Текст книги "Дар (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 26

Мертвецкая у нас в конце коридора, за карцерами. Там обереги другие, не для живых – для покойников. Для мороза и чтобы мясо не портилось.

У двери уже наш начальник стоит, с ним полукровка Ксенориэль и надзиратель-орк. У орка такой же мундир без знаков различия, как у Ксенориэля. Орки для такой работы как раз подходят – им холод нипочём, а покойников они не боятся.

Открыли дверь, эльвийка с жандармами в мертвецкую вошла, за ней ящик втащили, на стол поставили. На соседнем столе уже замороженный труп лежит. Тело того самого студента, что в государя стрелял. Нас тогда вместе повязали, только я живой доехал, а студент концы отдал по дороге. И вот – лежит, весь в инее.

Эльвийка говорит:

– Господин подполковник, вы можете идти. Надзиратели могут остаться. Вы тоже останьтесь, капитан.

Это она мне.

Подполковник обиделся, но спорить не стал. Ушёл, стуча каблуками.

Жандарм взял монтировку и отковырнул крышку ящика. Я глянул. Ёшкин кот! Покойник. Ну да, а чего ты ожидал? Что в мертвецкую живого притащат?

Глянул ещё раз – свеженький. Кровь на груди, лицо помято. Похож на мужика, что вместе со студентом на государя покушался. Нашли всё-таки. И, видать, не своей смертью помер, бедолага…

Эльвийка подошла, встала над ящиком, кивнула.

– Хорошо. То, что нужно.

Тип в тёмном пальто снял шляпу, встал рядом. Блин, ещё один эльф. Шляпу снял, стало видно уши. Волосы белые, волнистые, длинные, как у девчонки. Лицо незнакомое. Сам гордый, как король.

– Посмотрите, брат, – говорит Эннариэль. – Что думаете?

И на замороженную тушку здешнего трупа, студента, показывает.

Гордый эльв на тушку глянул, губы скривил. Отвечает:

– Этот уже бесполезен.

– Жаль, – говорит Эннариэль. – Тогда займёмся вторым.

Открыла сумочку, достала кусок мела. Развернула платок, там свечи. Маленькие, цветные. Такие в торт втыкают, на день рожденья.

Подтянула рукава, взяла мел, и давай чертить на полу. Кругом обвела, какие-то загогулины добавила. Стрелки по сторонам света начертила. Ещё одну стрелку провела за край линии, на северо-запад. Покопалась в сумочке, достала маленькие чашки. Расставила их на острия стрелок.

В чашки воткнула цветные свечки. На каждую сторону света – разный.

Последним достала мешочек красного бархата. Вытряхнула из него несколько круглых камней размером с орех. Покопалась, выбрала один, по виду – из яшмы. Положила камушек на грудь покойнику.

– Готово. Начнём, брат. Вы! – приказала. – Капитан, Ксенориэль, встаньте на запад и восток!

Мы с полукровкой переглянулись. Ксенориэль двинул к западу, встал рядом со стрелкой, где чашка со свечой. Я тоже встал у стрелки, там, где восток.

Эннариэль и этот, незнакомый эльф, встали на юг и север, по разные стороны ящика, где лежал покойник. Протянули руки над телом, ладонями вниз.

– Ты! – это она орку. – Зажги свечи и встань на свободную стрелку!

Орк молча подошёл, запалил свечки и встал на северо-запад.

Эльвы наклонили головы над трупом, запели что-то. Непонятное. Как волки завыли, страшно так. Нет, не таких эльфов в кино показывают. Эти, здешние, красивее. А благородного в них ничего нет. Видимость одна.

В покойницкой как-то темнее стало. Жутко, аж дрожь пробирает.

Эльфы взялись за руки, запели очень быстро. Я увидел, как по черте из мела, по нарисованным стрелкам, огненная дорожка побежала.

Пламя до моих ног дошло, я вздрогнул – печать на спине как током дёрнуло. Огонь холодный, синий. Не греет – наоборот.

Огненная дорожка кругом обежала, свечки в чашках вдруг засветились ярко, как лампы.

