Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"

Автор книги: Наталья Соколина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

***

Накануне смерти Нина Сергеевна как будто бы очнулась, шёпотом позвала дочь, дремавшую рядом с кроватью в кресле. Аллочка встрепенулась, наклонилась к матери: – что, мама? Дать тебе попить? Или судно? – Она боялась душераздирающих криков, перемежающихся с матерной бранью и требованиями купить ей спиртного. Хирургическое отделение больницы было погружено в сон, и Алла с трепетом ожидала, что опять, как уже было не раз, вопли матери разбудят больных. Но обошлось. Нина Сергеевна взяла дочь за руку, хрипло прошептала:

– прости меня, Алка. Загубила я свою жизнь и твою тоже.

Аллочка погладила ту по руке, ласково сказала: – нет, мама, я счастлива. Правда – правда! Я люблю Олега, а он любит меня. У нас хорошие детки; хочешь, я приведу их к тебе?

– Хорошо… – женщина передохнула, – приведи. Хочу внуков увидеть…

– Мам, что у тебя болит? Может, медсестру позвать, чтобы укол сделала?

– Сиди, – мать усмехнулась, – мне уж ничего не поможет. Ты вот что, Алла, нотариуса мне привези, я квартиру на тебя переведу.

– Нет, мы поможем тебе её продать и купим здесь, в Междуреченске, чтобы ты рядом с нами жила.

– Глупая ты у меня, всё-таки, Алка, – она отвернула голову к стене, – думаешь, не знаю, что у меня цирроз? Вези нотариуса, я тебе говорю!

Аллочка проглотила обидные слова, тихо ответила: – хорошо, мама. Утром я позвоню Олегу, чтобы он съездил в нотариальную контору.

– И внуков чтобы привёз, скажи.

– Хорошо. – Она не стала говорить матери, что дети в садике, а Пол в школе. Олег их заберёт и привезёт к бабушке.

***

Через трое суток Нина Сергеевна умерла. Уснула и больше не проснулась.

Конечно, Стая помогла нам с похоронами, ведь стояли морозы и землю пришлось отогревать кострами. Радость моя… от неё на худеньком личике остались лишь глазищи, часто наливающиеся слезами. При всей моей нелюбви к Софье я был ей благодарен за то, что она забросила все дела и практически переехала к нам, уезжая домой лишь к ночи. Айк тяжело вздыхал, но ничего не говорил, встречаясь глазами со строгим взглядом жены.

Поминки провели в кафе. Я не ожидал, что будет столько народу, но еды хватило на всех. Совет Стаи помог нам с деньгами, иначе пришлось бы залезать в долги.

Поздно вечером Софья, обнимая Аллу, что-то долго говорила ей, и я увидел, как просветлело лицо моей родной девочки, как она решительно вытерла слёзы и громко высморкалась. Провожая подругу, она даже улыбнулась, и у меня отлегло от сердца: моя Радость очень стойко переносит жизненные невзгоды! Я никому не сказал, что одна вещь удивила меня на похоронах. Вместе со всем горотделом полиции на кладбище приехала Нора. Присутствовала она и в кафе. Но поразило меня то, что её интерес был сосредоточен на майоре Пасечнике, нашем начальнике. Ни на меня, ни на Айка она даже не взглянула. Пал Иваныч был откровенно обескуражен её повышенным вниманием. Мне оставалось лишь покачать головой: жена майора, Дарья Семёновна, была сильной волчицей, имеющей за плечами немало поединков. В человеческом обличье – крупной, тридцативосьмилетней решительной женщиной, держащей в ежовых рукавицах горячо любимого супруга.

***

В апреле Софья родила двоих мальчиков. Смешно сказать, но её беременность и роды тяжелее всех перенёс Айк. Дошло до того, что Софья попросила меня поговорить с ним и убедить, что она не больна, всё протекает нормально, чувствует она себя хорошо и рожать не боится. Я лишь головой покачал на такую её просьбу, догадываясь, как отреагирует вожак. К счастью, он не разозлился, а только тяжело вздохнул и пожаловался: – Олег, я умом-то понимаю, что мои опасения беспочвенны, но ничего не могу с собой поделать. Так бы и запер её дома и второй этаж перекрыл, чтобы она, не приведи бог, с лестницы не навернулась. По вечерам сам выводил бы её на прогулку и следил за тем, чтобы она ела только полезные и доброкачественные продукты.

