей. Захотел что-то сказать, но не смог. Нет у меня ни рта, ни горла – не чувствую.

Потом рвануло, перевернуло, в глаза ударил свет, и внутрь пролился жидкий огонь. Вот оно, горло!

Это что, черти меня жарят в аду, заливают в глотку расплавленное золото?

– Кха… Кха… Твоюждивизию!

– О, живой! – обрадовался кто-то. – Поднимай!

Земля качнулась и ушла вниз.

***

Коляску качало на поворотах. Извозчик ухал и щёлкал кнутом. Народ разбегался в стороны. Мы мчали в клуб.

– Повезло, – мой кузен Кирилл протянул фляжку. – Пей. Счастье, что я рядом оказался. Сейчас бы раков кормил на дне.

Его личный слуга неторопливо сматывал тонкую верёвку. Верёвка блестела от намёрзшего льда. Мне сперва показалось, что она светится. Я моргнул, свечение пропало. Слуга смотал верёвку в плотный жгут и сунул в поясной кошель.

Я присосался к фляжке. Отдышался, сказал:

– Ага. Раки там как раз зимуют.

Кирилл фыркнул и давай ржать, как конь. Потом уже спокойно сказал:

– Сейчас в тепло, разотрём, ещё чаю горячего – и будешь как новенький. Считай, сегодня второй раз родился.

Я хотел ляпнуть – не второй, третий! Хорошо, успел заткнуться. Второй раз ведь был, когда я тут, в этом мире, очутился. На поляне рядом с телом эльфийки, возле ритуального круга.

Подкатили к дому, там клуб, называется «Джентльмен». Домина большой, прямо дворец, с колоннами, статуями и лепными завитушками под высокой крышей.

В клубе собирались всякие аристократы и оригиналы. Так что никто не удивился, когда из коляски вывалились два чувака – один красавчик-офицер, другой – весь синюшный, в одном ковре на голое тело.

Коврик отодрали от сиденья, а сверху Кирилл набросил свой полушубок. Так что я стал похож на царицу Клеопатру, когда её к Юлию Цезарю в дом заносили. Потихоньку, для близкого знакомства.

Мокрую одёжку, что на мне ещё оставалась, бросили кучей на пороге.

Распахнулась тяжёлая дверь, мы вошли. Важный слуга при входе – если не знать, примешь за члена клуба – принял полушубок и мокрый ковёр. Даже глазом не моргнул.

– Василий, кто сегодня? – коротко спросил Кирилл.

– Как обычно, – ответил слуга, – его сиятельство, уже играют, с ним господин управляющий и два джентльмена из банка. Ещё несколько господ в курительной комнате.

– Отлично. Василий, нам сухих полотенец побольше, чаю горячего и к нему… сам знаешь. Да поживее. Видишь – мой кузен искупался.

Слуга молча, коротко кивнул, и удалился с полушубком и ковриком.

Кирилл потащил меня наверх. В первом зале, большом, с высоким потолком и огромными окнами, за одним из квадратных столов сидели какие-то старички. Так тихо, что я их сразу не заметил. Раскидывали картишки. Даже не раскидывали – перетаскивали по столу. Прямо как ленивцы на дереве – медленно и со вкусом.

Кирилл мне осмотреться не дал, потащил дальше.

– Давай, давай, шевели ногами, подохнешь от чахотки, с меня дядюшка шкуру спустит…

Старички на нас даже не взглянули, только лакей возле столика с закусками замер, вытянулся, и голову нам вслед повернул, как сова.

Мы пробежали через зал, потом через другой – с картинами и бильярдом, и кузен втолкнул меня в комнату, где стояли диваны. Большие такие, солидные диваны, возле каждого – курительный столик со всякими прибамбасами. Кажется, на парочке из них сидели джентльмены и курили трубки.

Я свалился на диван и задрожал. Только сейчас до меня дошло, что я едва не помер. Чуть не утонул в ледяной воде. Что сейчас мог бы не на диване сидеть, а утопать в вонючем липком иле, среди скелетов и всякого гнилья.

