Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"
Автор книги: Наталья Соколина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
– Всё плохо ещё и потому, что Лукьянов не может рассказать, что это не дрессированный волк, а человек. Спасать его там некому. Пока что Олега положили в бокс армейского госпиталя, подключили капельницы, но требуется срочная операция. Я потребовал от Лукьянова выслать вертолёт за нашими врачами. Он делает, что может, но у его Управления нет денег на то, чтобы гонять туда-сюда вертушку. Поэтому я уже переговорил с Советом Стаи. Мы оплатим все расходы. Сейчас вот Карен доложил, что они с Германом собрали всё необходимое и готовы к вылету. Лукьянов сказал, что перевозить Олега сейчас нельзя, а Карен…он говорит, что оперировать надо бы человека, а не волка. Но ведь в госпитале кругом ничего не подозревающие люди! Как им объяснить исчезновение волка и появление тяжелораненого человека? Кроме того, медицинское начальство недовольно таким вниманием к зверю. – Вожак замолчал, погружённый в тягостные мысли. Аллочка тихо спросила:
– Айк, ты же его не бросишь? Ты тоже полетишь вместе с врачами?
Тот поднял голову: – Алла, мы не собираемся бросать Олега и сделаем всё возможное и невозможное, чтобы его спасти. Врачам будет некогда расхлёбывать бюрократические заморочки, даже и с помощью Лукьянова. Поэтому да, я тоже лечу в Иркутск.
Опять телефонный звонок прервал его. Генерал Лукьянов сообщал, что вертолёт вылетел в Междуреченск. Айк встал:
– Извините меня, но мне нужно идти. Соня, ты поможешь мне собраться?
Аллочка тяжело поднялась на ноги, вытерла слёзы тыльной стороной руки, решительно сказала: – я вас провожу. Куда вертолёт прилетит?
– Он сядет на площади у больницы. Она небольшая, но лётчики должны быть опытные.
– Айк, а…мне нельзя с вами лететь? Я не буду мешать, вы меня и не заметите! – Аллочка умоляюще смотрела на вожака. Родители Олега тоже затаили дыхание, но тот покачал головой:
– нет, Алла, ты всё равно будешь мешать. Понимаешь, к Олегу тебя не пустят, и что ты будешь делать? День и ночь сидеть под окнами госпиталя? А здесь у тебя дети. Не нужно, не проси. Я буду звонить. – Он спешно вышел из дома. Софья задержалась:
– Ал, ты не ходи пока к больнице, я за тобой заеду. Сейчас мне надо собрать Айка, а потом мы с тобой отправимся их провожать.
***
Лётчики и впрямь оказались опытными, лихо посадили вертолёт с красными крестами на бортах на небольшую площадку перед городской больницей. Из него выскочили СОБРовцы, вернувшиеся домой. Аллочка отвернулась, не желая их видеть. Мужчины виновато посматривали в её сторону, но не подходили: Софья отрицательно качнула головой, запрещая им беспокоить подругу.
Карен и Герман подтащили к вертолёту по большому белому чемодану. Ещё один, поменьше, несла отправлявшаяся с ними медсестра, пожилая крепкая волчица с твёрдо сжатыми губами, нахмуренными бровями и большими руками, с белой от частого мытья асептиками сухой кожей. Софья шепнула на ухо Аллочке: – видишь, Карен даже Марию везёт. Она у него лучшая операционная сестра, всегда с ним на всех тяжёлых операциях. – Та прерывисто вздохнула, но ничего не сказала.
Айк обменялся с женой долгими взглядами. Говорить было не о чем.
Глава 19.
Вертолёт взлетел. Софья проводила его тревожным взглядом и посмотрела на подругу. Та медленно, опустив голову, шла к машине. – Как с похорон, – беспокойно подумала Гранецкая, быстро догнала женщину:
– я с тобой останусь, Ал. Уж Айк-то будет звонить сразу, как только что прояснится.
– Ладно, – равнодушно ответила та, погружённая в тягостные мысли. Немного погодя, очнулась: – а дети?
– Они с Агатой, да и девчонки помогут с малышами, они у нас молодцы. – Софья печально усмехнулась: – мне надо бы Агате уже доплачивать, как няньке. Ей всё время приходится с нашими детьми сидеть. Вот такая я непутёвая мать.