Я снисходительно его утешал: – да что ты, Айк, на самом деле! Она одна что ли такая? Вон моя Радость – пятерых родила. Я, конечно, боялся, когда она Тёмкой ходила, но всё же обошлось. Да и врачи у нас хорошие.

– Понимаешь, ты привык, наверно, – он скривился, – а для меня это первая беременность, я вообще не знаю, как должно быть, что правильно, а что – нет. Прямо не знаю, как я только роды переживу!

Смеяться над вожаком было чревато, знаете ли, но вечером, когда уснули дети, я рассказал жене о нашем разговоре. Вначале она терпела. Улыбалась, фыркала, но потом не выдержала и расхохоталась: – Олежек, вот я никогда бы не подумала, что наш железобетонный, всегда такой серьёзный, суровый Айк рожать боится!

Я опешил: – ты что? Айк – рожать??

– Так ты же сам сказал, что он родов боится и беременность у него первая! – она так заразительно смеялась, что поневоле я тоже заулыбался, представив всю абсурдность ситуации. Она совершенно не прониклась серьёзностью проблемы!

Новый Год мы встречали у Гранецких. Уложили детей в спальнях второго этажа, а сами расположились в гостиной. Пол немного с нами посидел, но вскоре тоже ушёл спать. Кажется, мы все были счастливы. Жаль, я не знал, что это счастье скоро кончится, и впереди меня и моих близких ждут горе и беспросветность.

***

Мода на роды в присутствии отца докатилась и до нас, но Айк с ужасом отказался от своего участия в процессе. Софья тоже была не в восторге от предложения Карена, когда он сказал, что под это дело готов выделить отдельный бокс в роддоме. Так что однажды, в конце апреля, Айк увёз жену рожать, а сам остался в приёмном покое, не находя себе места и изводя дежурную акушерку нелепыми вопросами. Женщина недовольно поглядывала на него, но выпроваживать на улицу не решалась, опасаясь гнева вожака Стаи.

Я подъехал к роддому утром. Айк, с глупой улыбкой на лице, жадно смотрел в окно второго этажа, где маячила Софья, бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Я махнул ей рукой, чтобы она ложилась, и поволок ошалевшего от счастья папашу в машину.

– Оставь её в покое, Айк. Ей сейчас надо лежать, а она встала, чтобы ты не волновался. Теперь угомонись, дай ей прийти в себя. Вечером приедешь, зайдёшь в палату, на сыновей посмотришь.

Он устало потёр лицо ладонями: – спасибо, Олег, что приехал. Последние дни я был сам не свой, всё боялся, как роды пройдут. Понимаю, что Соня от меня устала, да я и сам не ожидал, что так буду реагировать на всё.

Через несколько дней Софья с младенцами была дома, и моя жена немедленно поехала к подруге. С этого времени с Айком стало невозможно общаться. Любой разговор с ним сползал на щенков, хотя там и говорить-то ещё было не о чем.

***

С какой тоской, позднее, я вспоминал то время и нашу спокойную безмятежную жизнь. Щенки подрастали, вот уже и Артём, цепляясь за наши руки, стал подниматься на ножки. Мои родители не могли нарадоваться на полярного волчонка. Уже было видно, что при будущем обороте он как две капли станет походить на меня. Конечно, дедушка с бабушкой любили всех внуков да и Пола тоже, но Тёмка был младшим. Моя Радость порой сетовала, что парень растёт избалованным всеобщим вниманием и любовью, но ребёнок не стал эгоистом. Он искренне любил сестру и братьев, да и вообще наши дети были очень дружны и друг за друга стояли горой.

