Текст книги "Стальная сеть (СИ)"
Автор книги: Натан Темень
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
Глава 29
На конспиративную квартиру я пошёл один. Ну как один – своих солдатиков прихватил, для поддержки. Перед этим, не будь дураком, разведку произвёл. Сам походил вокруг, незаметно. Мои солдатики тоже возле дома кругом походили, вроде как случайно. Дом – громко сказано, так, небольшая, мелким тёсом обшитая изба на три окна. Окна над землёй едва приподняты, занавески ситцевые. Заборчик из деревянных плашек, калитка – пинком открыть можно.
Пока я вокруг слонялся, заметил пивнушку. Как раз наискосок через улицу от нужного дома. Так себе кабачок, грязновато, пованивает, но для дела самое оно. Сиди сколько хочешь, только плати. Там я и засел, не столько пил, сколько под стол вылил.
Муторное это занятие – в наблюдении сидеть. Или как это называется. Но деваться некуда. Мне же Бургачёв прямо сказал: иди, Найдёнов, в поля, ищи пропавшего гоблина. Остальное не твоего ума дело. Сказал так, что ясно – если что, шутить не будет.
Хотел я найти шефа, Викентия Васильевича, чтобы указания свои подтвердил насчёт меня. Что я не просто так следствие веду. Ну и Бургачёву нос утереть. Так нету шефа. То есть он жив-здоров, но застать его никак невозможно. А сотовых телефонов здесь ещё не придумали. Да и то, небось, недоступен был бы по закону подлости.
Так что торчу я здесь на свой страх и риск.
Решил я сначала хорошенько осмотреться. Может, там и правда нет никого, а я толпу полицейских приведу с винтовками. Стрёмно же будет. Смеяться станут, скажут: офицеру Найдёнову на каждом углу народовольцы мерещатся. Да дадут ли мне полицейских? Бургачёв уж очень зол на меня. Так что подумал я, подумал, и вот – сижу, наблюдаю.
***
Сначала никого не видно было в окошки, как будто дом пустой. Потом смотрю – девица из дома вышла, по улице прошла, с виду мещаночка. В руке корзинка пустая. Через час вернулась, корзинка уже полная. Зашла в дом, в окнах замелькала. Так-так, интересно…
Скоро в кабак зашёл рядовой Банник. Рядом со мной уселся, говорит тихонько:
– Вашбродь, как вы сказали, по домам походил, кой чего разнюхал. По соседям потыкался, мол, ищу свою шалаву… зазнобу, Любушку. Одну нашёл, хе-хех, ничего так бабёнка…
– Не отвлекайся, – говорю строго.
– А, ну так узнал я. Бабка, соседка ихняя, сказала – живёт здесь молодка, кличут Клавдия. Эта Клавдия вроде замужем, но муж ейный дома считай не живёт – толь на заработках, толь шатается без дела. Но не бедствуют. Одеты чисто, не скандалят. Детей нету, а так люди смирные.
– Ещё что? – спрашиваю.
– Мне земеля, то бишь рядовой Шнитке, грит: скажи его благородию, что девка эта, Клавдия, надысь в лавку бегала, муки купила да масла коровьего. Чай, блины печь будет. Гостей ждёт, не иначе.
Ага. Гостей ждёт девица по имени Клавдия. Отлично!
– Хорошо, – говорю. – Я дождусь гостей, потом в дом пойду. Смотрите, чтобы тихо было. Если что, зовите подмогу.
– Так чего звать-то, вашбродь? – говорит рядовой Банник. – Вы только свистните, так мы прибегём!
– Смотрите по обстановке. Если один или двое придут, я справлюсь. Если трое или больше придут, тогда вот.
Сунул я ему свисток в руку незаметно, шепчу:
– Если трое и больше, и шум услышите, крик, то в свисток свистите погромче. Зовите городовых. Пускай в дом ломятся и хватают всех подряд. Потом разберёмся. Ясно?
– Так точно, ясно! – шепчет в ответ рядовой Банник. – Сделаем, вашбродь, не сумлевайтесь!