Ксенориэль и орк-надзиратель застыли, глаза вытаращили. Как манекены, стоят, не двигаются. Зрачки только блестят синим.

От свечей перекинулись огненные дорожки до камня на груди покойника. Камень всосал весь свет, мигнул – над трупом появилась картинка. Ну, как в кино – голограмма называется. Это когда из приборчика свет идёт, и говорящая картинка появляется. На полу или на столе.

Вот и над телом кино стали показывать. Синее, прозрачное. Вроде того, что я смотрел, когда мне котик Талисман помогал. То, что раньше было, прошлое всякое.

Вижу, стол, рюмка на столе, чашки с чаем, бутерброды на тарелке. Рука хватает бутер, потом рюмку. Чав, чав, бутера нет. Рюмка бульк – пустая. Ага, это мы видим глазами покойника. Квартира какая-то. Перед глазами окошко, занавеска на окне, картинка в дешёвой рамке…

Вот какой-то чувак появляется напротив, тоже садится за стол. Отпивает чай из чашки. Открывает рот, говорит что-то, нам не слышно.

Один чувак встал, ушёл. Пришёл другой, тоже присел. Откусил бутер, налил чаю, выпил. Тоже что-то говорит. А лицо-то знакомое. Да это Ворсовский, арестант номер десять! Не зря покойничка сюда притащили, не зря… Жаль только, не слышно ничего. Рты открывают, а звука нет.

– Говори! – приказала эльфийка.

Орк-надзиратель, что на длинной стрелке поставлен, дёрнулся. Давай бормотать что-то.

– Яснее! – эльфийка ему.

Орк откашлялся, заговорил:

– Долго. Слишком долго. Как бы не пришли с обыском.

И голос не его. Наверно, этого покойника. Жуть прямо.

Чувак за столом что-то ответил. Рот разевает, слов не понять.

– Ксенориэль! – рявкнула эльфийка.

Ксенориэль пригляделся, прочитал по губам:

– Трудно… Очень… тяжело носить… Быстрее никак…

Орк хрипит чужим голосом:

– Можно взять меньше динамита.

Ксенориэль читает по губам:

– Нельзя. Будет… слабый… взрыв.

Орк:

– За квартирой слежка. Я чувствую. Надо менять место.

Ксенориэль:

– Лучше… нет… Мне… пора…

Ворсовский хлебнул чаю из чашки, встал, ушёл в сторону. Стол, стена с картиной повернулись – это покойник встал со стула. Показалась дверь, в дверь вошла девушка. Ворсовский пожал ей руку, она ему. Девушка подошла к покойнику. Мы увидели её лицо.

Ёлки-метёлки! Да это же Настасья! Дочка ректора Лобановского. Ничего себе сюрприз… А с виду такая милашка, ути-пути, любовь-морковь… Вот и верь после этого людям.

Орк:

– Что с амулетами? Готовы?

Настасья отвечает голосом Ксенориэля:

– Амулетов… мало… хватит… не всем.

Орк рычит:

– Мы не сможем! Без них близко не подобраться!

Настасья пожимает плечами:

– Потерпи… Очень… трудно… делать новые…

Орк:

– Что там трудного?

Настасья:

– Нужны… деньги… Много… денег.

Появился Ворсовский. Сунул бутер в рот, жуёт, что-то сказал. Ксенориэль не смог прочитать по губам.

Настасья ответила:

– Пока хватит. Инородам… нужна… пл… плац?..

Тут Ксенориэль поперхнулся.

Эльвийка на трупом тихо зарычала. Незнакомый эльв оскалил зубы. Видно, злятся на тупого Ксенориэля.

Орк:

– Когда начнём?

Настасья:

– День будет… назначен. Ждём… сигнала.

Тут она вздрогнула, обернулась. Кажется, покойник тоже обернулся. Мы увидели дверь. Ворсовский, что стоял у двери, вытащил из кармана револьвер. Покойник тоже – мы увидели револьвер в руке, прямо перед глазами.