Щенки Гранецких росли здоровыми и активными. Иногда мне казалось, что властный, жёсткий характер отца уже передался его детям. Трёхмесячные младенцы хмурили тёмные бровки совсем как недовольный чем-нибудь Айк.

Стоял июль, и мы решили выехать в тайгу. Компания собралась большая. Мы с Аллочкой и нашими детьми, семейство Гранецких, заместитель Айка в стае и фирме Сергей Звягинцев с женой Айнур и ребятишками, Иван и Денис с семьями. Набралось аж семь машин. Такой вот кавалькадой мы приехали на берег одной из двух рек, между которых и расположен наш город. Казыр и Амыл – реки бурные, холодные. Но ниже по течению Амыла имеется немало уютных неглубоких заводей, где вода согрета лучами жаркого июльского солнца.

Облюбованная нами поляна была давно известна. Крохотный песчаный пляжик полого опускался к воде. За ним, в некотором отдалении, стеной подымался могучий сосновый лес, чистый, без подлеска, с мягким ковром прошлогодней хвои. Воздух, напоенный ароматом нагретой сосновой смолы, плеск прозрачных водяных струй, бездонное голубое небо с редкими облачками – всё навевало покой и умиротворённость.

Ребята поставили одну большую палатку, потому что мы планировали, что днём, в самую жару, дети и женщины прилягут отдохнуть. А пока, погрузившись в две надувные лодки мы с Айком и Денисом решили порыбачить. В Амыле ловится хариус, рыбка нежная, жирная и очень вкусная. Иван с Сергеем остались на берегу и, приняв вторую ипостась, возились с ребятнёй. Старшие дети тоже обратились в волчат и с удовольствием, всей оравой, наваливались на взрослых волков. В конечном итоге куча-мала с шумом, плеском и рычанием скатилась с берега в воду.

Женщины сидели в отдалении, в тенёчке, присматривая за малышами. Трёхмесячные Гранецкие – младшие таращили карие отцовские глазёнки и временами улыбались чему-то, недоступному нашему пониманию.

Хариуса мы наловили много, на большую хорошую уху. Женщины захлопотали у костра, а мы улеглись на их место, в тень, лениво переговариваясь и наслаждаясь бездельем. Тёмка ползал по моей груди, что-то лопоча на непонятном языке, а я придерживал тёплое тельце своего щенка, вдыхая нежный детский запах и с трудом удерживаясь от оборота: хотелось вылизать малыша.

Лёжа на боку, Айк склонился к сыновьям. Его волк тихо урчал, а они внимательно слушали и тянулись к отцу ручонками. Потом к нему подбежали девчонки, уже в человеческом облике, раскрасневшиеся, чумазые. Я увидел, как потеплели его глаза. Олька с Надюшкой повисли на его шее, смеясь потянули на песок – бороться.

Потом мы ели наваристую уху, а кое-кто сосал материнскую грудь. Наш Артём тоже с удовольствием приложился, потому что мы с Аллой считали, что отнимать ребёнка от груди летом неправильно.

К ужину решили вернуться домой. Вечером немного похолодало, появились комары, а от реки потянуло прохладой.

Даже спустя несколько лет я буду вспоминать этот июльский солнечный день как один из самых счастливых в моей жизни.

Глава 12.

Между тем, осада крепости под названием “майор Пасечник” шла полным ходом. Личный состав с любопытством наблюдал, как перед превосходящими силами противника падает сопротивление её единственного защитника. С некоторых пор наш Пал Иваныч краснел и бледнел при виде своей подчинённой, суетливо перекладывал бумаги с одного края стола на другой, а однажды, клянусь чёрным кончиком своего хвоста, я лично видел, как в обеденный перерыв они рядышком, медленно двигались в сторону ближайшего кафе. При этом Иваныч вид имел несколько смущённый и неуверенный.