***
Посидел я, подождал я ещё немного. По улице народ потянулся, только успевай смотреть, кто мимо пройдёт, а кто в дом завернёт.
Ага, кто-то в калитку прошёл, к дому шагает. Может, через двор хочет пройти, а может, и в двери прямиком. Отсюда не понять. Эх, была не была, пойду. Да и надоело в кабаке сидеть, сил нет. Тараканы ползают, того гляди в стакан свалятся.
Вышел я на улицу, побрёл вразвалочку, сам смотрю – вроде тихо. Один мужик во двор зашёл, а больше никого.
Калитка на щеколду закрыта, я руку между плашек просунул, поднял щеколду, зашёл.
Внутри правда жареным пахнет. Горят блины-то у Клавдии. Так себе кухарка, понятно, почему муж у неё дома не бывает.
А самой хозяйки что-то не видать. Блин на чугунной сковороде лежит, подгорает. Самовар стоит, такой себе самовар, сбоку помятый. Где Клавдия? И мужика не видно, который во двор зашёл. В нужнике, что ли?
Тут я вспомнил, как в дверцу замаскированную в прошлый раз выходил. Там, в доме, где народовольцы собирались. Так что потыкался по углам, пошарил вокруг, смотрю – и правда, каморка неприметная. Закрыта занавесочкой, вроде нет её. Я занавеску отодвинул, там закуток, вроде гардероба. Платья висят, одежда всякая. И девица там же – платья отодвинула, голову высунула, меня увидела, удивилась. Спрашивает:
– Что вам нужно, сударь? Заблудились, никак?
Я ей:
– Мне бы Швейцара повидать. Поговорю с ним и уйду.
– Нет здесь никаких швейцаров, – девица из-за платьев вышла, меня перед собой вытолкала из каморки. Сам брови подняла, вроде как удивляется:
– Что-то путаете вы, сударь! Если место ищете, так обратитесь в богатые дома. Там швейцары нужны. А мы люди небогатые…
Тут позади меня дверь хлопнула, мужик зашёл, которого я видел на улице. Сурово так спрашивает:
– Ты откуда такой взялся, сударик? А ну-ка иди подобру-поздорову, пока бока не намяли. Ишь, по домам ходит, винищем от него разит за версту! На стопочку не хватает? Катись отсюда, не то собаку спущу!
А мне уже и отступать стрёмно. Последняя ниточка к Швейцару обрывается. Ведь тот адрес, где мы в баньке парились, теперь бесполезен. Если облава была, Швейцар теперь точно туда не сунется.
Тут на печке тулуп зашевелился, из-под него ещё один мужик вылез. Вроде спал, а сна ни в одном глазу. Уставился на меня, мрачно так. А я смотрю – рожа у него знакомая. Синяк под глазом здоровый, пожелтел уже, но видно. И губа разбита была на днях.
Да это мужик, которому Швейцар тогда, в бане, лещей надавал!
Мужик поморгал на меня, с печки соскочил, говорит:
– Ух ты, смотри, кто пожаловал!
К девице обернулся, бросил:
– Знаю его, дружок Швейцара.
Клавдия губы поджала, меня с головы до ног разглядывает:
– Может, ему он и дружок. А мне так нет.
Тут другой мужик, что у двери стоял, вокруг меня обошёл, в лицо внимательно глянул:
– Вон это кто! Ишь, как вырядился, сразу и не признать! Ты глянь, Клавдия, каков жук! Тужурку напялил, рожу шапкой прикрыл. У меня глаз вострый, не обманешь!
– Евсеич, говори толком! – велела девица Клавдия.
Он в меня пальцем тычет:
– Дык он намедни у нас по станции шлялся, ирод. Вынюхивал, выглядывал, диверсию искал. Полицейский это, сыщик из участка!
Ну да, правду сказал Евсеич. Мне голос его сразу знакомым показался. Точно! Тогда, на станции, он грязный был, лицо в земле, в саже. Сейчас умылся – и не узнать. А это работяга с батистовым платочком. Которому мой подпрапорщик Кошкин в пузо дал кулаком. Блин…
– Швейцар мне встречу назначил, – говорю. – Вот я и пришёл. Блинами не угостите? Я бы и от чаю не отказался.