Ворсовский обернулся к Настасье:

– Уходи!.. Быстрее…

Девушка исчезла. Ворсовский сунулся в дверь, пропал. Дверь придвинулась – покойник шагнул к выходу. Револьвер в руке, впереди мечутся какие-то тени. Револьвер дёрнулся, дым, всё закрутилось, ещё дым, всё мелькает.

Потом окно, забор, какие-то дворы, мелькают ноги… Темнота.

Голограмма погасла.

Свечи на полу дымят, тоже погасли. Ксенориэль и орк-надзиратель застыли, стоят манекенами. Глаза уже синим не светятся, потухли, как свечки.

Я глянул на покойника и чуть не заорал. Труп стал чернеть, сохнуть, как мумия. Зато камень на его груди заблестел, как драгоценный.

Эльвийка с незнакомым эльвом разжали руки, выдохнули. Эльвийка взяла с тела усохшего покойника камень. Говорит:

– Ну что же, это удача. Пойдёмте, брат. Надо проверить низших.

Эльв поморщился, отвечает:

– Проверять низших – всё равно что копаться в дерьме. Неужели тебе это нравится, сестра?

– Это мой долг, – Эннариэль завернула камень в платок, положила в сумку. – Идёмте. Вам трудно быть вне дома, брат.

– Да, – эльв морщится, то ли брезгует, то ли злится. – К счастью, кусочек моей земли со мной.

И руку на грудь положил. Там у него какой-то медальон болтается, вроде круглых часов с крышкой.

– А где ваш ассистент, брат? – спрашивает Эннариэль. – Он мог бы нести больше.

– Пришлось оставить в посольстве, – эльв кривит губы. – Наш дорогой лорд Гамильтон очень щепетилен в этом вопросе. Да и низших тварей нельзя оставлять без присмотра.

Эннариэль кивнула.

– Постойте, – говорит эльв. Повернулся, показал на нас троих. – Вы оставите их так?

Эльвийка взглянула на меня, на полуэльва с орком. Надзиратели стоят, как пришибленные, глаза пучат. Видно, от магии обалдели.

– Они ничего не вспомнят.

– Даже этот? – эльв показал на меня.

Эннариэль подошла ко мне, посмотрела в глаза. Я прикинулся манекеном. Глаза выпучил, типа – совсем дурак. Ничего не вижу, ничего не слышу.

Эльвийка ткнула меня пальцем в лоб, прямо между глаз. Больно так. Сказала:

– Даже этот. Они ничего не будут помнить. Пойдёмте, брат.

Эльвы развернулись и вышли из покойницкой. А мы с надзирателями остались стоять возле ящика с высохшим трупом.

Глава 27

Ушли эльвы, труп на столе оставили.

Я на тело посмотрел – стрёмное зрелище. Был крепкий мужик, а стал высохший, чёрный. Как будто в склепе сто лет пролежал. Что за магия такая?

Надзиратели – полукровка эльв и орк – стоят, моргают, не понимают ничего. Шатаются, как пьяные, так их магией приложило.

Оставил я их так стоять, выбрался я из покойницкой, и скорей наверх, глотнуть свежего воздуха. А там эльвы уже в карету садятся. Наш подполковник их провожает, со всем уважением.

Чёрные лошади тронулись с места, покатили карету в сторону Алексеевского равелина. Здесь недалеко, но знатные эльвы пешком не ходят.

Я говорю:

– Куда это они?

Унтер, что рядом стоял, ответил:

– Дык там инородов толпу нагнали, ваше благородие. Как сельди в бочке, ей-ей. Туда, сталбыть, и поехали…

Ага, вот что это значит – поверять низших. Как в грязи копаться. Гобы и орки для них низшие твари. Ну и тварь это незнакомый эльв…

А карета отъехала немного, остановилась. Из окошка эльвийка высунулась, что-то сказала жандарму.

Тот соскочил с облучка и к нам подбежал. Козырнул мне, говорит:

– Господин капитан, пожалуйте в карету. Вас требуют.

– Зачем это? – спрашиваю. Что-то стрёмно к ним садиться.

– Не могу знать, ваше благородие.