Я начальнику сочувствовал и недоумевал, почему наш бравый майор, совсем не размазня и рохля, не может поставить на место наглую девчонку. Хотя, конечно, взрослый волк всегда с некоторым удовольствием воспринимает заигрывания молодой волчицы. Я немного беспокоился за неё, зная Дарью Семёновну. Уж она-то не будет плакать и переживать, а живо вызовет Нору на поединок. Своими опасениями я поделился с Айком при очередной встрече, на что он равнодушно пожал плечами: – мне что за дело, скажи? Девчонка отказалась войти в стаю, хочет жить свободной волчицей. Её неприятности меня не волнуют. – Ещё что-то вспомнив, он посмотрел на меня, нахмурив брови: – кстати, не вздумай поделиться своей заботой с Софьей. Не хватает ещё, чтобы она оставила детей на Аглаю и бросилась спасать шкуру самоуверенной девицы. Задаст ей Дарья трёпку – поделом. Значит заслужила. – и он перевёл разговор на другую тему, показывая, что больше не желает обсуждать данный вопрос.

Но беспокойство меня не оставляло, хотя о том, чтобы поговорить с Софьей, и речи не было. Ведь вожак напрямую запретил мне поднимать этот вопрос перед его парой.

***

Я наслаждался семейным счастьем. Пусть с деньгами у нас было негусто, но дети здоровы, а мы с Аллой любим друг друга. Опять в любом уголке дома или сада я слышал, как моя громкоголосая Радость обсуждает с Софьей по телефону мужей – грязнуль и нерях, и щенков-шалунов. Иногда её голос понижался до шёпота, как ей казалось, и тогда я слышал некоторые интимные подробности нашей супружеской жизни. Я не возражал – пусть обсуждают, от меня не убудет, а Аллочке нравится.

Мы продали квартиру Нины Сергеевны и полностью рассчитались с долгами за дом, даже немного ещё осталось. Я предлагал купить кое-какую мебель, но жена воспротивилась. Её чуткое сердечко как чувствовало, что нам предстоит тяжёлое время.

Всё же мне хотелось хоть чуть-чуть порадовать её, и я предложил съездить в Красноярск и купить ей хорошую шубку.

Все годы нашей семейной жизни меня мучил стыд: моя красавица-жена одевалась очень скромно. Конечно, мы не имели возможности покупать дорогие вещи. Строительство дома, маленькие дети, не слишком-то большая моя зарплата… Совет Стаи выплачивал пособие на детей, но и оно было невелико. К счастью, то ли из солидарности с подругой, то ли не придавая этому значения, Софья Гранецкая одевалась не лучше, хотя и имела возможность. Так что, поговорив с Айком, мы пришли к выводу, что просто обязаны свозить любимых женщин в краевой центр и вытерпеть целодневное посещение магазинов модной одежды. О чём им и было сообщено.

Отреагировали они, несмотря на разность характеров, одинаково. Моя Радость, взвизгнув, повисла у меня на шее и крепко обняла, целуя. Айк, кажется, тоже удостоился объятий и поцелуев своей строгой супруги. А моя с сомнением заглянула мне в глаза: – Олежек, ведь хорошая шуба стоит дорого… Если же ещё что-то покупать…. Может, ну её, эту шубу?

Но я был настроен решительно: – нет, купим тебе и шубку, и обувь и ещё что-то, что ты выберешь.

Она всё-таки колебалась, но заглянувшая к нам Софья развеяла её сомнения: – поедем, Алка, а? Что-то мы с тобой на бомжих с Красноярского вокзала похожи. Приоденемся сами, детям что-нибудь присмотрим. Светку с собой возьмём. – Ещё одна Софьина подруга, Светка, недавно вышла замуж, ждала двоих щенков и жаловалась, что ничего не может подобрать на свой растущий живот.