А что делать, наглость второе счастье. А ещё, лучшая защита – нападение.
Клавдия с мужиком перемигнулась, головой мотнула:
– Садись вон на лавку, сейчас самовар закипит.
Ох, что-то не нравится мне это. Но уходить нельзя, рано, дружок мой Швейцар пока не пришёл. Да и не выпустят.
Мужик, что с печки слез, у выхода примостился. На табурет уселся, дратву достал, старый сапог из-под лавки вытащил. Рядом нож положил, короткий, но острый. Сидит, сапог чинит, посвистывает. На меня поглядывает, и взгляд у него нехороший.
За окнами уже потемнело, не видно ничего. Фонари не горят, только окна напротив, где кабак, светятся. Как там мои солдатики, думаю? Выйти бы, сигнал подать незаметно, чтоб наготове были. Я их предупредил, какой знак будет, если что.
Поднялся я с лавки, к двери пошёл, а мужик ногу выставил, говорит:
– Куда?
– До ветру.
– Нечего, сиди. Швейцар придёт, вот и сходишь.
Налила мне девица чаю в стакан с подстаканником, так себе чай. Блин на тарелку шлёпнула, горелый. Типа – угощайся, морда полицейская.
Потом слышу – шаги в сенях заскрипели. Кто-то в косяк постучал, да не просто, а прямо как будто азбукой морзе.
Девица Клавдия открывать пошла.
Мужик возле двери за нож взялся, на меня смотрит, чтоб я не дёргался.
Дверь распахнулась, Швейцар появился, и с ним ещё человек – высокий, в полушубке, шарфом обмотан до ушей, на голове треух из собачьего меха.
Швейцар на меня зыркнул, узнал. Вошёл, Клавдию в щёку чмокнул, к самовару сел, кепку на стол бросил.
Клавдия ему тут же чаю стакан подвинула, блинов целую стопку положила. Уважает, сразу видно. Не то что мне, горелую дрянь.
– Ну что, здорово, Митяй, – Швейцар из стакана отхлебнул, на меня смотрит. – Нашёл-таки квартирку, молоток. Вижу, не торопился ты.
– Работа, – отвечаю.
А сам незаметно поёрзал, плечами повёл. У меня под тужуркой револьвер спрятан, да нож ещё за голенищем. Снаружи не видно.
– Знамо, какова работа, – подал голос мужик с лавки. – Людишек невинных ловить!
Швейцар плечом дёрнул, мужик замолчал. А дружок мой говорит:
– Что пришёл, это хорошо. Дело у меня к тебе, Митяй, важное. Прошлый раз ещё спросить хотел, да удирать пришлось. Так я сейчас спрошу… Где динамит, Митяй? Где запалы к нему? А? Чего молчишь? Куда ты, морда эльвийская, наш динамит спрятал?
Глава 30
Ну ничего себе вопросы… Где динамит? Это я должен у них спрашивать! Кто украл, как украл и сколько в паровоз засунули.
– Я тебе не морда, – отвечаю. А у самого аж заледенело внутри от страха. Уж очень злое лицо у Швейцара. Недоброе. – Что я у тебя украл?
– Гляди какой, – мужик, который Евсеич, хмыкнул. – Не хочет сказать. Запирается.
– Тихо! – Швейцар как по столу хлопнет, аж стаканы подпрыгнули. – Мне знать надо! Куда полтора десятка шашек с запалами ушли!
Опаньки. Как это – полтора десятка? Почему не два ящика? Со склада у бизнесмена Алексеева два ящика пропало. Или это какой-то другой динамит?
– Я-то здесь при чём? – говорю.
Швейцар голову набок склонил, как собака, говорит тихонько:
– А ты не помнишь?
Девица Клавдия встала рядом, говорит ровно так:
– У нас во дворе колодец есть. Водичка в нём ледяная. Давай-ка его окунём головой вниз. Авось вспомнит.