Рысцой прибежали два лакея. Один принялся меня растирать, другой принёс горячий чай. Вместе с чаем на столик возле дивана поставили набор пузатых графинов, горку со всякой едой и разные вазочки.

– Ноги, ноги разотри покрепче! – командовал Кирилл. – Да в чай побольше лей, какой чай без настойки!

Лакей, гад, и рад стараться, давай мне шкуру сдирать полотенцем. Из наждачки они у них, что ли?

Влили в меня горячего чаю огромную чашку, по вкусу – жидкая полынь. Но сразу тепло стало, и дрожь прошла.

– Спасибо, – говорю, – не дали помереть.

Кирилл схватил со столика графин, плеснул в бокал, разом выпил.

– Мне дядя велел с тебя глаз не спускать, а я профукал. Не благодари. Ещё бы немного, и мне хоть следом за тобой в речку бросайся.

– Я не бросался.

– Да хоть как. Это дело твоё, сейчас таких много – каждый день топятся. Кто по дури, кто от несчастной любви…

Кирилл присосался к графину. Видать, тоже дрожь пробила от страха, что государь с него шкуру снимет.

Лакей подал ещё чашку, я обхватил её ладонями. Хорошо, горячо. Кто-то смотрит, аж затылок чешется. Что, голого человека никогда не видел?

Я обернулся. На соседнем диване сидел блестящий офицер Митюша, сын князя Васильчикова. Тот самый Митюша, что стрелял мне в спину, когда не удалось убить бомбой из динамита. Сидел и смотрел на меня. В зубах его курилась табачным дымом длинная трубка.

Глава 13

Митюша вынул трубку изо рта, кивнул мне, улыбнулся широко. Типа: привет, старый друг, давно не виделись, как делишки?

Я же про него государю, можно сказать, отцу родному, всё рассказал. А этот, будто и не было ничего – сидит довольный. Коньяк жрёт, табачком закуривает. Вот же гад ползучий!

Только я собрался его графином по лбу треснуть, как один штандартенфюрер в кино, Митюша трубку изо рта вынул, говорит:

– Дмитрий Александрович, какими судьбами? Ты к нам проездом, или так, по случаю?

Кузен Кирилл тут же встрял:

– Так вы знакомы?

А этот гад ухмыляется:

– Ну как же, давеча вместе в маскараде участвовали. Я в полушубке овчинном, мехом наружу – разбойником. А Дмитрий, изволите видеть, в силу своей красоты, переоделся дамой. Каюсь, под водочку согрешили…

И так улыбнулся, что не понять – что за грех такой был. Я от злости аж чаем поперхнулся. Сижу, кашляю, слова сказать не могу. А Митюша врёт дальше:

– Потом решили благородное собрание напугать, совсем уже без памяти. Сажей лица себе вымазали, бомбу из глины слепили – и в дом местного полицмейстера влезли, по чёрной лестнице, да на чердак.

Кирилл брякнулся на диван и заржал, как конь. Катается по подушкам и ладонями хлопает, визжит от смеха, остановиться не может.

Митюша говорит:

– Вот страху-то было! Купчишки в двери кинулись, а двери-то закрыты! Кто закрыл, неведомо. – И усмехается так, что ясно – мы с ним и закрыли. – Дамочки в обморок попадали, кто сильно нагрешил, стали каяться… Ты бы слышал, такие пикантные моменты…

Мой кузен сполз на пол и захрюкал.

– Ох, приятель, насмешил… И что? Раскрыли вас?

– Как же, раскрыли! Настоящая шутка, когда не раскроют, – отвечает Митюша. – Там новый полицмейстер оказался кремень, схватил ружьё и давай палить. Люстру на месте прикончил, хрусталя богемского насыпало – ужас… Да ещё неловко получилось: старый-то полицмейстер, что с апоплексическим ударом в кровати лежал, от страху представился.

Тут меня малость отпустило. Вскочил я с дивана, хриплю:

– Что?! Иван Витальевич умер?

Митюша глянул на меня, плечами пожал:

– Ну да, помер бедолага… Ну так он и был не жилец. Это все знали. Второй удар случился, и вуаля. Новый полицмейстер его в спальне мёртвым нашёл, возле сейфа. Видно, перед смертью хотел завещание достать, да не успел.