В машине они молчали. В доме Одинцовых светилось лишь одно окно, на кухне, и Соня догадалась, что Пол уложил младших детей спать. Она вздохнула облегчённо. Состояние обоих женщин было таково, что на общение с активными непоседливыми шалунами сил не было совершенно.
***
Они не спали, несмотря на позднее время. Обе со страхом и надеждой ждали звонка от Айка. Когда, в середине ночи, он раздался, у Софьи дрожала рука, которой она держала трубку. Голос мужа был сух и деловит: – Олега увезли в операционную. Карен не стал откладывать до утра. – Она догадалась, о чём умолчал муж: до утра раненый мог не дожить.
– Айк, он… в волчьей ипостаси, да?
– Да. Чтобы он обернулся, пришлось бы приводить его в сознание. Карен с Германом не стали рисковать, решили оперировать, как есть.
– Ты позвони нам, как закончится операция, мы с Аллой будем ждать.
– Хорошо, позвоню. – В его голосе Софья расслышала беспокойство, – может быть, вы ляжете спать? Звонок-то всё равно услышите.
– Ты думаешь, мы сможем уснуть? – она горько усмехнулась, глянула на подругу. Та, затаив дыхание, вслушивалась в разговор.
– Ну, тогда до связи, – муж отключился.
Казалось, эта ночь никогда не кончится. Сидя рядышком на диване в небольшой гостиной Одинцовых, женщины тихо разговаривали. Говорила, в основном, Софья, стараясь отвлечь Аллочку от тягостных мыслей. В середине её рассказа о последнем заседании Совета Стаи, подруга медленно сказала: – знаешь, Сонька, я на всё согласна. Пусть у него не будет рук – ног, пусть будет слепой или какой увечный, лишь бы был жив. Я вот всё думаю: разве возможно такое, чтобы я была, а его не стало? Разве так справедливо? Ведь он такой молодой, такой красивый – гораздо красивее меня, правда?
Софья неопределённо пожала плечами: – ну чего ты, Алка? Ты тоже красивая. Да и как сравнивать красоту мужчины и женщины?
Но подруга её не слышала, продолжала задумчиво: – вот сказали бы мне: раздели свою оставшуюся жизнь пополам и отдай одну половину ему – знаешь, как бы я обрадовалась? Даже бы ни на секунду не задумалась, отдала. – она тихо заплакала, не замечая слёз, не вытирая их, бегущих по щекам. Софья промолчала, да и что тут скажешь?
Айк позвонил, когда забрезжил рассвет. Измученные подруги встрепенулись, напряжённо слушая его:
– он жив, это пока главное. Карен достал две пули, которые угрожали жизни. Ещё одна, в районе позвоночника, тоже опасна, но до неё сложно добраться, и хирурги пока оставили её. Побоялись, что… В общем, побоялись. Сейчас он уже в своём боксе, с ним Герман. Карен и Мария отдыхают. Потом кто-то из них сменит Германа. Соня, передай Алле, что одного его не оставят ни на минуту. Если в течение дня ухудшения не будет, то к вечеру Олега привезём домой. Мы все рвёмся в Междуреченск. Только дома будут необходимые условия для лечения. Хотя Лукьянов поставил всех на уши, ему тоже очень сложно объяснить, почему такое повышенное внимание к зверю. Пока всё.
***
Софья напряжённо посмотрела на Аллочку: – ты как? Я думаю быстренько съездить домой, пообщаться с ребятишками, а потом опять к тебе приеду.
– Конечно, Сонь, поезжай. Что со мной сидеть? Мне тоже детей в садик отправить, Тёмку умыть-покормить. Пол мне поможет. Да я ещё хотела родителям позвонить. Как они там, тоже ведь все на нервах.
– Давай, я их к тебе привезу?
На том и остановились. Софья уехала, а домашние заботы не то, чтобы отодвинули беду на второй план, но чуть-чуть пригасили отчаянное чувство тоски и грядущей трагедии, которое терзало Аллочкину душу.
К обеду приехала Софья, привезла Одинцовых-старших. Выглядели они плохо, но вида старались не показывать. Елизавета Гавриловна даже решила помочь снохе на кухне. Как бы горько и тяжело не было Аллочке, но детей надо было кормить, поэтому еду на скорую руку пришлось готовить.
