Текст книги "Стажёр (СИ)"

Автор книги: Натан Темень

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 20

Шагнули мы к постели, где наш гоб лежал. Девушка взяла меня за руку. Другую протянула и над раной ладонью вниз опустила.

Рана к тому времени совсем страшной стала – сама ранка узкая, небольшая – зато вокруг синева чернильная разливается, и не простая, а узором в виде щупалец. Будто чёрный осьминог на теле распластался, в кожу впился и лежит. Сразу видно – магия.

Тут собачонка мелкая как давай гавкать. До этого смирно лежала, а тут как с ума сошла, крутится, лает, на кровать норовит заскочить.

– Пардон, – говорю, – один момент!

Собачонку подхватил под мохнатое пузо, к себе прижал и рявкнул:

– Цыц! Сожру, кости выплюну!!

Она аж задрожала мелко. Притихла, глазёнки выпучила, трясётся. Вот так-то лучше.

А девушка глаза прикрыла, сосредоточилась и стала говорить что-то. Сначала тихо, нараспев, потом погромче и побыстрее. Ладонью водит над ранкой, пальцами пошевеливает и говорит без остановки. Уже скороговоркой пошла, слова в одно сливаются, а голос по всей комнате раздаётся и в ушах у меня будто барабаном стучит.

Я вдруг понял, что руку свою не чувствую – за которую девушка меня держит. То есть отдельно не чувствую, как свою. До плеча левой руки – я, Димка Найдёнов, а ниже – что-то общее, не моё и не её. Одно целое.

И расцепиться нет никакой возможности. Как разделить то, что едино?

Тут девушка выкрикнула одно заковыристое слово – как только сумела произнести. В ушах у меня зазвенело, голова закружилась, а печать на спине отозвалась вспышкой ледяного огня. Вспыхнула, и лавиной прокатилась по руке – вниз от плеча к локтю и дальше к пальцам, что сцепились с пальцами девушки. Туда, где мы стали одно.

Смотрю – по ладони девушки-гоблина, что она над раной держит, мелкие искры пробегают, а сами пальцы прозрачными сделались, и сквозь них постель видно. Гоблина нашего видно, что на постели лежит. И в самом центре ладони – как в прицеле – ранка.

Сквозь руку ранка кажется чёрной, как разрез в темноту. И в темноте этой что-то шевелится и булькает чернильной жижей. Жижа эта из раны выходит горячей волной – на вид как чернильная лава – и кверху поднимается. Так потихоньку вся поднялась, собралась в чёрный шар и под ладонью повисла.

А девушка-гоблин ладонь резко опустила – и как муху поймала этот шар. Сказала слово и сжала пальцы.

Чернота исчезла. Сразу, вдруг – была и нет её. А моя ладонь стала моей ладонью, и руку сразу отпустило.

Девушка пальцы разжала, покачалась немного, за голову схватилась и села прямо на пол.

Я к ней бросился, по щекам её похлопал, приподнял – а она бледная как стенка.

Схватил я с комода графин с вишнёвой настойкой и девчонку напоил прямо из горлышка.

Она закашлялась, заморгала, посмотрела на меня и спрашивает:

– Как он? Живой?

Я приподнялся, посмотрел.

Вижу, гоблин наш лежит в той же позе, но дышит ровно, кожа позеленела – а до того синюшная была – и рана совсем другая стала. Разрез посветлел, сморщился, края у него стянуло, и опухоль спала. А чернота с завитушками исчезла совсем. Будто не было её.

– Живой, – говорю. – Дышит.

Девушка вздохнула, говорит еле слышно:

– Получилось…

Взяла у меня из рук графин и давай хлебать. В три глотка ополовинила.

Дух перевела, губы отёрла и меня спрашивает:

– Как вы? Не плохо вам?

– Нет, – отвечаю. – Всё в порядке.

А мне и правда хорошо. Так хорошо, будто не лечили мы, а в постели кувыркались – до изнеможения. Хочется петь, кричать и делать глупости. А ещё жрать хочется – сил нет.

Собачонка на кровать к нашему больному вскочила и давай рану обнюхивать. Нюхает и рычит.

Тут девушка на себя взглянула, ойкнула – платье на ней всё помялось, шапочка и вовсе на одном ухе висит – и на кухню бросилась. Себя в порядок приводить.

Наш орг встрепенулся, голос подал. Он до этого всё время, пока мы больным занимались, в уголке сидел. Прикинулся ещё одним креслом и даже не дышал, похоже.