– Погоди, Клавдия, окунуть всегда успеем. Я понять хочу. Это же друг мой. Чего ты ко мне в мою лёжку не пришёл, Митяй? Чего ты до Клавдии подался? Знал же, что нельзя сюда. Никому нельзя, кроме Петра, – Швейцар указал на мужика с подбитым глазом.
– А этим можно? – я на Евсеича показал и на мужика в полушубке.
– Так теперь уж всё равно, – спокойно сказал Швейцар. – Засветили квартирку. Я тут парочку шпиков заметил. Уходить надо.
На девицу глянул, говорит:
– Клава, собирай вещички. Реактивы бери, склянки. Самое важное бери. Остальное прикопаем.
Девица заметалась, в каморку бросилась за занавеску, давай там шуршать – аж платья с вешалок полетели. Мужик, который с побитой мордой, помогать взялся. Интересно, что это они тут делали такое. Может, бомбу собирали?
Ну всё, думаю. Сейчас они сбегут, а меня башкой в колодец – и поминай как звали. Эх, была не была…
– Постой, Швейцар, – говорю. – Погоди. Ты про динамит спросил. Так я тебя тоже спрошу. Про два ящика. Два ящика с динамитом и запалами. Где они?
Тут в избе тихо стало. Все на меня посмотрели. Даже девица Клавдия на пол утюг уронила.
Швейцар с табуретки привстал, на меня уставился, говорит, медленно так:
– Какие такие два ящика?
Ну, мне терять нечего, я ему:
– Такие два ящика. Которые пропали, а найти их никто не может. Думаешь, я просто так в сыскарях состою? Вся полиция бегает, как ошпаренная. Ящики эти ищет, с динамитом.
Насчёт всей полиции я приврал, конечно. Вся полиция не бегает. Бегает офицер Найдёнов.
Мужики переглядываются, рожи удивлённые. Клавдия за голову схватилась, губы кусает – волнуется.
– Ты чего несёшь, Митяй? – Швейцар над столом наклонился, в лицо мне уставился. – Тебе поручили динамит достать, что эльвы в храме своём припрятали. Ты мне клялся, что достанешь. Ты мне в глаза смотрел, клялся!
Ух ты, а ведь правду сказал управляющий Кузьма – был у эльвов динамит! Припрятали, морды эльвийские, как пить дать припрятали.
– Я смотрю, вы и без эльвов хорошо справились, – отвечаю. – Вон как паровоз-то раскурочило! Любо-дорого посмотреть. Всех кровопийц одним махом на перроне положили, во главе с губернатором. Куда уж лучше!
А сам потихоньку прикидываю, как всех повязать и живым при этом остаться. Хотя повязать – это ещё вопрос. Уж очень силы неравны. Жаль, я Кошкина, подпрапорщика своего, к помещикам отправил – гоблина Шмайса искать. Дело важное, солдатикам безграмотным поручить его нельзя. Но что теперь!
– Он что-то знает, – бросила Клавдия. Ко мне шагнула, ткнула пальцем: – Мы динамит по крохам собирали, в дамских сумочках по горсточке везли. Головой рисковали. Откуда два ящика?
– Оттуда, где его Лизавета взяла, – говорю. А сам голос повышаю, вроде как от злости. – Подружка ваша, повашему приказу.
Эх, гори оно всё огнём! Правда – не правда, главное, орать погромче, чтобы мои солдатики услышали, да засвистели. Городовые прибегут, а там разберёмся, кто виноват. Тут у них лаборатория, к гадалке не ходи. Вот и доказательства. А если спрятали чего, Микки своего притащу, он все тайники сразу найдёт.
– Врёшь! – взвизгнула Клавдия. Мужик, который с разбитой губой, девицу за руку взял, но куда там, оттолкнула его, ко мне придвинулась, шипит как кошка:
– Врёшь! Лизавета две шашки взяла, больше не смогла! Подлец, Лизоньку погубить хочешь! На тебе!
И как мне пощёчину залепит. Крепко залепила, аж искры из глаз.
Мужик её оттаскивает, а та шипит, и ещё мне влепить пытается.
– А это чьё тогда? – говорю. И платочек батистовый из кармана достал. До кучи, на всякий пожарный. Ух ты, хорошо выходит! Не знаю, что за дела у них, но похоже, я палкой в гадючье гнездо потыкал.