– А чем удар был, табакеркой? – спрашиваю.

Так я разозлился, аж в глазах темно стало.

Вот же сволочь какая, врёт и не краснеет. Шутили мы с ним, значит… Бомба из глины… Ах ты тварь.

– Да ты не смущайся, кузен, – Кирилл отдышался, на ноги встал, а сам от смеха красный. Лоб утирает, аж вспотел весь под мундиром. – С кем не бывает. Все по молодости шутили, вон, его величество и не такие штуки откалывал. И ничего, сейчас вспоминает, смеётся только.

– Шутки, значит, – говорю. А сам думаю, как бы Митюше руки скрутить, да к его величеству на допрос доставить.

– Шутки! – твёрдо сказал Кирилл. – Первое правило клуба Джентльмен – никто не болтает. Что случилось в клубе, в клубе и останется.

– Да ты бы оделся, Дмитрий, негоже лакеям срамную печать показывать, – Митюша ткнул в меня трубкой. – Хотя ты красавчик хоть куда, ни к чему попусту людишек тревожить.

Кирилл тут же мне за спину зашёл и давай эльфийскую печать разглядывать.

– Ух ты! – говорит. – Больно было?

– Нет, приятно.

Блин! Блин! Понял я, что ничего у меня не выйдет. Глянул на рожу наглую Митюши, и понял. Ничего я не докажу. Свидетелей нет, бомба не взорвалась – спасибо эльфам. Что осталось? Да ничего. Моё слово против его. Он сын князя, блестящий офицер, а я только вчера из леса вылез. Стажёр из провинции. Бастард, один из сотни. Да ещё задержан при сомнительных обстоятельствах. Не поверит мне никто, даже родной папаша.

Ничего, я тебя, тварь, по любому прижму. Раскручу хотя бы ниточку, что от убитого англичанина тянется. Не так, так эдак докопаюсь, кто здесь воду мутит.

Встал я с дивана, говорю:

– Василий, одеваться!

Слуга Василий возник, как привидение – только что не был, и вот он здесь.

– Чего изволите, Дмитрий Александрович? У нас одежда на выбор, на любой вкус.

– Полицейский мундир имеется? – спрашиваю. Ничего себе у них тут уровень обслуживания. – Мне к месту убийства идти. На осмотр места происшествия.

– Шутишь? – Кирилл спрашивает. – Или взаправду?

– Какие тут шутки, – отвечаю. – Инженер Краевский, что нынче вечером на приёме у посла буянил, прикончил британского подданного. Я гнался за ним, так он в речку прыгнул. Если б не ты, сейчас вместе с ним раков бы кормили.

Говорю, а сам на Митюшу смотрю. Знает, знает что-то гадёныш, не зря с народовольцами крутился. Вон как глазки забегали…

– Позвольте, юноша, вы сказали – инженер Краевский?

А это какой-то пожилой дядька – в строгом сюртуке, на глазу пенсне, бородка клинышком, животик сытый. Выбрался из крайнего дивана, что у окна, ко мне подступил, глаза так и моргают:

– Я не ослышался, вы сказали – Краевский?

– Знакомый ваш? – спрашиваю.

Тут мне лакей одежду принёс. Я кальсоны натягиваю, а дядьке хоть бы что, всё ближе подступает. Сразу видно, волнуется:

– Алексей мой бывший студент. Позвольте представиться – Лобановский, ректор института железнодорожников.

Так-так, не про него ли мне инженер говорил, перед тем, как в речку прыгнуть? Что Лобановский ему велел дело замять?

На ловца и зверь бежит…

– Так он жив? – ректор спрашивает.

– Нет. Утонул.

Лобановский пенсне с глаза стащил, давай протирать, а у самого руки трясутся. Со стороны незаметно, но я-то вижу.

– Ах, какое горе, какая беда…

– Ещё какое, – говорю. – Для вас особенно. Он мне так и сказал перед смертью.

Дзыньк – у дядьки ректора пальцы дрогнули, пенсне на пол упало. Ректор рот раскрыл, на меня уставился.