– Господин Дмитрий, живой наш гоб? Али помер?

– Живой, – отвечаю, а сам подскочил к орку, за плечи схватил – ничего себе плечищи! – и смеюсь, как дурак: – Живой наш гоб! Радуйся!

Орк обрадовался. Вскочил, на гоблина посмотрел и на коленки бухнулся. Ноги мне обнял, и давай голосить:

– Спасибо, спасибо, господин! Вы не то, что господин Альфрид! Он гоба убить хотел, а вы не дали! Я с вами теперь!

Разошёлся, на коленках стоит и вставать отказывается.

– Ну хватит, – говорю, – хва…

За моей спиной щёлкнул дверной замок. Вскрикнула Верочка.

Я обернулся. Смотрю – дверь открыта, у порога моя девушка стоит, и глаза у ней как блюдца. Стоит, молча рот разевает, а сказать не может ничего.

В это время из кухни девушка-гоблин выскочила, шапочку эдак кокетливо на себе поправляет и говорит:

– Я тут умылась у вас, Дмитрий Александрович. Ну, пора мне, утро давно…

Увидела Верочку мою, ойкнула и замолчала. Стоят, смотрят друг на дружку, молчат. А я и дёрнуться боюсь – как бы с двух сторон не прилетело.

Потом гоблинша сказала:

– Ну, я пойду. Всего доброго.

Саквояж подхватила свой – и за дверь.

Орк мои коленки отпустил, в уголок метнулся и снова креслом прикинулся.

– Вера Афанасьевна, – говорю. – Это не то, что вы подумали…

Тут Верочка моя в себя пришла:

– Дмитрий Александрович… Я знала, что вы интересный… Но не настолько же!

– Я всё объясню…

– Да уж пожалуйста. Кто эта девушка? Она у вас ночевала?

Ёлки зелёные! Конечно, ночевала. Всю ночь провела, у постели – со мной вместе. За руку держались, даже слияние произвели… магическое. И что сказать теперь?

Выручила меня собачка. Вот уж от кого не ожидал – от мелочи пушистой. Подскочила собачонка к Верочке, в ноги ей носом уткнулась, повизгивает жалобно. В смысле: забери меня отсюда, от этих злых людей, памагитя!

– Ой, что это? – девушка псину на руки подхватила, давай наглаживать. – Откуда такая прелесть?

– Да вот, – отвечаю, – потерялась. Я к вам шёл, прибилась по дороге. Давайте на кухню пройдём, я всё расскажу в подробностях.

А сам вход в спальню загораживаю, чтобы она гоба на постели не увидала.

Но не сумел. Повернулась Верочка, чтоб на кухню идти, я посторонился неловко, и… Еле подхватить успел. Раз, и в обморок.

Отнёс я подружку свою на кухню, притащил остатки вишнёвой наливки в графинчике – во как пригодилась! – и налил ей немножко. Только губы смочил, но помогло.

Отдышалась Верочка, посмотрела на меня, руку на грудь положила, спрашивает:

– Скажите, Дмитрий Александрович, а под кроватью у вас никого не спрятано?

– Нет, – говорю. – Это всё. Больше никого нет.

И давай ей плести, что нашёл себе слуг – для личной надобности и респекту, а когда поздно домой возвращался, нарвался на местных гопников. Слуга мой под нож подставился вместо меня – и вот…

Но Верочка этот бред слушать не стала. Перебила меня, говорит:

– Ох, а я вам дурные вести принесла.

Покопалась она в ридикюле (это дамская сумочка такая, крохотная), достала оттуда свёрнутый газетный лист, мне протянула.

Разворачиваю, а он свежий, аж краской типографской пачкается. Сразу фотография в глаза бросилась, чёрно-белая, нечёткая, но на ней хорошо видно знакомый особняк, где мы только вчера вечером дело провернули. И заголовок крупными буквами: "КРОВАВАЯ ТАЙНА!"

Ниже шрифтом помельче: "Ужасное происшествие в особняке купца Пафнутьева! Кровавое злодейство!"

Читаю, а там расписано, что найдена окровавленная дама на полу гостиной (это они наврали, не гостиная то была), вся раздетая (тоже наврали, Альфрид её раздеть не успел). Что у дамы пропали ценные украшения, помяты одежда и честь, а также задеты нежные чувства. Имя дамы не называют, но намекают, что весьма достойная женщина, не из последних жителей нашего города.