Приехавшая Софья прикорнула на диване в гостиной и даже не слышала, как Аллочка осторожно укрыла её покрывалом. Та и сама, вскоре, села в кресло напротив, да и задремала, измученная бессонной ночью и тягостным ожиданием известий о состоянии раненого, то надеясь на лучшее, а то опять погружаясь в пучину отчаяния.
Внезапный телефонный звонок выдернул их обеих из рваного забытья, наполненного кошмарами и мрачными предчувствиями. Софья торопливо ответила и по голосу мужа уже поняла, что Олег жив: – Соня, через час мы вылетаем. Мы все надеемся, что довезём его живым. – Она на секунду прикрыла глаза и, наконец, вздохнула:
– они скоро будут дома.
***
Подруги пообедали через силу, даже не замечая, что едят. Аллочка обняла свекровь, стараясь не плакать: пожилая женщина и так с трудом держалась на ногах.
– Елизавета Гавриловна, я пойду, ладно? Посидите с Артёмом, пожалуйста. А Пол вечером ребятишек из садика заберёт.
Та вздохнула: – беги, Аллочка, встречай мужа, – и не сдержалась, заплакала. Алла подозрительно засопела, гундосо сказала:
– я вам звонить буду. Как прилетят – сразу же позвоню, и потом тоже.
Софья потянула её за руку: – пойдём, я прямо места себе не нахожу.
***
Подъезжая к небольшой площади перед больницей, они издалека увидели большую группу людей. Здесь был весь горотдел полиции и, конечно же, все СОБРовцы Олега. Чуть позже подошли несколько стариков из Совета Стаи.
Софья поставила машину на стоянку, повернулась к Аллочке: – ну что, пойдём к ребятам?
– Не хочу! – подруга прикусила губу: – я их всех видеть не могу! Ну вот почему так, Сонька? Где они все были, когда Олежку бандиты убивали?? – её голос предательски дрогнул, в глазах опять заблестели слёзы.
– Не знаю, Ал. Что мы можем знать? Наверно, так получилось и иначе было нельзя. Попозже Айк, я думаю, обязательно разберётся, а сейчас ему не до этого будет.
Из-за деревьев низко-низко вынырнул вертолёт с красными крестами на бортах, стал резко снижаться над площадью. Люди разбежались, освобождая площадку. Ещё не остановилось вращение винта, как СОБРовцы, пригибаясь, бросились к машине. Открылся люк, на пороге показался Айк, легко спрыгнул вниз. Следом кто-то из экипажа сбросил лестницу.
В больнице распахнулись широкие двери приёмного покоя. Две медсестры выкатили каталку и бегом устремились к вертолёту. Но она не понадобилась: носилки с укрытым простынёю волком поплыли на руках бойцов к больничным дверям.
Аллочка, вскрикнув, выскочила из машины и бросилась за носилками. – Олег!! Олежек!! – она с остервенением расталкивала стоящих перед нею мужчин, колотила их по спинам кулаками: – пустите!! Пустите меня!!
Соня поймала встревоженный взгляд мужа, крикнула: – Денис, держи её! – СОБРовец оглянулся, подхватил отбивающуюся Аллочку.
Подоспевшая Софья схватила подругу за руки: – Алка, ты что, с ума сошла?? Его нельзя трогать, он без сознания, чуть живой! Его в больницу срочно надо, а ты лезешь, да ещё вопишь со всей мочи!
Кажется, женщина ничего не слышала. Бледная, с обезумевшим взглядом, она молча отбивалась от рослого мужчины. Софья хмуро сказала:
– тащи её тоже в приёмный покой, Денис.
Внезапно налетевший лёгкий ветерок откинул край простыни, которая укрывала зверя до самой шеи. Аллочка вскрикнула и потеряла сознание. Роскошная белая шерсть полярного волка, несмотря на очевидные попытки людей отмыть её, была залита грязно-бурой кровью.
У Софьи потемнело в глазах. Она ухватилась за рукав Дениса. Родной голос тревожно спросил над ухом: – Соня, тебе плохо? – а потом, не дожидаясь ответа, Айк поднял её и зашагал вслед за носилками, за Денисом, спешащим с бессознательной Аллочкой на руках к дверям приёмного покоя, которые за ними торопливо прикрыл хмурый Герман.
Потом они все сидели на узкой кушетке в хирургическом отделении перед кабинетом Карена и молчали. Волка занесли в одноместную палату, и теперь туда то и дело забегали медсёстры: заносили штативы с капельницами, закатили целую тележку лекарств.