А я мундир офицера полиции застегнул, ладонями по бокам провёл, оправил. Лакей мне щёточкой по плечам да по спине помахал, сдул пылинки.

– Красота, ваше благородие! – бормочет. – Как на вас пошито!

Я глаза скосил на погоны – ничего себе. Был Димка Найдёнов коллежский регистратор, потом стал губернский секретарь. Считай, поручик, не меньше. А сейчас на мне погоны капитана. Это кто же в клубе такой мундирчик забыл?

– Не извольте сомневаться, мундир настоящий, – говорит Василий, слуга. – Господин капитан клубу долг отдали, расплатились по чести.

Интересные тут у них порядки… Что такого этот неведомый капитан натворил, раз мундир отдать пришлось? Это ведь не шутки. За такое можно и загреметь в сторону Сибири со свистом.

Слуга как будто мысли мои услышал, сказал:

– Дела клуба – остаются в клубе. На то и знак над дверьми.

И кивнул наверх. Я глянул – и правда. Над косяком знак нарисован, в виде глаза. Глаз в круге, круг косой линией перечёркнут.

Пригляделся я повнимательней и увидел, что под рисунком, под штукатуркой, прямо в кирпич камень вделан. Размером с теннисный мяч, но не круглый, а как будто на берегу кусок гальки нашли, рукой обтёрли, да так и замуровали в стенке.

Амулет. И сильный. Снаружи, за штукатуркой, его не видать, но все другие обереги глушит – моё почтение. Интересно, его все видят, или только я?

– Господин… э-э, Дмитрий… Дмитрий Александрович, – ректор меня за руку взял, волнуется. – Позвольте с вами поговорить тет-а-тет. О покойном Алексее. Мне, как его коллеге, необходимо – для составления некролога. Пройдёмте вот сюда…

И за рукав меня тянет.

Ага, клюнула рыбка! Ладно, полиция тут, видать, не торопится по вызовам бегать. Может, успею.

Прошли мы с ним в двери, вышли из курительной, попали в буфетную. Ну, какая буфетная, целый банкетный зал. Сразу видно, богатый клуб, с размахом.

– Только побыстрее, – говорю, – ближе к делу. Мне некогда.

Это чтобы не мялся, а сразу к делу перешёл. Видно, что господин ректор лишнего говорить не хочет, но надо. Ясное дело, боится.

– Предупреждаю – мне всё известно! – говорю. – Мне Краевский всё рассказал, как на духу.

– Зачем же вам я?

– Вот вы мне и скажите. Я человек не злой, понапрасну людей губить не желаю. Если вас заставил кто, принудил…

Ректор пенсне в глазницу вставил, спрашивает:

– Вы правда государев сынок? Кирилл сказал, ваша мать – госпожа Иллариэль.

– Правда.

Ректор вздохнул с облегчением:

– Ну что же… Передайте государю – я Алексея Краевского на убийство не толкал. Я добра ему желал, только добра… Когда его за участие в кружке поймали, заступился, сказал – лучший студент. Он и правда лучший… был. Такие статьи помогал готовить к печати, такие работы… одно слово, голова!

– Ближе к делу, господин Лобановский. Кто для вас диссертации писал, мне без разницы. Кто велел вам дело замять о диверсии? Имя, фамилия, должность?

Ректор побледнел. Стал пенсне протирать.

– Вы же понимаете… – бормочет, – если диверсия, это скандал. Разбирательство. Ежели бомбисты, особенно с инородами вместе, так совсем худо… Нам, железнодорожникам, прямой убыток.

Вспомнил я тут слова Митюши, когда он бомбу динамитную поджигал. Говорю:

– Что значит – губернию нужно закрыть?

Ректор вздрогнул, глаза вытаращил. Спрашивает:

– Это вам Алексей сказал?

– Отвечайте.

Бац! Хлопнула бутылка шампанского – вылетела пробка. Кто-то сказал весело:

– Мой выигрыш, господа! Угощаю!