При даме обнаружен слуга, тоже побитый. Здесь корреспондент упомянул, что слуга тот непростой, а специально обученный инород, для защиты хозяйкиной чести приставленный. Что слуга тот ничего не помнит, кто нападал, не знает, а знает только, что сделал для спасения хозяйки всё возможное, и жизни своей не щадил. Но полиция ему не очень-то верит.

И ещё написали, что была у пострадавшей дамы собачка мелкой породы, пушистая, цвета белого. Кто эту собачку найдёт, тому будет вознаграждение и всяческая благодарность…

Опустил я газетный лист. Это ж надо, какая скорость. Они там небось в типографии не спали, не ели – газету пекли, а журналист так по бумаге строчил, что аж дымилась.

И когда только успели? Вот пресса работает…

А Верочка говорит:

– Мне эту газету ваш знакомый дал. На улице меня встретил, сказал, чтобы вы домой к себе не ходили.

– Какой знакомый? – спрашиваю.

– Сказал, друг ваш. Говорит, ждут вас на квартире, не ходите туда. Езжайте, говорит, лучше на рыбалку. Сказал, вы поймёте. Странный такой…

– Как он выглядел? – говорю, а сам снова газету разглядываю.

Это который час уже? Сколько мы с девушкой-гоблином магией занимались? Не заметил, как время прошло.

– Не разобрала я. Он быстро так подошёл, листок сунул мне в руки, а сам в шапке надвинутой и воротник поднят. Но кажется мне, видела я его где-то. Не вспомню только, где.

А я подумал, что Альрфида она один раз точно видела, хотя и в темноте. Тогда, на квартире. Он у двери стоял, но разглядеть можно было.

Сижу, газету в руках кручу, думаю.

– Куда вы пойдёте теперь? – Верочка на руки собачку взяла опять, гладит. – Что делать будете?

Смотрю я на собачку и думаю. В голове пустота, только одна мысль бьётся: "езжай на рыбалку… на рыбалку"… Нет, домой точно нельзя. Если люди Рыбака нас вычислили, туда лучше не соваться.

– Не знаю, что за беда у вас, – вдруг сказала Верочка. Ладошку мне на руку положила, в глаза посмотрела и говорит: – Знаю, что человек вы хороший. Моему хозяину работник нужен. Деньги неплохие, и жильё за городом. Хотите, я про вас скажу?

– А он возьмёт?

– Господин Филинов сами давеча говорили – охрана ему нужна крепкая. Говорит, под окнами убийцы бродят, того гляди жизни лишат. Хочу, говорит, чтобы работник дело своё знал – чтоб отставной полицейский или военный, да в доме жил постоянно. Вы же в полиции служили. И домой вам сейчас нельзя…

Подумал я ещё. Ничего себе идейка. Очень даже ничего.

– Чего же тянуть-то, – говорю. – Поехали. Только слуг своих поудобней устрою, и поедем. Если хозяину охрана нужна – будет ему охрана.

Глава 21

– Мне доложили, ты просишь работы.

Богатенький господин Филинов подышал на перстень, потёр о халат. Полюбовался камнем и изволил взглянуть на меня.

В этом кабинете не так давно мы с Бургачёвым опрашивали свидетелей. Этого же господина и опрашивали, вместе с его женой, слугами и служанками. И нам отвечали. Потому что были мы представители законной власти.

Сейчас и кабинет, и кресло были те же самые, и даже халат похожий. Только смотрел господин Филинов на меня теперь совсем по-другому. Не так, совсем не так смотрел.

Развалился в кресле, а я стою перед ним, как школьник в кабинете у директора.

– Не прошу, – говорю. – Интересуюсь конъюнктурой рабочего рынка.

Он аж рот приоткрыл. Ну а что, Димка Воронков не с дерева слез. Тоже может пальцы гнуть не хуже прочих.

Лицо у Филинова сразу попроще стало. Побарабанил он пальцами по столу, спрашивает:

– Конъюнктурой, значит, интересуетесь, господин бывший сыскарь? С какой целью, позвольте узнать? Уж не места ли ищете?

– Место бы мне не помешало, – отвечаю. – Скрывать нечего. Будущему боссу – как врачу, всю правду.

Смотрю, заинтересовался господин Филинов, в кресле поёрзал, кулаком щёку подпёр, на меня смотрит.

– Кто тебе сказал, что я ищу работников?