Софья обняла подругу и крепко прижала к себе. Аллочка не плакала. Карен велел медсестре поставить ей укол, так что у неё всё плыло перед глазами и она плохо соображала. Кое-как женщины вспомнили, что обещали позвонить Елизавете Гавриловне. Боясь за подругу, Соня попросила мужа позвонить родителям Олега.
***
Они сидели долго, несколько часов, терпеливо ожидая, когда освободятся Карен или Герман. Так и не дождавшись, ушли мужчины, Айк и Денис, заручившись обещанием Софьи позвонить, как что-то прояснится. Усталая Аллочка задремала, откинувшись на холодную стену, и не увидела, как мимо провезли на каталке волка: – на рентген, – бросил им спешащий следом Карен. Софья вытянула шею, силясь разглядеть в звериной морде с плотно закрытыми глазами и свесившимся наружу языком хоть какие-то признаки или, хотя бы, намёки на улучшение, но напрасно. Их не было.
В отделении прошёл ужин, больные неторопливо разошлись по палатам, с любопытством поглядывая на измученных женщин.
Наконец, осунувшийся и мрачный Карен прошёл мимо них к своему кабинету и распахнул перед ними дверь: – заходите.
Софья и Аллочка чинно присели на диван, напряжённо глядя на главврача. Он поморщился, отвёл глаза: – на самом деле, я ничего нового сказать вам не могу. Сегодняшний рентген подтвердил, что пуля застряла около позвоночника. Слава богу, не сдвинулась во время тряски на вертолёте, чего мы, признаюсь, очень боялись. Теперь перед нами стоят две задачи и обе очень сложные. Нам нужно вывести Олега из комы и заставить его перейти во вторую ипостась. И вторая задача – операция по извлечению пули. – Карен вздохнул и устало потёр лицо ладонями, – и хорошо бы нам с Германом хоть чуть-чуть поспать. Для такой сложной операции надо иметь ясную голову, а мы уже вторые сутки без сна.
Софья решительно поднялась и потянула за собой подругу: – мы уходим, Карен. Едва ли мы можем чем-то помочь, так хотя бы мешать не будем. – Аллочка попыталась вырвать у неё руку и хотела что-то возразить, но та строго посмотрела на неё: – идём, не спорь.
Они молча дошли до машины и, лишь выходя у своего дома, Алла спросила: – а когда нам можно будет зайти к Олегу, как ты думаешь?
– Я заеду за тобой завтра перед обедом. Без меня в больницу не ходи, не мешай врачам, хорошо?
– Сонька…как ты думаешь… – Аллочка с тревожной надеждой смотрела на подругу, – они спасут его? Олег… не умрёт?
– Я думаю, он будет жить, – твёрдо ответила Софья и понадеялась, что ей удалось скрыть сомнение в голосе.
Глава 20.
Карен позвонил Гранецкому, когда тот едва успел переступить порог своего кабинета в “Строймонтаже”: – Айк, ты можешь сейчас подъехать?
Тот насторожился: – Олег…он жив?
– Жив…, да… Подъезжай, пожалуйста. Только один, женщин не привози.
– Сейчас буду. – Через пятнадцать минут Айк входил в кабинет главврача. Тот встретил его усталым взглядом. – Ты что, так и не поспал сегодня ночью?
Карен скривился, потёр лицо ладонями, разгоняя дрёму: – не получилось. Олегу стало чуть – чуть получше, и он перешёл в человеческую ипостась. Мы решили срочно его прооперировать. Куда ещё откладывать?
– И как? – Гранецкий настороженно смотрел на Карена. Тот тяжело вздохнул, отвёл взгляд:
– плохо всё, Айк. Операция-то прошла успешно, пулю мы достали. Но то, что не увидели на рентгене, обнаружили, когда полезли за пулей. Не буду объяснять тебе подробности, всё равно не поймёшь. В общем, она повредила нерв, и теперь Олег до конца жизни будет прикован к инвалидной коляске.
Айк опустился на стул, прикрыл на секунду глаза, горько сказал: – как же, всё-таки, несправедлива жизнь к лучшим из нас. Они с Аллочкой такая красивая пара. И щенки у них красивые. Шалуны, конечно, но послушные, живут дружно, помочь родителям никогда не откажутся. Как всё плохо, как плохо… Стая Олега не бросит, конечно. Будем помогать ему и семье словом, и делом, но как он всё это воспримет, вот в чём вопрос. – Вожак поднял голову, грустно посмотрел на врача:
– слушай, Карен, а может какое лечение поможет? Может, за границу его отправить? Что скажешь?