Смотрю, четверо важных господ во фраках стоят вокруг стола, в руках бокалы. Лакей откупоривает вторую бутылку. На столе серебряное ведёрко со льдом, икра чёрная, икра красная, жареные куропатки в ананасах.

– Мне нужно идти, – сказал ректор твёрдо. Как подменили человека – губы сжал, выпрямился, живот втянул. Сунул пенсне в глазницу, руку мне пожал: – Благодарю за компанию, молодой человек. Приятно провести вечер!

Кивнул на прощанье и вышел в дверь. Над косяком мигнул перечёркнутый глаз.

Глава 14

Никакой полиции возле мастерских я не нашёл. Пусто. Только одинокий городовой маялся неподалёку на ледяном ветру, топал ногами в сапогах, похлопывал рукавицами. Ждал сторожа с рабочим – привесить новый замок на открытую дверь.

– А нету никого, ваше благородие! Никакого тела не нашли, только зря ноги били. Я, да околоточный, Егор Тимофеевич. Извозчик болтал, полицейский офицер его к нам направил. Да ни звания, ни чина не назвал. Фамилию толком не запомнил – то ль Наймёнов, то ль Нежданов.

– Может, Найдёнов? – говорю. Вот блин, ничего поручить нельзя!

– Может, и Найдёнов, – согласился городовой. – Да только что с того? Зашли мы с околоточным, фонарь запалили, все углы обшарили – пусто. Померещилось кому-то с пьяных глаз, али пошутил кто. Егор Тимофеич уж так ругались, грозились ваньке за брехню бляху отобрать.

– Пока голову искали, ноги встали и ушли… – пробормотал я себе под нос.

Вот так дела! Как говорится, нет тела, нет дела… Ну как так-то? Не мог же труп солидного англичанина, эсквайра Джеймса Лоу, просто встать и уйти. Трупы так не делают, если они, конечно, не зомби.

– Дай-ка фонарь, – говорю.

Взял у городового фонарь и полез вниз по ступенькам.

Сунулся внутрь, прошёлся туда-сюда – и правда. Только недавно на этом месте тело лежало, мёртвыми глазами таращилось. Нету!

Поставил фонарь на пол, присел на корточки. Провёл пальцами по затоптанному полу. Ничего, пусто.

Фонарь еле светит, огонёк подмигивает. Вот здесь, прямо под ногами, должны обгорелые спички лежать, которые я жёг. Вместо них – грязные следы. Да и те едва можно разглядеть – темень тьмущая. И сквозняк ещё завывает, ветер ледяной, как будто с реки. Где я недавно искупался…

Огонёк фонаря мигнул, ледяной сквозняк завыл, пролез за воротник. Брр-р. Сразу ледяная чёрная вода померещилась. Вода кругом, сжимает, лезет в горло…

Ухватил я фонарь за ушко и выскочил обратно на воздух.

– Что, нету, ваше благородие? – спросил городовой.

– Нет. Вы там спичек горелых не видели? – спрашиваю, а сам отдышаться не могу. Будто из проруби вынырнул. – Следов крови, отпечатков ног?

– Никак нет, господин капитан, спичек не видали. И крови не видали. А что ногами там натоптано, так это мы с околоточным прошлись.

Вот блин. Криминалисты драные. Все следы затоптали. А чтобы гоблина какого или эльфа нанять, чтобы магией своей следы распутывали – закон не позволяет. Вспомнил я, как предложил шефу – заму полицмейстера – магию применить. Шеф чуть от злости не лопнул. Нельзя, и точка!

– А околоточный ваш где, Егор Тимофеевич? – спрашиваю.

– Так околоточный по вызову отправились. Чего попусту время терять?

Ну вот и всё, ниточка моя на волоске повисла. И правда – концы в воду.

Пришёл сторож – с рабочим и новым замком. Ничего не видел, ничего не слышал, тишина и благодать, ваше благородие. Ежели буйные нужны, скандал какой, так это вам на Фонтанку, к студентам. Они шуметь мастера…

– Ну что, Дмитрий? – крикнул из экипажа мой кузен Кирилл. – Садись уже, поехали!