– Какой же это секрет, – я плечами пожал. – Если бы не знал, не стоял бы здесь.

Пожевал он губами, возражать не стал. Ясное дело, знает он всё – и про то, что Верочка моя подружка, и что уволили меня с треском. По лицу не скажешь, но тут и так понятно – к гадалке не ходи.

– Так ты вслед за своей девкой сюда пришёл? – говорит, а сам улыбку включил, как бы с намёком: "Давай, не стесняйся, все свои. Уж мне-то можно рассказать!"

Я в ловушку не попался, ответил с достоинством:

– Я информацию получил – полезную. А за женщиной что ходить, пусть она за мной бегает.

Притих он в своём кресле, и видно, как шестерёнки у него в голове крутятся – размышляет.

– А почему ко мне? Или не берёт больше никто?

– Берут, отчего же. Вон какие дела в нашем городе творятся, слышали наверное. Охрана нынче всем нужна. Но к вам первому пошёл, потому что вы самый умный здесь.

Это я рисковал, конечно. Вдруг толстая лесть ему поперёк организма встанет. Но кто не рискует, тому шампанского не видать.

Смотрю – слушает внимательно, не возражает. Я дальше несу:

– Может, есть здесь люди и побогаче. Но слухи ходят, что у вас всё по уму да по науке. Что вы фабрику хотите построить, дать людям работу. Чтоб не в земле ковырялись за копейки, а за станком стояли. Что хотите грамоте учить работников своих…

Я даже договорить не успел – подскочил в кресле господин Филинов, глаза у него загорелись. Хлопнул рукой по столу, аж чернильница подпрыгнула:

– Да! Фабрика! Станки! Правильно говоришь, как тебя там! Я за прогресс, чтоб подлые людишки к делу были приставлены. Чтоб пользу приносили. А мне палки в колёса…

Надулся он при этих словах, замолчал. Лицо сморщил, сидит, за щеку схватился, будто зубы заныли – все разом.

Ага. Заглотил крючок господин меценат, до самых кишок достало.

Махнул он рукой – брильянты в перстне сверкнули, и сказал:

– Ладно. Донесли мне, что выперли тебя со службы. За драку с поножовщиной, за потерю чести мундирной. Мне на это плевать. С каждым случиться может. Все по молодости чудили.

Ухмыльнулся он чему-то своему, поскрёб пальцем бровь.

– Ты мне понравился. Вижу, мозги есть у тебя, не дурак, как другие. Опять же, в университете обучался, образование имеешь.

Взял он со стола колокольчик, позвонил. Сам в бумаги уткнулся – вроде как закончил со мной.

– Сейчас пойдёшь с управляющим, он тебя на место определит. Об оплате с ним тоже договоришься. Главный по охране у меня капитан Корякин. В подчинении у него будешь. Если понравишься ему – жалованье прибавлю. Ну, иди, иди.

– Пойду, конечно, – отвечаю. – Но жалованье надо обсудить сейчас.

Он голову поднял от бумаг, глаза выкатил. Не ожидал такого.

Я ему слова не дал сказать, а то он уже рот открыл, и не для того, чтобы мне зарплату прибавить.

– Согласие, – говорю, – есть продукт непротивления сторон. А я своего согласия пока не давал. Сколько управляющий ваш положит того жалованья, не знаю. Зато знаю, что всегда сперва надо цену билета узнать, а потом на карусель влезать.

Смотрю, господин Филинов багроветь начал, хочет сказать что-то, но пока не получается.

– Мне десять рублей в неделю с жильём, столом и одеждой предлагали. Догадайтесь, у кого. Но я сказал – подумаю. Ежели у вас столько же будет, лучше здесь. Почему, я сказал уже. Вы дела с умом ведёте, с понятием. У вас и работать в радость и… и честь.

Засунул он палец за воротник рубашки, выдохнул раз, другой, успокоился, не такой красный стал.

Повертел головой, говорит:

– Тебя бы в шуты брать, а не в охрану, ваше бывшее благородие. Но я от своего слова не отказываюсь. Будет тебе десять рублей со столом и прочим. Но и ты смотри – не зарывайся. Если что – жалеть не стану. Всё – пошёл.

Вижу, теперь уже точно всё. Шутки кончились. У дверей уже управляющий переминается, покашливает.

– Звали, ваша милость? – спрашивает.

– Звал. Бери вот этого… господина и на место поставь. Прими, пригляди, устрой. Чтоб всё честь по чести.