– Ступайте, капитан, – подполковник подошёл, руки за спину заложил, мрачно на карету смотрит. Не нравятся ему эльвы, а что сделаешь? С высочайшего дозволения расследование ведут. – Ваш архив подождёт.

Ладно, залез я к ним в карету. Уселся на сиденье напротив, руки на коленках сложил. Лицо сделал деревянное. Это легко оказалось – когда мне Эннариэль пальцем в лоб тыкнула, мышцы на лице онемели. Как у зубного от заморозки.

Прокатились мы до равелина. Там и правда кучу полукровок, гоблинов и орков в камеры загнали.

Эльвы сразу потребовали себе отдельное помещение. Эннариэль опять вытащила кусок мела, начертила на полу здоровый такой треугольник. Эльвы встали по его углам, на третий угол, самый острый, поставили меня. Положили мне в ладонь круглый камень. И стали вызывать инородов по одному.

Сначала эльвийских полукровок потащили.

Заводят такого, ставят в центр треугольника. Как на рентгене, всех по очереди просвечивают.

Стоит такой ушастик в треугольнике, от страха весь серый, трясётся. Эльвы на него смотрят, руками поводят. Только два вопроса задают:

– Применял магию? Для чего?

Да ещё регистрацию городскую заодно проверяют. Если есть, в одну сторону. Нет – в другую. А если уж магию применял, да ещё без регистрации живёт – тогда всё. Конец ушастику.

Я сам видел.

Завели такого, поставили в центр треугольника, вопрос задали. Ушастик бормочет, сам корчится весь:

– Не-ет… Не-е… Да! Делал амулеты… Для себя, для семьи… А-а-а, для продажи! Деньги нужны, с голоду пухнем, детишки болеют, помилуйте!.. В весёлые дома продавал, в бордели, девкам гулящим, от дурных болезней, и чтоб не понесли от клиента… Нет, больше ничего! Никому, только девкам гулящим!..

Вот тут я и увидел, как эльвы с низшими тварями обращаются. Послушали, послушали, что он орёт, кивнули друг дружке. Уставились на бедолагу с двух сторон, ткнули в него ладонями, сказали что-то. Бедолага криком подавился, стал сохнуть, как наш покойничек в ящике только что.

Засох инород, скукожился, и – пых! Рассыпался кучкой пыли. Прямо посреди треугольника. А мне велели взять метлу и вымести пыль за черту – в угол.

Камень у меня в руке по ходу дела раскалился, горячий стал, аж держать невозможно. Забрали эльвы камень, сунули в кошель. Мне дали новый.

И такие – следующий! Блин…

Я понял – это они ищут инородов, кто мог амулеты народовольцам слепить. Без амулета ведь к государю не подберёшься. Там же ещё дар царский действует. Если убийца поближе подойдёт, ему уже и не захочется государю зло причинять всякое. Так что без магии в этом деле не обойтись.

Вдруг смотрю – знакомое лицо. В треугольнике полуэльф Федька стоит, или как там его, Афедиэль. Тот, что в гостинице работал, за оберегами смотрел. И его загребли, значит.

Поглядел Федька на пыль у стены, что от предыдущих инородов осталась, упал на коленки, давай кричать:

– Господа, ваше сияние, всё скажу, только не убивайте!

Сам плачет, ушами трясёт.

Говорит:

– Ради всего святого, не своей волей… Обереги покупал, в стены ставил. Всё по лицензии, с разрешения властей…

– Короче! – рявкнула эльвийка. Видно, ей уже надоело со всякой дрянью возиться.

Федька зачастил:

– В номерах гости пыльцу потребляют… Гулящим девкам толкают, оберегами торгуют по сходной цене. Давеча новые поставил, гости подрались, обереги в хлам. Пришлось новые купить, из-под полы. Поставщик ходит, порошок продаёт. У них связь через Евсеича, пароль – «Барсук». Проститутки пыльцу нюхают, «золотой цветок» в чай добавляют, в кофий… Для клиентов, чтоб любили, деньги платили, да побольше…

Эльвы переглянулись. Лица суровые стали, страшно смотреть.