Осмотрелся я кругом, думаю – если тело тащили, то следы волочения должны быть. Но какое там! Грязная каша из снега. Может, что и было, да затоптали.

– Ну как британец? – спросил Кирилл. – Зарезан или задушен?

Я влез в коляску, плюхнулся на сиденье. Надо допросить Лобановского. Больше некого.

– Британец испарился. Тело пропало.

Мой кузен присвистнул.

– И что теперь?

– Знаешь, где Лобановский живёт? Мне с ним потолковать надо.

Кирилл хлопнул меня по плечу:

– Знаю, что тебе сейчас надо. Эй, любезный, гони к Яру!

– Какой ещё Яр, – говорю, – он в Москве.

– Да ты головой ударился, что ль, когда мы тебя из речки тащили? – фыркнул Кирилл. Его личный слуга уставился на меня, как сыч. – Яр и здесь, и там. У нас лучше!

– Мне надо…

– Слушай, Дмитрий, я всё понимаю. Когда меня самого в семью приняли, я тоже с неделю дурной ходил. Всё порывался на войну скакать, сабля наголо, ура-ура. Сейчас выпьешь, и всё как рукой снимет.

В смысле? О чём это он?

– Что пройдёт? – говорю. – Труп исчезнет, разбойники и бомбисты хором покаются?

Личный слуга Кирилла ухмыльнулся, а сам с меня глаз не сводит. Конечно, не каждый день такого дурня увидишь. Работать хочет, а в ресторан – нет.

– А ты не знаешь? Ну конечно, откуда тебе, найдёнышу… – Кирилл почесал нос. – Тут такое дело – это как твоя печать. По наследству от государя нашего Петра Великого досталось. Называется – Дар. Это семейное. У каждого дар свой, но похожий.

– В смысле, дар? – ага, вспомнил… Когда меня государю привели показать, главный эльф Домикус глянул на меня и сказал: дар по отцу. Я ещё тогда не понял, подумал, что эльф выпендривается, туману напускает. А оно вон чего!

– Дар, это такая штука, – Кирилл лоб наморщил. – Когда Пётр Великий нашего первого эльва приютил, дал ему землицы, место при дворе, Домикус государю подарок сделал. Дар волшебный. Магический. Сказал, хочет одарить потомство государево. И что дар этот выбрать можно. Но что-то одно. А у государя тогда сынок его, младшенький, болел сильно. Помирал уже. Вот Пётр и попросил: дай, говорит, моим наследникам здоровья. Чтоб сыновья мои, говорит, были крепки и веселы. Да чтобы об отечестве заботились пуще живота своего.

– И что? – ничего себе история. Этот эльф Домикус ещё Петра видел, и нашу историю, выходит, другим путём направил. Ведь второй сын Петра Первого умер. Или даже два сына, но всё равно не жильцы были…

– Ну вот, – говорит Кирилл. – Домикус засмеялся и сказал: это уже два желания! Ладно, будь по-твоему, государь! Ты меня принял, землю дал, обогрел всячески. За это я тебя отблагодарю. Будут твои наследники крепки здоровьем и телом хороши. А дар каждому будет свой. Главное, с пользой для отечества. Кто какой нести сможет. Ну, или как-то так. Они ведь мудрёные очень, эти эльвы. Ни одного слова просто так не скажут, всё с подвывертом.

– Так что у меня-то? – говорю. – Что пройдёт через неделю?

– Лихорадка от дара. Когда нового человека в семью принимают, дар к нему прилаживается. Как простуда, что ли… Корёжит человека, покоя не даёт. Вот и у тебя так. Бомбистов хочется ловить, в речку прыгать за убийцей…

– А если я не хочу, чтобы проходило? – это что же получается, я вовсе не справедливости хочу, просто меня какой-то там простудный Дар в спину пихает? Обидно.

– Пройдёт, пройдёт… Сейчас шампанского пару бутылочек, да к певичкам в постельку, так и отпустит, – твёрдо сказал Кирилл. – Не сомневайся!

Я хлопнул себя ладонью по лбу. Блин. Тварь я подопытная или своё мнение имею? Вот же змей этот Домикус. И тут подгадил.