А сам усмехается – легонько так.

Не понравился мне его смех, но поздняк метаться – пришёл, увидел, место получил.

Вышел я, дверь притворил со всем почтением – нельзя босса до крайности доводить, надо меру знать – и пошёл с управляющим. Вступать в новую должность.

Управляющий – солидный мужчина с бакенбардами вразлёт – спросил:

– Как называть вас, юноша? Какого роду-племени будете? Документики ещё желательно ваши получить, для порядку-с.

– Дмитрий Александрович меня зовут, – отвечаю с достоинством. – Фамилия Найдёнов. Документы пожалуйте, вот.

Подал ему бумаги, он взял – всё чинно, прилично. Если бы знал этот солидный дяденька, как мне извернуться пришлось, чтобы добыть свои бумаги из квартиры, за которой следят лихие ребята, он бы прослезился. Или нет.

Целый час дяденька с бакенбардами водил меня по особняку, как по музею – экскурсовод.

Пояснял про технику безопасности. Это можно, то нельзя, так ходи, сюда не ходи – прямо ходячая инструкция. Его послушать – так ничего нельзя. Только ходи с почтением, и внимай указаниям господина и управляющего его – вот этого.

Через час времени, что я провёл, слушая почтенного управляющего, дошли мы до непосредственного моего начальника.

Есть такая комната, в ней все слуги собираются. Людская – или как её там– называется. Сидят, общаются, баклуши бьют со всем усердием.

Вошли мы, все сразу замолчали. Смотрят на меня. Девушки сидят, одна женщина под сорок – полная, румяная, парень – сразу видно, что из лакеев. И мужик – хорошо за тридцатник, росту небольшого, но крепкий, плечи широкие, волосы сединой побиты неравномерно. Бывает так, что седина лезет клочками, будто над человеком малярной кистью махнули. Вот и он такой.

Мужик этот при виде нас встал, шагнул вперёд, в руках трубка курительная дымится, рукава белой рубашки засучены.

– Вот, привёл вам нового работника, – говорит управляющий. – Под ваше начальство, Матвей Прокофьевич. Прошу любить и жаловать.

Развернулся и ушёл, неторопливо так.

А я с ними остался.

Глава 22

Все на меня смотрят, молчат. Даже девушки притихли, как будто ждут чего. А мужик седоватый, которого Матвеем Прокофьевичем назвали, дождался пока управляющий ушёл, и сказал мне:

– Новичок? Раздевайся!

Это что у них – всех новеньких так принимают? Ладно, хотите пошутить – получите.

Я спорить не стал, штаны принялся снимать. Девушки покраснели, захихикали, ладошками рты прикрыли, а сами давятся от смеха.

Парнишка-лакей рот разинул, глаза распахнул – ждёт потехи. А Матвей Прокофьевич так черенок от трубки прикусил, что аж захрустело. Не ждал, как видно, такого поворота.

Стянул я штаны, за подштанники взялся. Едва приспустил – самую чуточку, как начальник мой новый трубку изо рта выдернул, гавкнул:

– Срам заголять команды не было!

– Так вы сами сказали – раздевайся, – говорю. Спокойно так, и тоже глаза выкатываю – от усердия.

Тут женщина голос подала. Сама сидит, вяжет, быстро-быстро, спицы так и мелькают.

– Да что же вы, Матвей Прокопьич, юношу защемляете? Хочется ему портки снять, так пускай снимает…

Тут девчонки совсем друг на дружку повалились, икают от смеха, ногами дрыгают.

Начальник мой побледнел слегка, вокруг рта складки посинели, – точно как Альфрид, когда злится.

– Я сказал: рубаху долой! Впервой, что ли?

– А-а, – говорю. – Теперь ясно.

Штаны натянул, разделся до пояса.

Девчонки, смотрю, хихикать перестали, стали меня разглядывать, аж глазки заблестели от любопытства.

Женщина тоже вязанье своё опустила и ко мне повернулась. Оглядела внимательно, кивнула и говорит:

– Ладненький какой. Так бы и съела.

Начальник мой скомандовал, как злобный сержант в кино:

– Кру-угом!

Повернулся я – как положено, на каблуке, ногой притопнул.

Парнишка-лакей за моей спиной ахнул. Девчонки засопели, зашептались. Женщина вздохнула.