– Какой такой «золотой цветок»? – спрашивает эльв.

Федька плачет:

– Так порошок называется, блестючий он, золотом отливает, как ни глянь. Его с магией делают, с кровью, с жертвами… Мне знакомый гоб сказал, покойник… От этого цветка спасенья нет, если раз попробовал, всё… Любые деньги отдают, только чтоб ещё получить…

– Имя торговца, где живёт? – эльвийка спрашивает.

– Не знаю, не знаю… Управляющий с ними в доле, он должен знать… Михеич со сменщиком тоже… спросите их! Они знают!

Эльвы опять переглянулись. Эннариэль приказала:

– Этого – в карцер!

Федьку из треугольника вытащили, уволокли в карцер. После него ещё два десятка разных инородов допросили, полуэльвов и гобов. Даже парочка орков попалась. Толку с них немного оказалось. Всё по мелочам, торговлишка амулетами от сглаза, для памяти, от болезней всяких, на богатство. По ходу дела ещё несколько ушастых без регистрации, что амулетами баловались, в пыль развеяли.

А я ещё несколько камней эльфам в кошелёк насыпал. Пока допрос шёл, я понял, что это за камни такие. Увидел, как как через них, через рисунок, то есть схему магическую, через инородов этих несчастных, нити проходят. Магические. То потоком идут, то малыми струйками.

Так вот, пока через меня струйки магии проходили, я понял. Понял, что такое эти камни.

Это концентраторы. Сам не знаю, откуда такое слово в голове вылезло. Это вроде аккумулятора, только для душ. Бывают такие, типа камни душ, с которыми я в игрушках всякие предметы зачаровывал. Меч, дубинку, кирасу…

Пыль от тех, кого развеяли, я веником в угол смёл. А души инородов в камень утрамбовались.

Обереги на стенах точно такие же – круглые камни. Вот оно что. Теперь понятно, почему их мало, из-под полы продают. За каждым амулетом чья-то душа. Бр-р-р…

Наконец орки, гоблины и полуэльфы закончились. Эннариэль в кошель заглянула, встряхнула, камни так и брякнули. Говорит:

– Тяжёлый сегодня день. Осталось допросить как следует низшего из гостиницы, насчёт порошка… Что с вами, брат?

Смотрю, а гордый эльв что-то бледный стал, за грудь схватился. Озирается по сторонам, глаза мутные.

– Мне пора, – отвечает, – пора уходить. Тяжко здесь, холодно. Помоги, сестра…

Эннариэль подхватила эльва под локоть, вывела из камеры.

А я посмотрел наверх. По сторонам посмотрел. В этой камере всё точно так же, как у нас, в Трубецком бастионе. Обереги в стены и потолок вделаны. Знатные эльвы на такую мелочь внимания не обратили. А я заметил.

Так что, пока они гоблинов с орками потрошили, я тихонько оберегам мощность подкрутил.

Это легко, когда поймёшь, что делать. Наш-то надзиратель, полукровка Ксенориэль, от натуги пыхтит, старается. А я только глянул – камешек на потолке тут же вздохнул, и давай силы из всех, кто в камере, на себя тянуть. Вытягивать. Остальные камни, что в стены вделаны, тоже постарались. Тихо, незаметно, зато через час чужому эльву поплохело.

– Пойдёмте, брат, – Эннариэль подхватила чужака и повела на выход, в карету. – Я помогу.

Мне сказала:

– Капитан, отведите низшего в Трубецкой бастион. Мы с ним не закончили.

Ушли они, сели в карету и быстренько умчались. А инород Федька, то есть полукровка Афедиеэль, здесь остался. Как раз то, что мне и надо.

Глава 28

Приказы надо исполнять. Так что надели мы Федьке мешок на голову и повели в Трубецкой бастион.

Бедняга подумал, что мы его казнить ведём – ноги у него подогнулись, штаны намокли. Пришлось тащить волоком.

Привели его к нам, бросили в карцер. Я позвал надзирателя Ксенориэля, проверить обереги – как положено.