– Ну ка, дай сюда! – Евсеич цапнул платок, я руку отдёрнул, не дал.
– Дай сюда, – Швейцар руку протянул, я отдал платок. – Знакомая вещица. Откуда?
– Вот он дал, – я указал на Евсеича, работягу со станции.
– Врёшь, я не давал! – крикнул Евсеич.
А Швейцар в руках платок крутит, говорит задумчиво:
– Где-то я такой уже видел… Знакомая вещица. Вот где?
Девица Клавдия платочек увидала, побледнела, как этот самый батист. Тоже узнала, ясное дело. Только признаваться не хочет.
Пока они глаза таращили, я руку потихоньку к револьверу потянул, и дальше гоню:
– Мне инженер сказал, двух шашек мало, чтоб эдак паровоз раскурочить. А вот двух ящиков в самый раз. Чтобы всех положить, рельсы со шпалами в хлам, локомотив в труху…
– Вспомнил! – Швейцар платок в руке скомкал, лицо бешеное. Глаза сузились, чисто волчара. – Вспомнил, где видел!
На Евсеича зыркнул:
– Ты передал? Твой сигнал?
– Швейцар, друг, дружище, погодь, не буянь… – Евсеич аж позеленел весь. – Моё дело маленькое… Велено было все шашки из ящиков в первый вагон подложить, я подложил. Фитиль поджигать по сигналу. Придут за платком – не жечь. Не придут – жечь. Я сам-то фитиль не жёг, то Шмайс делал. Гобы, они хитрые, где хошь пролезут…
Клавдия оскалилась, лицо на череп стало похоже. Сказала, тихо так, холодно:
– Ах ты, Иуда…
– Кто должен был платок взять? – спрашивает Швейцар. – Скажи, тебе ничего не сделаю. Ты ж выполнял только.
Евсеич обрадовался, дурак, что ничего ему не будет, в меня пальцем тыкнул:
– Вот этот взять должен. Мне сказали: полукровка придёт, полицейский в чинах малых, ему и отдашь. А он, гад, не пришёл, опосля пришёл, платок отнял, змей подколодный…
Ох, думаю, всё, конец тебе, Димка. Не знаю, что у них тут за дела, но я точно под нож пойду. Вон, Швейцар уже за револьвером потянулся, другой мужик, что с разбитой мордой, ножик держит, да так, что видно – не впервой.
Ну где же мои рядовые, чего не свистят? Мы же тут нашумели уже, как на свадьбе.
А Швейцар спрашивает Евсеича:
– Кто тебе платок дал? Чей приказ?
Евсеич рот открыл, повернулся, рукой указал:
– Да вот он…
Бах! Бах! Бах!
Глухо, как через глушитель.
Вижу – мужик с ножом роняет нож, взмахивает руками, валится на спину. Швейцар скалит зубы, будто в улыбке, отшатывается к стене, револьвер в его руке стреляет в воздух. Хватаю девицу Клавдию, которая стоит с открытым ртом, валю на пол, закрываю собой. В падении выдёргиваю из-под тужурки свой револьвер, выставляю руку, целюсь в стрелка.
Бах, бах! Бах!
Стреляю, чётко, как в тире. Прямо в корпус. Фигура человека, что пришёл вместе со Швейцаром, того, в полушубке и собачьем треухе, окутана коконом синего света. От моих выстрелов кокон вздрагивает, жадно глотает пули, покрывается разводами. Пули исчезают, а человеку хоть бы что.
Клавдия под моей рукой дёргается, хрипит горлом. Ноги её скребут по дощатому полу.
Стреляю ещё. Бесполезно.
Человек в полушубке опускает руку, снимает с револьвера собачий треух – он ему был вместо глушителя – и смотрит на меня.
Целюсь в него, но что толку? На нём амулет, сто процентов.
Вскакиваю на ноги, Клавдия бессильно откидывает голову. Вижу – мертва. Во лбу аккуратная дырка от пули.