Это они печать увидели у меня на левой лопатке. Синюю круглую печать, поставленную самим старшим эльвом. Знак – осторожно, чувак может кусаться и колдовать. Или не может, но всё равно в сильнейшем подозрении.

Матвей опять гаркнул:

– Кру-угом!

Сунул трубку в рот, поскрипел зубами, сказал:

– Одевайся.

Дождался, пока я оденусь, подхватил с лавки полушубок, скомандовал:

– За мной.

И в дверь. Я за ним.

Вышли мы во двор. Подышал начальник сквозь зубы, сказал:

– Что, эльвийская морда, человеком прикинулся? Думал, не узнаю?

– Сам ты морда, – говорю. – Я человек. Спроси у своего хозяина. Бумаги у него.

Повернулся он – так быстро, я едва заметил. Хрясь мне в зубы с разворота.

То есть хотел хряснуть. Мне уже одного синяка на всё лицо хватило, еле сойти успел.

Увернулся я, отскочил. Матвей за мной. Раз-два, апперкот. Мимо. Я уворачиваюсь, говорю:

– Слышь, капитан, остынь, а? Ты ошибся, я погорячился, чего нам делить-то? Давай мириться!

Матвей после слов моих ещё злее стал, зарычал, подпрыгнул и ногой мне двинул. Не вышло – только хуже себе сделал.

Я его за ногу поймал, крутанул легонько и уложил капитана возле крыльца.

Шлёпнулся он, головой повертел в обалдении, меня увидел – подскочил.

Я ему:

– Начальник, не доводи до греха! Остынь!

Ох, думаю, добром не кончится это дело. Решил – пусть только сунется, уложу. Если сам не нарвусь – Матвей мужик резкий.

Тут сверху в ладоши захлопали. И голос хозяйский:

– Ну будет, Матвей Прокофьевич, будет! Молодцы, повеселили.

А это хозяин, господин Филинов, на балкон выйти изволил. Стоит в халате, видом любуется. В ладоши похлопал, лениво так, кивнул капитану и назад – в кабинет к себе ушёл.

Матвей сплюнул на снег, сказал:

– Напугался, салажонок? Не бойся, это шутка была. Проверить тебя хотел.

Я улыбнулся, кивнул – типа, понял, не в обиде. А сам смотрю – глаза у начальника моего злющие до крайности. Не смешно ему вообще ни разу. Волком смотрит капитан.

То ли он эльвов ненавидит со страшной силой, то ли ещё что. Но я понял – добра от нового начальника не жди.

* * *

«Тысяча двести двадцать четыре… Тысяча двести двадцать пять… Тысяча двести двадцать шесть… Каретный сарай. Тысяча двести сорок, поворот… Тысяча…»

Сколько я накрутил шагов вокруг особняка нового хозяина, пока считать не начал, трудно сказать.

Дом только с фасада кажется пафосной штучкой, позади него всё как положено: и конюшня, и каретный сарай, и домик для прислуги. Всё небольшое, аккуратное, но оно есть – куда без этого. Подземных гаражей тут пока не придумали, а лошадь держать в подвале или, скажем, на верхнем этаже – такое себе занятие.

Новый начальник – Матвей Прокофьевич, помахавшись со мной, маленько успокоился и дал указание обойти территорию. Всё осмотреть, проверить, изучить. Чтоб потом с закрытыми глазами, даже в самой полной темноте и на ощупь не перепутать.

Как он сказал: "Глаза повыбьют, а чтоб всё одно видел!" И до темноты велел не возвращаться.

Ладно. Он начальник – я дурак. Буду я начальник – он станет дурак. Но до этого дожить надо.

Совсем стемнело. Ткнулся я лбом в угол конюшни (двадцать пять шагов на север, поворот на девяносто градусов, ещё тридцать семь шагов), постоял немного. Хватит. Пора на боковую. Мне эти сараи и нужники теперь в кошмарах будут сниться.

Место для ночёвки мне отвели в господском доме. Управляющий во время экскурсии растолковал, что обычная шелупонь в домике отдельном живёт. Есть ещё домишко для орков и гобов – они тоже здесь имеются, на конюшне и для тяжёлых работ. Живут отдельно от людей, совсем с краю. Ну а те слуги, что рангом повыше – те к хозяевам поближе. Личный слуга, доверенная служанка и личный охранник.

До личного охранника я пока не дотянул, нет мне ещё полного доверия. Но с простым народом надо дистанцию держать, ибо охранник – лицо особо доверенное и к хозяйским делам допуск имеет.