Мы созвонились с Айком и решили, что в субботу, с утра пораньше и отправимся. Некоторые сложности мы видели в том, с кем оставить детей. Старшие требовали взять их с собой. Мало того, они объединились и выступали единым фронтом. В конечном итоге, мы все собрались у Гранецких, в их просторной гостиной. Диво-дивное: наши волчата и Пол чинно сидели на большом диване и смотрели на нас умильными глазами. Временами Санька шепталась о чём-то с Надюшкой и Ольгой, тогда братья делали им “страшные” глаза, и девчонки опять замирали. Вожак хмурился и кривился, но мы – Софья, Аллочка и я уже сдались и лишь ждали его решения. Не выдержав, Айк тяжело вздохнул и обречённо махнул рукой:

– ладно, берём вас всех с собой, что с вами сделаешь. Но договариваемся сразу: никакого своеволия, дисциплина и порядок. – Он не успел договорить, как его дочери с восторженным писком навалились на него. Мои щенки тоже в стороне не остались, но к вожаку не полезли, а повисли на моих плечах, причём доченька плюхнулась на колени и, крепко обхватила меня за шею ручонками. Признаюсь, я был растроган.

***

Мы выехали рано утром, на трёх машинах. Самая мелочь – наш Тёмка и двое младших Гранецких остались дома. К нашему приехали мои родители, а к своим малышам Айк привёз из Малой Ветлуги Софьину бабушку, Прасковью Агафоновну. Уж не знаю, сколько ей лет, но старушенция бодрая. Да и Аглая поможет, если что. Девчонки молока нацедили, в холодильники поставили, чтобы детям на весь день хватило. В любом случае мы вечером вернёмся. Айк, несколько приунывший от перспективы провести целую субботу в походах по магазинам, усаживая в машину детей, шепнул мне:

– самое лучшее средство для того, чтобы поторопить женщину поскорее закончить с покупками, это напомнить ей об оставленных дома детях!

Третью машину вёл Денис. К нему сел ещё Алексей, один из гвардейцев Софьи. В общем, набралось нас аж тринадцать человек: семеро взрослых и шестеро детей. Женщины погрузились ко мне в машину и всю дорогу шушукались и смеялись, но я не прислушивался – пусть поговорят, наверняка нас обсуждают.

В дороге один раз остановились передохнуть и выгулять ребятню. Избалованные Айком девчонки канючили и требовали, чтобы им разрешили обернуться волчатами. Он, было, заколебался, но Софья строго нахмурила брови, и дочери недовольно насупились, но настаивать больше не стали. Мы с Аллочкой переглянулись: наши щенки чинно сбегали в кустики и дисциплинированно сидели в машине, ожидая остальных.

В Красноярске мы сразу направились к Софьиным родителям. Они уже давненько поменяли квартиру на новую, более просторную. И то сказать, и Гранецкие, и мы с Аллочкой, бывая в краевом центре, останавливались у них. Я всегда чувствовал себя неловко и уговаривал жену устраиваться в гостинице, но она нажаловалась Софье, а та – матери. В следующую нашу встречу Анна Витальевна и Михаил Иванович долго убеждали меня, что они будут страшно обижены, если лучшие друзья дочери и её мужа будут платить немалые деньги за гостиницу, в то время как у них всегда готова для нас комната. Я сдался. И то сказать, гостиницы и впрямь драли бешеные деньги, а у нас с этим делом было туговато.

На манер цыган, шумной толпой мы ввалились в немаленькую прихожую Рубцовых, и там сразу стало тесно. Мы, четверо мужиков, были довольно крупными, а ещё шестеро вездесущих щенков! Рубцовы, не обращая на нас внимания, принялись тискать и целовать их, даже Пол попал под раздачу, хотя смущённо уклонялся и ломающимся баском бормотал: – да ладно вам, тётя Аня, я уже большой, что вы, в самом деле! – но Анна Витальевна, прижимая его голову к пышному бюсту и целуя вихрастую макушку, горестно шептала:

– эх Нина, Нина, дурья её голова!

Моя Радость, протолкавшись вперёд, заплакала и обняла Анну Витальевну: – маму-у жалко, тётя Аня-я! А я-яа…скотина такая-я…

Та немедленно подхватила. По-бабьи пригорюнившись, часто-часто закивала, заплакала: – Аллочка, доченька, не кори себя, ничего бы ты не сделала. Хотела бы она – давно к вам уехала, внуков растила. Нет, ни в чём ты не виновата, Нина была взрослым человеком, сама такую жизнь выбрала.