– Ерунда это – твоя заграница. Мы ведь тоже лечить умеем. И знания у нас есть. Вот немного оклемается после операции – мы с Германом опять снимки посмотрим, будем репу чесать, авось, что-нибудь придумаем. Думаю, надо бы Олега хорошему нейрохирургу показать. Ты, Айк, подумай вот над чем: как завлечь к нам доктора Васильченко из Красноярской краевой больницы. Может, заплатить там сколько-то, или что.
Глаза Айка вспыхнули надеждой: – хорошая мысль, Карен! Я сейчас позвоню Лукьянову, пусть помогает. Стая оплатит консультацию, если что. – Он помолчал: – но рассказать придётся, я думаю. И самому Олегу, и жене. Беда, – он горько покачал головой, – слава богу, что он хоть жив остался.
***
Айк успел перехватить свою жену и Аллочку до того, как они отправились в больницу. Подъезжая к дому Одинцовых, он увидел машину Софьи у калитки. Вздохнув, он решительно прошёл по короткой аллейке и позвонил у входной двери.
Открывшая ему Аллочка испуганно глянула ему в лицо и побледнела. Дрожащими губами едва выдавила: – что??
Айк успокаивающе поднял ладонь: – Алла, ничего не случилось, Олегу даже стало чуть-чуть получше. Он обернулся человеком, и Карен его поспешил прооперировать, потому что пулю надо было удалять. Но… – он запнулся, наткнувшись на тревожный взгляд жены, стоящей за Аллочкиной спиной, откашлялся, набираясь решительности: – но, Алла, пуля повредила какой-то нерв где-то в позвоночнике, что ли. И Олег… он не сможет ходить, скорее всего.
Казалось, что женщина вот-вот рухнет в обморок. Бледная, до боли закусившая губу, с глазами, блестящими от непролитых слёз, она вдруг выпрямилась и глухо сказала:
– но ведь он не умрёт? Карен что сказал? Олег будет жить?
Айк перевёл дух и с готовностью ответил: – да, теперь врачи уверены, что он будет жить. Ещё Карен хочет показать Олега нейрохирургу из краевой больницы. Я уже позвонил Лукьянову, просил его переговорить с бывшими красноярскими коллегами. Если что – мы оплатим консультацию из бюджета Стаи.
Аллочка кивнула головой. Отвернувшись от него, села на банкетку в прихожей и твёрдо сказала Софье: – главное, что он жив, правда, Сонька? Что он будет со мной и детьми, что мы по-прежнему будем вместе.
Гранецкая присела на краешек этой же банкетки, взяла подругу за руку: – да, это главное. Если бы с Айком случился такой ужас, я молила бы бога о том, чтобы только он был жив. Пусть без ног, без рук – но жив!
Стоящий у двери Айк поёжился, но промолчал. Аллочка вытерла глаза и решительно встала: – я хочу его увидеть.
– Не знаю, разрешит ли Карен. Его прооперировали ночью, сейчас он уже должен проснуться, конечно… – Гранецкий с сомнением покачал головой.
– Мы поедем, да, Сонь? Только ты в палату не заходи, пожалуйста. Я одна. Ладно?
– Я подожду тебя в коридоре, – согласилась Софья.
– Я с вами, – быстро сказал Айк.
***
Олег лежал на животе, бездумно глядя на белую стену у кровати. Чувствовал он себя неважно, подташнивало и кружилась голова, но боли не было. От него только что вышел Карен и медсестра. Девушка поставила ему укол, а Карен, подвинув к кровати стул, терпеливо ждал, пока Олегу вколют обезболивающее.
Он уже понял, что врач принёс плохие известия, но не спрашивал.
Едва очнувшись от наркоза, Олег понял, что в его ощущениях что-то изменилось. Он не чувствовал ног. Попытался пошевелить ими, но не смог. Подумал было, что их ампутировали, но ведь автоматная очередь прошила его поперёк тела, это он отчётливо помнил. А потом был провал. Он ничего не помнил, даже того, как обернулся в человеческую ипостась. Ничего. Повернул голову и краем глаза увидел, что ноги целы. Но всё равно он не чувствовал их. А потом пришёл Карен, устало опустился на стул и, насупившись, наблюдал, как девчонка вколола лекарство. И лишь когда за нею закрылась дверь, он сказал:
– Олег, ты не сможешь ходить. Пуля задела позвоночник.