Короче, опять я стажёром стал. Только теперь у частного лица.

Добрался до своей каморки – она на первом этаже оказалась, под лестницей – и спать завалился.

Проснулся резко – шум какой-то. Совсем рядом. А мне муть снилась всякая, про мою Верочку – что она, вся такая красивая в передничке горничной, пыль с рояля сметает. А господин Филинов её ухватил и лапает… по всякому. Подскочил я на лавке, со сна так и подумал, что Верочка кричит.

Выскочил из каморки своей – мама дорогая!

Нет, это не Верочка с хозяином. Большое, мохнатое, страшное. Прёт на меня, ревёт так, что стены дрожат.

Честно, я едва в подштанники не наложил от испуга. Медведь. Здоровый такой, косматый, глаза горят, рычит страшно. А у его ног женщина съёжилась, руками голову закрыла и визжит так, что медвежий рык заглушает.

Если бы я до этого не видел, как наш гоб в собаку перекидывается, точно бы обосрался. Но если другой человек от испуга столбом стоит, мама выговорить не может, то я только злее делаюсь.

Вот и сейчас – смотрю, а медведь-то не настоящий! По шерсти искры синие прыгают, вроде блох, но не блохи, а вроде тех, когда мы с гоблиншей колдовали. Лечили друга моего. У неё тогда ладонь прозрачная стала, и синие искорки так же прыгали.

Магия! Не зверь это, а мираж, иллюзия. Обман.

Пригляделся, вижу – медведь немножко просвечивает, и сквозь шкуру мохнатую виден силуэт вроде человеческого. Только плечи очень уж широкие, шея короткая, и голова как чугунок. Орг, вот кто это!

А медведь поддельный меня увидел, на дыбы поднялся, лапы растопырил, пасть разинул – вот-вот сожрёт. Пасть огромная, глаза как фары, жуть жуткая. Хоть и мираж, а страшно до дрожи.

Ну, я портки подтянул, шагнул к нему. Он ревёт, ко мне лапы тянет, когтищи растопырил, а я руку в пасть разинутую сунул и за язык его ухватил.

Это со стороны кажется, что за язык. Пальцы схватили нос орочий, что внутри призрачной головы медвежьей прятался. Ухватил я орка за нос и давай крутить. "Сделать сливу" – называется.

Попытался он вырваться, а я держу крепко. Ещё для верности шагнул вплотную и за ухо другой рукой цапнул.

Ну орг не стерпел, обхватил меня и давай дубасить, по спине и по плечам. Со стороны, наверно, зрелище что надо: чувак в одних подштанниках медведю голыми руками пасть рвёт. А я прижал орга к стенке и шепчу, тихо, чтобы только он слышал:

– Ты на кого хвост пружинишь, желтопузый? Старшую кровь не признал?

Это я наудачу бросил: вспомнил, как наши гоб с оргом Альфрида боялись и уважали. Да ещё в учебнике, что я пигалице подарил, об этом намекали. Что прибыли орги и гобы вслед за эльвами, и были они их ниже – как слуги или вассалы.

Сработало. Орг как услышал, что я сказал, затрясся весь, колотить меня перестал. А иллюзия пропала.

Косматая шкура на клочки распалась, в воздухе растаяла, как дым. Лапы, когти, морда огромная с горящими глазами – всё исчезло, только орг остался. Один из слуг, что живут в отдельном домике во дворе, сразу видно.

Отпустил я его.

Женщина, что на полу у лап фальшивого медведя дурью кричала, руки от лица отвела, улыбается. А это одна из девушек-служанок оказалась. В одной ночнушке, ноги голые, коса растрёпана, рот до ушей. Смешно ей.

Смотрю – а за медведем вся компания собралась. Тут и лакеи, и служанки, и даже господин Филинов. Но тот на лестнице стоит, за перилами, вроде нет его. Но тоже ржёт как конь.

Отряхнул я руки, говорю:

– Весело тут у вас. В следующий раз двух медведей приводите. Или трёх.

Фыркнул господин Филинов, развернулся и вверх по лестнице ушёл – досыпать.

Девчонки хихикают, друг дружке шепчут что-то и на меня зыркают.

Матвей Прокофьевич стоит в сторонке, и взгляд у него хуже чем у недавнего медведя. Потому что медведь тот ненастоящий. А в глазах у начальника смерть моя – самая реальная.