Ксенориэль пришёл, на Федьку глянул, такую морду сделал, описать нельзя. Поглядел на своего брата-инорода с презрением, разве что не плюнул. Подкрутил обереги и ушёл. Типа, даже мараться об этого неудачника не хочется.

Я один с Федькой в карцере остался.

Он на полу скорчился, на меня смотрит, глаза выпучил, трясётся весь. Боится.

– Ваше благородие, господин капитан, – бормочет, – коли уж убивать собрались, так не тяните. Сил нет уже смерти ждать!..

– Сначала мы поговорим, – я посмотрел на него сверху вниз. Жалкое зрелище.

– Я всё сказал господам! – взвизгнул полукровка. – До капельки!

– Теперь мне скажи. На этот раз всё.

Сказал я это, и понял – а ведь правда. Что-то полукровка утаил. Даже под страхом смерти эльвам открыть побоялся. А может, просто не успел. Вовремя я обереги на стенах подкрутил…

Наклонился я над ним, положил ладонь ему на голову. Сам не знаю, зачем. Само собой получилось. Шепнул:

– Знаешь, что бывает, если у полукровки душу выпить? От него только тело остаётся. Живой труп. Ходить будет, есть, пить, вкуса не чувствовать. Смотреть на свет через мутное стекло. Как кукла.

Полукровка на меня уставился, глаза белые стали от ужаса. Рот открывает, сказать ничего не может, один писк выходит.

– Что ты видел такое, – спрашиваю, – что даже господам не сказал? Говори.

Захрипел он, откашлялся, говорит:

– Это вы, господин капитан? Я вас сразу не признал! Простите, не хотел! Моя вина! Моя вина! Не хотел…

– Чего ты не хотел?

– Случайно, случайно вышло! Не гневайтесь, господин… Я ж ведь тогда ещё неладное почуял, когда увидел, что обереги на этаже мигают. Гости шумят, дерутся. Бывает такое… Пошёл глянуть, тихонько. Чтоб не заметили меня. Постояльцы страх как не любят, ежели прислуга увидит что. Гости ведь у нас важные, непростые. Кто с любовницей, кто с дружком. Надо незаметным быть…

Так это он что, про тот день говорит, когда мы с кузеном в гостинице куролесили? Когда подрались с ним, когда девушку мою зарезали?

– Ну?! Говори уже!

Полукровка заскулил:

– Поднялся я на этаж, тихонько прокрался. У меня это получается, никто не видит, не слышит, Афедиэль ходит легче воздуха… Способность такая. Слышу – господа одеваются. Господин офицер даму свою ждёт, сам весь красный, злой, на лице ссадина… Подрался, значит. Оберег на потолке в хлам, в труху превратился. Сунулся я дальше, к номеру, глянуть, что там. С меня же управляющий спросит, он за каждый оберег из жалованья вычитает, зверь такой. Жалованье копеечное, так он за каждый чих штраф берёт, изверг…

Полукровка всхлипнул. Шмыгнул жалостно, говорит:

– В номере девки продажные одевались, из дорогих. Я их знал, не первый раз ночуют. Та, которая певичка, с офицером пришла. Другая – зазноба господина Потапова, тоже девица известная. Слышу – ругаются. Глянул краем глаза, на столе порошок рассыпан, дорогой, пять рубликов щепотка. Золотой цветок называется. Одна кричит, мол, ты мой порошок украла! Ах ты дрянь! Сударику моему подсыпать хотела! Другая ей – мол, это ты, тварь, порошок подсыпала! И сама нюхаешь, и ему даёшь! Вот я всё кому надо расскажу!

Афедиэль голову в плечи втянул, бормочет, от меня отползти пытается:

– Не мог я помешать, не сумел… Только увидел, быстро всё случилось…

– Что, что случилось? – рычу.

– Одна девка из волос шпильку вытащила и в товарку свою ткнула. Прямо в грудь. Раз – и готово. Я помешать не успел. А тут господин Потапов стали в номер ломиться, кричать, мол, знаю, что ты здесь, изменщица!