Олег стиснул зубы, с недоумением спросил: – долго?
– Что – долго? – Карен хмуро посмотрел ему в глаза.
– Ходить не смогу – долго?
– Всю жизнь.
– Это невозможно, – решительно ответил тот. – Я отвечаю за Гранецких, у меня подчинённые… В конце концов, у меня щенки растут, вот-вот оборачиваться будут. Их в тайгу надо водить, вожаку представлять. Нет, невозможно.
– Олег, ты дурак?? – вспылил Карен. – Ты понимаешь, о чём я говорю??
И вот тогда он понял. Зелёные глаза потемнели, уставившись на обхватившего голову врача.
– Карен, послушай. Только подожди, не ори. Сейчас я перейду в волчью ипостась. Погоди, я сказал! – он повысил голос, видя как возмущённо вскинулся врач. – Уже неважно, можно мне это или нет. Ты поставишь мне один-единственный укол. Я не знаю, какой. Может, это лошадиная доза снотворного, может это что-то, что категорически противопоказано волку. Есть же такие лекарства, да, Карен?
Тот аж подпрыгнул на стуле. Побагровев, заорал: – да ты с ума сошёл, идиот!! Вроде в голову тебе не стреляли, чем тогда мозги-то вышибли?? Или ты сразу такой, безмозглый, родился?? Умереть захотел, а меня убийцей сделать?? А что твоя жена скажет?? А детей на кого оставишь??
***
– Успокойся, дорогой, – насмешливо сказал я. – Ты думаешь, обрекать любимую женщину на пожизненный уход за инвалидом, лучше? Судно ему подставлять, говно за ним убирать? А детям от такого меня какая польза? Сделай, как прошу, Карен. Ну, поплачет моя Радость, погорюет. Но ведь время – лучшее лекарство. Зато камня на шее у неё не будет. А детей поднять Стая поможет. Да и мои ребята, и Гранецкие Аллочку с семьёй не бросят. А я теперь лишь балласт для своих. Одни расходы и заботы. А больше всего меня будет жалость убивать. Сейчас вот представляю, как Радость моя ночами станет плакать – так всё в душе переворачивается. Будь другом, Карен, не вынуждай меня искать другие средства.
Злющий, как медведь-шатун зимой, наш главный городской врач разгневанно вылетел из палаты, громко хлопнув дверью на прощание, а я уставился взглядом на стену. На душе было муторно. Собственно, я и не надеялся, что Карен поможет мне уйти из жизни, но попытаться стоило. Жить не хотелось, едва я представил себя в инвалидной коляске, беспомощного, не способного быть опорой семьи. А самое ужасное было в том, о чём я боялся думать: я умер, как мужчина. От этой мысли хотелось завыть, но я лишь стиснул зубы и, в отчаянии, закрыл глаза.
Я услышал, как тихо открылась дверь, и одновременно родной, сладостный запах окутал меня, заставил затрепетать моё сердце. Я повернул голову, задыхаясь от переполняющих меня чувств. Любовь к этой женщине, вина от попытки уйти из жизни, стыд и слабая надежда на то, что Радость моя поймёт и простит, как прощала меня всегда.
Глаза затянуло пеленой и, пока я моргал, моя родная уже была у кровати. Стоя на коленях у изголовья, смеясь и плача она покрывала поцелуями моё лицо: – любимый мой, ненаглядный, ты жив! Жив!
Лёжа на животе, я не мог даже обнять её, а лишь неловко отвечал на поцелуи. Наконец она успокоилась и села прямо на пол, склонив пушистую головку ко мне на подушку. От неё сладко пахло нашими щенками, чуть-чуть – туалетным мылом со слабым цветочным ароматом и, я про себя улыбнулся, не то пирожным, не то шоколадными конфетами, на которые её, конечно же, соблазнила Софья.
Я поцеловал её в кончик носа: – я жив, моя хорошая. У тебя заплаканные глазки, и мне горько, что я доставил тебе столько огорчений.
– Господи, Олежек, мне страшно вспомнить, что я пережила, – она содрогнулась, а я тяжело вздохнул.