Оглядываюсь. Все мертвы. Мужик с разбитой мордой лежит, нож отлетел под лавку, вместо глаза – кровавая дыра. Евсеич пытался убежать, пуля попала в бок, пробила печень, на боку багровое пятно, оно всё шире. Швейцар откатился к стене, лежит, будто спит. Револьвер его выпал из разжавшихся пальцев, валяется рядом на полу.
Девица Клавдия застыла на спине, лицо спокойное, во лбу дырка, а так – как живая.
Почему я ещё живой?
Человек в полушубке нагибается над Швейцаром, подбирает его револьвер, шагает к печке, отодвигает заслонку, суёт руку с револьвером внутрь. Раздаётся выстрел, сразу второй.
Человек вынимает руку с револьвером Швейцара из печки, кладёт его в ладонь хозяина, сжимает ему пальцы. Свой револьвер вкладывает в пальцы Клавдии.
Выпрямляется, оглядывает получившуюся картину, кивает. Говорит:
– Вот теперь хорошо.
Оборачивается, смотрит на меня. Он безоружен, но я почему-то понимаю, что драться с ним сейчас смысла нет. Амулет у него, большой мощности. И ничего сделать ему нельзя.
Почему же не свистят мои люди?
Человек как будто слышит мои мысли, отвечает:
– Ваши люди не придут, Дмитрий Александрович. Мы их устранили. Успокойтесь, всё уже кончено.
Да я же его знаю. Сейчас он в другой одежде, полушубок этот, под ним простая рубаха, штаны, старые сапоги… А лицо знакомое.
Он кивнул, усмехнулся:
– Здравствуйте, господин Найдёнов. Как говорится – мы странно встретились и странно разойдёмся.
Глава 31
Ну конечно я его помню. Блестящий офицер, весь в красивом мундире, пуговицы сверкают, плечи широкие, талия затянута – хоть на балах танцуй. Одно слово – красавчик. А тут мужик-мужиком, в полушубке овчинном… Чёрт возьми, это же офицер Митюша, которому я недавно в ресторане руку выкручивал! Они ещё там с двумя хмырями, один из которых весь в бриллиантовых запонках, а другой – сутенёр Генриетты, шампанское пили и кокаином занюхивали. В компании прекрасных девиц лёгкого поведения.
Сутенёра Николя я тогда хорошо угостил по морде, да и дружку его в бриллиантовых запонках тоже досталось. А Митюша потом с виноватым видом топтался, когда моя девушка умерла прямо там, у всех на глазах. Эх, Генриетта…
– Не имел чести быть представленным, – говорю.
А сам револьвер наготове держу. Мало ли что, вдруг амулет у Митюши всего на пять минут рассчитан. Вот и пригодится оружие. И вообще – какого чёрта он тут делает?!
– Вы удивлены, понимаю, – говорит офицер. – Я всё вам объясню, только давайте уходить отсюда. Выстрелы могли услышать.
Ну да, я же не через шапку стрелял. Наверняка было слышно с улицы.
– Вы никуда не пойдёте, – отвечаю. Держу под прицелом Митюшу, а сам к двери отхожу, чтобы ему выход перекрыть.
– Вы не понимаете…
– Я вижу здесь четыре трупа, – перебил я его. – Хотите на меня их повесить, господин офицер? Уж простите, не знаю вашего отчества.
– Дмитрий Андреевич! – бросил он. – Дайте пройти, господин Найдёнов. Я очень спешу.
И к двери прямиком. Я дверь загородил.
– Уберите револьвер, он не поможет! – рычит мой тёзка.
– А то что? Пристрелишь меня?
Он аж зубы оскалил, разозлился.
– Может, и пристрелю. Уйдите по-хорошему.
– Что же сразу не пристрелил? – говорю. – Где четыре трупа, там и пять.
А сам стою, выход загораживаю. Страшно, ещё как, но не отпущу я его сейчас. Единственная хорошая ниточка была, и ту гадёныш оборвал. Пристрелил Швейцара. А ведь он мой дружок был, хотя я его и не знаю. И Евсеич покойный на него показал. Ну, я так думаю. Нет, не отпущу.