Блин! Блин! Вот так новости. Вот это поворот. Так что получается – мою девчонку, танцовщицу, собственная подружка прикончила?

А полукровка бормочет:

– Не убивал господин Потапов, он только дверь выломал… В номер ворвался, тут его слуга господина офицера по голове и приголубил. Потапов упал, прямо на девицу, в крови испачкался. Бедняжка помирала уже, успела только до лестницы доползти, да вниз скатилась. Простите, господин! Я никому не сказал, что видел! У инорода и так жизнь тяжёлая, а ежели узнают, что убийство видел, совсем беда! Во всём виноват будешь, и не поверит никто…

Это он правду сказал. Я же сам слышал, как Сурков на полукровку Афедиэля вину свалил. Что тот обереги не починил, и потому всё случилось.

Вот же гадство какое. Понятно, почему кузен Кирилл со своей певичкой поскорей из гостиницы свалили. Чёрным ходом ушли. И меня бросили, хотя знали, что полиция придёт, разбираться будет… Ясен день, что кузену его девчонка дороже, чем какой-то Димка Найдёнов. Хотя странно это. Государь велел Кириллу за мной хвостом ходить, следить, чтобы не случилось чего. Он ведь, кузен, когда я в речке чуть не утоп, переживал очень. Что государь велел меня охранять, а он прошляпил… И вот опять. Как нарочно…

Полукровка Афедиэль увидел, что я задумался, на коленки встал:

– Господин, умоляю, пощадите! Я всё сказал. Возьмите меня под свою руку!

– В смысле, – говорю, – под свою руку?

Афедиэль плачет:

– Господа вернутся, в пыль, в прах развеют, душу в камень запрут… Не хочу в камне сидеть, страшно. Лучше уж вы… Вы благородный господин, лучше вам служить.

– Шутишь, что ли? – отвечаю. – Я сам под начальством хожу, а ты арестант. Какие уж тут слуги.

Полукровка головой мотает, шепчет:

– Сразу видно, вас человеком растили, молодой господин. Но я же вижу – вы из наших. Только скрываетесь.

Вот блин. У меня это на лице, что ли, написано? Говорю:

– Не могу я против высших эльвов пойти. Они тут главные, я для них такой же как ты, полукровка.

– Нет, не такой! – полукровка на коленках подполз ко мне, в глаза заглядывает, как собачонка. – Не такой! Вы просто не знаете… Вас никто не учил. Афедиэль видит, Афедиэль знает. Вы такой же, как они. Скажите, что я ваш, они ничего сделать не смогут. Побоятся.

Походу, бедолага с ума сошёл. Бред какой-то. Ясное дело, жить захочешь, и не так запоёшь. Побоятся они меня, как же…

– Ты спятил? Лучше скажи, где мне поставщика пыльцы отыскать.

– Туда идти надо, господин, управляющего за жабры брать, пока не сбежал. Он с ними в доле. Он деньги каждую неделю отдаёт, через Михеича. Только опасное это дело, господин. Для них человека убить – как комара прихлопнуть. Не вяжитесь вы с ними, хуже будет… Пускай эти господа на дело идут, раз так надо… Авось голову сломят, туда и дорога…

***

В дверь карцера застучали. Голос унтера:

– Господин капитан, вы в порядке? Вас начальство к себе требует. Срочно!

Вот чёрт, нельзя так долго с арестантами болтать. Вообще нельзя по одному с ними быть. Заболтал меня этот чокнутый Афедиэль. Зато я теперь знаю, кто мою девчонку прикончил. Знаю, через кого дурь толкают клиентам.

Полукровка увидел, что я уходить собрался, взвизгнул:

– Господин, умоляю, возьмите меня к себе! Не отдавайте! Я всё скажу! Кому порошок торговали, кто покупал… Всё равно пропадать…

Подполз ближе и за ноги меня ухватил. Тут унтер в карцер вбежал, дубинкой полукровку огрел как следует. Тот откатился, унтер за ним, и давай его колотить по чему попало.

Я приказал:

– Ещё пяток ему. Потом запереть. Вернусь, закончу.

И вышел в дверь.