– Родная моя, нам нужно поговорить, – я не знал, как подступиться к такому тяжёлому для меня разговору. Аллочка, нахмурившись, подняла голову с моей подушки, тревожно глядя мне в лицо.
– Наши несчастья не закончились, милая. – я прерывисто вдохнул и, как в прорубь бросился: – нам нужно развестись.
– Что? – она с недоверием отстранилась от меня, – Олег… ты что??
Я прикусил губу, собирая всё своё мужество: – Алла, моё ранение оказалось тяжёлым. Карен уже сказал, что я обречён всю оставшуюся жизнь провести в инвалидном кресле. У меня не действуют ноги и я их совсем не чувствую. – Она молчала, глядя на меня расширившимися, потемневшими глазами. Кровь отлила от её лица, но губы были крепко сжаты. Я заторопился, спеша сказать всё, что хотел:
– мы разведёмся, и ты снова выйдешь замуж. За хорошего здорового мужчину. Он будет любить тебя, почти как я… – Я не выдержал, отвернулся к стене и какое-то время усиленно моргал, пытаясь прогнать застилавшую глаза пелену. Усилием воли я взял себя в руки:
– нельзя, чтобы ты, такая красивая и молодая женщина, посвятила свою жизнь ни на что не способному инвалиду. – И вдруг у меня отчаянно вырвалось:
– ведь я даже не смогу…обладать тобою, как прежде! Любить тебя, как я мечтаю! Я смогу лишь ласкать и целовать твоё тело… а, да что говорить! – Опустошённый, я опять отвернулся к стене, ничего не видя и чувствуя себя раздавленным и уничтоженным, представляя всю глубину разверзающейся передо мною пропасти.
Ледяной голос моей жены вернул меня в реальность: – посмотри на меня, Олег! – скомандовала она, и я явственно услышал стальные нотки, характерные, как правило, для гневающейся Софьи.
Я нехотя повернул голову: моя Радость, насупившись, уперев в бока сжатые в кулаки руки, хмуро смотрела на меня, стоя посреди палаты.
– Развестись, значит?? Да ты дурак, каких свет не видывал!! – Вскользь я отметил, что уже второй раз за какой-то час меня называют дураком. Тенденция, однако. – Да я тебя.. – Я захлебнулся воздухом, позабыв выдохнуть. Моя любимая принялась поливать меня таким отборным матом…! Надо отдать ей должное: она не поминала моих родителей, но уж волков… всех мужчин разом и меня в частности… Поток самых грязных ругательств обрушился на мою бедную голову. Я лишь беспомощно, в растерянности открывал и закрывал рот, что подбросило в пламя гнева Аллочки дополнительного топлива. О, она вошла во вкус, и я отметил, что в коридоре затихли разговоры и шаги: народ внимательно слушал мою жену. Сдерживая улыбку, я попросил: – не кричи, пожалуйста.
Ох, лучше бы я этого не говорил.
– Я никогда не кричу, слышишь, ты, облезлая помойная шавка!! У меня громкий голос, и я не собираюсь меняться, потому что тебе, дураку, идиоту, недобитому плешивому псу пришла в твою тупую башку, годную лишь для ношения каски, такая же дурацкая тупая мысль бросить меня! Ты, мерзавец, распоследняя сволочь, я привяжу тебя проволокой к кровати, и ты никуда не денешься, понял?
– А проволокой-то зачем? – только и смог я вклиниться в этот нескончаемый поток.
– Чтобы ты не смог перегрызть её и сбежать от меня, – она резко замолчала, снова опустилась перед изголовьем и прошептала, крепко прижимаясь ко мне: – я люблю тебя, Олежек.
Я потёрся щекой о её висок, неловко нашёл губы: – мы что-нибудь придумаем, моя громкоголосая Радость. Обязательно придумаем. Я тоже люблю тебя.
Глава 21.