Офицер Митюша – то есть Дмитрий Андреевич – набычился и прыгнул на меня. Плечом вперёд, будто дверь выламывает.
Я посторонился в последний момент. Да, мощный у него амулет. Боком задел, но так бортануло, чуть рёбра не треснули. Тут я его дверью и прихлопнул. Он пошатнулся, я табурет подхватил, и по спине его огрел со всей дури.
Как там в кино показывают, и в книжке пишут – пуля защитный кокон не пробивает, а ножом – пожалуйста? Нет, неправда это. Ножом не выходит. Зато табуретом можно за милую душу. Силу инерции ещё никто не отменял.
Шлёпнулся офицер Митюша животом на пол. Я ему ещё разок табуреткой приложил по хребту. Офицер дёрнулся, перевернулся, да как лягнёт меня в коленку. Я увернулся и за ногу его ухватил. То ли кокон здесь слабее был, то ли просела защита маленько, только взялся я за Митюшину щиколотку, дёрнул к себе. Дёрнул и вывернул. Точнее, попытался.
Кто-нибудь пробовал совать пальцы в розетку? Я как-то в детстве попробовал. С тех пор зарёкся. А тут ощущение, как будто обе руки в розетку засунул. По самые локти.
Кажется, я заорал. Пробило до самого позвоночника. Судорогой скрутило, дышать не могу, в глазах темно.
Потом кокон лопнул, как огромный мыльный пузырь. Вспыхнул синим огнём, как будто прямо перед лицом фейерверк подожгли, и лопнул, взорвался. Пламя прокатилось по коже жгучей ледяной волной, и раз – исчезло.
Проморгался я, смотрю – лежу на полу возле косяка, руками вцепился, как бульдог, в ногу офицера Митюши. В ушах затихает собственный крик.
Офицер валяется на спине, судя по виду, тоже кричал, может ещё погромче меня. Лицо изумлённое, будто инопланетян увидел впервые. И защитный кокон у него исчез, испарился.
Я револьвер достал, ткнул Митюше в лицо:
– Признавайся, зачем людей убил? Живо, пока не началось!
На улице и правда уже засвистели. Сейчас городовые с других участков прибегут, соберутся и в дом полезут. А тут куча трупов, лужи крови и парочка подозрительных личностей с оружием. Что с такими личностями сделают? Правильно, повяжут на месте. Это если повезёт, и живой останешься. И то, доказывай потом, что ты мимо проходил…
Офицер выдохнул через зубы со свистом. Понял, что не отвяжется от меня.
– Так и быть! Господин Найдёнов, вы кажетесь мне честным человеком. Вы ставите честь выше чинов и денег.
Гляди-ка, а Митюша не так уж прост. Я ему руки-ноги выкручивал, а он ничего, не обиделся.
– И что? – говорю.
– Такие люди нужны всегда. Я прислан сюда из столицы с поручением разобраться. Здесь происходят странные вещи, а от губернских властей толку мало. Замалчивают, хитрецы, боятся за свои места. Поэтому я здесь, так сказать, инкогнито.
Ух ты, инкогнито. Прямиком из столицы. К нам едет ревизор, спасайся кто может.
– И что, господин инкогнито, вам дали право стрелять в людей?
– Да! – офицер резко выдернул ногу из моих пальцев, встал, оправил полушубок. – Если понадобится, я имею полномочия применить оружие. Вы кажетесь мне порядочным человеком, Дмитрий Александрович. Давайте так – сейчас я уйду, и вы не будете мне препятствовать. Это в ваших интересах.
Он прислушался, я тоже. Свистели уже совсем рядом. Офицер быстро сказал:
– Если сможете, приходите завтра вечером в трактир «Сивая лошадь». Я буду ждать.
После этого нырнул в дверь, легко простучал сапогами по крыльцу и всё – пропал.
А я вытащил из потайного кармашка полицейский значок и стал ждать набега городовых.
***
Городовых я дождался очень скоро. Сперва, да сгоряча меня повязать хотели. Но опомнились, разглядели значок, а один городовой, усатый дядя, меня узнал и личность мою подтвердил.