Нора просто не смогла удержаться и не пойти, когда прилетел вертолёт с тяжело раненным Олегом. Ей было неловко, на неё косились, но, упрямо закусив губу, девушка вместе с другими жителями города с самого утра топталась на небольшой площади у больницы, хмурясь, когда встречалась с направленными на неё любопытными взглядами. Она не подошла к бывшим коллегам, молчаливой плотной группой застывшим по центру площадки. Они были ей не нужны. Ей никто не был нужен. Отныне она одна: работа, небольшая съёмная комната у одинокой пожилой волчицы, скромный ужин, холодная бездушная ночь и опять утро, не сулящее радости. Она не старалась сойтись с кем-то поближе, подружиться, лучше узнать окружающих. Её сердце ожесточилось и замерло, и Нора, как механическая кукла, изо дня в день повторяла назначенный ей ритуал. Лишь иногда мелькала мысль о Софье Гранецкой. Ей была интересна эта человеческая женщина, подчинившая волчью стаю. Но Софья постоянно занята, а уж в связи с ранением Олега она, как говорили, даже дома не появлялась – переехала жить к убитой горем подруге.
Толпа на площади загудела, стала раздаваться по сторонам, освобождая центр. Погружённая в свои мысли, Нора не услышала шума летящего вертолёта и увидела его лишь тогда, когда он стал заходить на посадку. Осторожно опускался, и ей пришло в голову, что экипаж отчётливо понимает, сколь драгоценный и хрупкий груз им доверен. Но толпа, замерев, затаила дыхание, как будто чьё-то неосторожное движение или вздох могли прервать тонкую нить жизни, едва теплившейся в полярном волке.
Она издалека наблюдала, как бывшие коллеги подхватили носилки, поданные им из люка и слаженно, единым плавным бЕгом, торопливо понесли их к широко распахнутым дверям больницы.
Люди перевели дух, заговорили. Какая-то возня и женские крики раздались впереди, и Нора увидела, как бьётся в мощных объятиях Дениса и отчаянно вопит громкоголосая Олегова жена. Она разглядела её заплаканное лицо, некрасиво раскрытый в крике рот. Рядом появилась Софья, с жалостью посмотрела на женщину и что-то сказала Денису. Тот, не мешкая, легко подхватил её, бьющуюся, вопящую, на руки, прижал к груди и чуть не бегом устремился вслед за носилками, которые уже вплывали в темноту приёмного покоя. Двери захлопнулись за вошедшей следом Гранецкой, и народ, переговариваясь, стал расходиться.
Неожиданно для себя Нора поняла, что завидует всем им, пришедшим на площадь встретить Олега, переживающим за его жизнь, сочувствующим его жене. И эта отчаянная крикунья, рыдающая в голос, уверена в их поддержке, в их сострадании и жалости. Её и правда жалели. Нора даже заметила двух волчиц, утирающих слёзы и горестно качающих головами.
Опустив голову и ничего не видя под ногами, девушка медленно брела по аллее, раздумывая о том, что, пожалуй, именно вот в такое тяжёлое время единение Стаи проявляется в полную силу.
Жена Олега Норе не нравилась. Наверно, человеческая женщина действительно красива, как она не раз слышала от мужчин. Но, на взгляд Норы, она была слишком яркой – большеглазой, с пухлыми яркими губами, сияющей фарфоровой кожей, ямочками на локтях и щеках, нежным мягким подбородком и блестящими, отливающими золотом, пушистыми волосами. Да, такие женщины – красотки с кукольным обликом, волчице были неприятны. Но Олег искренне любил её, и с этим ничего не поделать.
Её тронули за локоть, и весёлый голос громко сказал над ухом: – привет, Нора!
Она вырвала руку из чужих пальцев и неприязненно оглянулась: рядом с ней стоял улыбающийся высокий худощавый парень, её ровесник. Обычный сибирский волк, как отметила Нора. Он обнюхивал её – его ноздри незаметно раздувались. Её негодующий взгляд лишь вызвал у него широкую улыбку: – мне нравится, как ты пахнешь!
Та высокомерно оглядела его с головы до ног, сквозь зубы, с издёвкой, процедила: – не пойму, чему ты радуешься? Как я посмотрела, на площади публика прямо-таки чуть не рыдала, а ты вон веселишься.
Парень не обиделся. Продолжая улыбаться, сказал: – меня Алексей зовут. Алёшка, в общем. Я и правда радуюсь, что Олега в Иркутске не оставили, а привезли домой. Уж здесь-то ему не дадут помереть. Вся Стая на уши встанет. Вот посмотришь – ближе к вечеру перед больницей длиннющая очередь будет из желающих сдать для него кровь. – Он вздохнул: – да что там говорить. Я тоже буду стоять в этой очереди. У нас очень дружная Стая, хотя это, вроде, и незаметно. А вот когда приспичит…