Я даже покомандовать успел, пока мы в потайной каморке ковырялись. Нашли кучу всяких вещей, которые нужны, чтобы бомбы делать. Там за платьями и всякой другой одеждой у Клавдии прямо настоящая лаборатория была устроена.
Потом труповозка подкатила, не машина, конечно, а фургон на конной тяге с красным крестом. Тела народовольцев убитых подобрали, на носилки сложили и в фургон отнесли.
А потом прикатил вихрем на пролётке мой начальник Бургачёв, и вся малина закончилась. Налетели полицейские, пристав стал распоряжаться, а Бургачёв отвёл меня в сторонку и сказал:
– Вы, Найдёнов, почему не там, где быть должны?
Хотел я ответить, но он не дал. Перебил:
– Ступайте немедленно к себе домой, господин Найдёнов. Вы ведь сняли комнату у вдовы Сидорова? Сидите там, и не выходите, пока я не пришлю человека со специальным распоряжением. Вы отправляетесь под домашний арест.
– За что? – спрашиваю.
– За невыполнение прямого приказа! – рявкнул Бургачёв. Сам весь красный, лицо пятнами пошло от злости. – Меня не волнует, что вы тут квартирку раскопали. Мы следили за ней давно, а вы, вы, Найдёнов, всё испортили! Ступайте, и не являйтесь мне на глаза без особого разрешения! Вам ясно?
– Так точно, ясно.
Ну а что тут сказать? Против ветра не плюнешь.
***
На квартиру вдовы Степаныча я пришёл как зомби. Хозяйка – Зинаида, только на меня глянула, сразу рюмочку водки на маленьком подносе принесла, с куском чёрного хлеба и огурчиком. Как говорится – то, что доктор прописал.
Я молча выпил, закусил, и на кровать завалился.
Попугай Микки дожидался меня в уголке, в большой клетке. Клетку я ему купил для виду. Чтобы разные людишки любопытные к птице руки не совали. Дверцу Микки научился открывать с одного пинка, но людям это знать не обязательно.
Попугай меня увидел, из клетки вылез, перепорхнул поближе, уселся на спинку кровати, прямо над головой. Сел, когтями вцепился, нахохлился и голову в перья втянул. Глазами круглым из перьев на меня поблёскивает – переживает. А я начал думать, как теперь быть. Думал, думал, и сам не заметил, как заснул.
Но и во сне покоя мне не было.
Снилось мне, что я в блестящем мундире – затянут как в корсет, на плечах эполеты, всякие висюльки-аксельбанты, шпоры звенят, сапоги блестят как зеркало. Мундир вроде генеральский, на груди ордена, на шее лента. И на поводке у меня огромная пантера. Это типа мой котик Талисман так вырос.
Но радости от мундира почему-то нет. Передо мной тянутся дворцовые залы, бесконечно переходят одна в другую, все в колоннах, люстрах и зеркалах. Паркет гладкий, и я по нему иду. Кругом люди – дамы в роскошных платьях, чиновники во фраках и военные в парадных мундирах. Иду, впереди пантера Талисман, и все передо мной расступаются. Один человек не отошёл, котик мой его лапой шмяк – и человек исчез. Все молчат, тишина, только шаги по паркету. И так страшно от этого, аж мороз по коже.
Вижу – впереди, в конце зала, трон стоит. Простой, никаких железок, мечей и всякой арматуры не торчит из него. Просто суровое каменное кресло. В кресле – то есть на троне – сидит человек. Лица не разглядеть, но чем ближе я подхожу, тем страшнее. Ледяным холодом от трона тянет. С каждым шагом всё холоднее, жуть давит горло, а остановиться не могу. Талисман тянет вперёд, ноги сами идут. Хотел я закричать – и проснулся.
Слышу, за дверью кто-то разговаривает. Голос подпрапорщика Кошкина. Подпрапорщик что-то говорит, женский голос отвечает. Голос не Зинаиды, молодой, звонкий.
Потом дверь скрипнула, раздались шаги, каркнул попугай Микки, а Кошкин сказал:
– Вставайте, ваше благородие. Я должен взять вас под арест.