Хотя со времени смерти Нины Сергеевны прошло больше полугода, мы с Аллочкой не были у Рубцовых. У меня сердце сжалось от жалости: оказывается, она всё ещё терзается мыслью, что могла чем-то помочь матери, но не помогла. Между тем Анна Витальевна что-то шептала ей, обнимая, гладила по спине.

Сзади на нас прикрикнула Софья: – ну? Чего стоим? Разувайтесь – и вперёд! Айк, ты о чём задумался?

Михаил Иванович оторвался от внучек, засуетился, поправляя очки на носу: – проходите, проходите, сейчас обедать будем!

Для обеда было рановато, но учитывая, что мы рано выехали, решили всё же перекусить. Ну, как – перекусить? Рубцовы, похоже, весь вчерашний день угробили, чтобы приготовить еды на такую ораву. Каждому налили по тарелке борща с большим куском мяса, потом просто тушёное мясо с гречкой. Перед девчонками ещё поставили какую-то посудину с салатом. Светка смущённо улыбнулась и есть его не стала. Анна Витальевна вопросительно посмотрела на неё, а Софья со смешком сказала: – не бери в голову, мама, Светик у нас волчица, она тоже мясо предпочитает. А вот дети… – она строго посмотрела на щенков, и те недовольно подставили ей свои тарелки.

***

Обратно возвращались под вечер. Усталые ребятишки дремали, женщины тихо переговаривались.

Софья села с близнецами в машину Айка. Они привалились к её бокам и тихо посапывали. Туда же сел Алексей. Моя Радость устроилась с младшими детьми на заднем сиденье позади меня, а Светку мы посадили впереди, чтобы её кто-нибудь из малышей нечаянно не задел во сне. Пол заявил, что поедет с дядей Денисом.

Днём, в городе, мы разделились. Айк и Денис водили детей в зоопарк и в детское кафе – ели мороженое, а мы с Алёшкой героически сопровождали женщин во время их обхода магазинов.

У мужиков в зоопарке возникли вполне ожидаемые сложности. Некоторые звери верещали, испуганно убегали и пытались спрятаться, когда дети вместе с Айком и Денисом подходили к вольерам. Другие, медведи например, рычали и бросались на прутья клеток. Айк рассказал, что окружающие подозрительно посматривали на них, а служащая зоопарка сухо попросила выключить прибор, который как-то воздействует на животных. В общем, они поторопились уйти. После зоопарка решили завернуть в детское кафе, где пили соки с пирожными и ели мороженое.

Мы тоже неплохо провели время. Девчонки отвели душеньку, перемерив уйму тряпок, шубок и туфель. Мы с Алексеем выступали в качестве экспертов, но толку от нас было мало. Я сказал Аллочке, что мне нравится всё, что на ней надето. На ушко шепнул, что больше всего нравится, когда ничего нет. Она улыбнулась и показала мне язык!

Мы объехали не меньше десятка магазинов и купили норковую шубку моей любимой, а также ещё какие-то одёжки. Ну и туфли тоже. Шубка мне понравилась: сшита красиво и Аллочке, голубоглазой блондинке, очень подошла. Софья тоже что-то покупала, но не шубку. У неё есть и не одна, по-моему, хотя она их почти не носит, всё в куртках бегает. Светке они выбирали все вместе. Долго примеряли, над чем-то смеялись, пока мы с Алёшкой томились на скамейке перед магазином. Но самые большие пакеты оказались с покупками для детей. Ну кто бы сомневался! Сопровождающим девчонок лицам, то есть нам с Айком, Денисом и Алексеем, тоже перепало: нам с Айком по рубашке, а парням – какие-то наборы с носками, носовыми платками и импортными хорошими лезвиями для бритья.

Домой приехали по темноте. Пока я заносил спящих близнецов, жена побежала смотреть, как там Артём. Сын давно спал и чему-то улыбался во сне. Мы решили, что мои родители останутся у нас ночевать, потому что время было позднее. Как ни жаль нам было будить детей, а пришлось. Мы раздели их, полусонных, кое-как умыли. Купать уж не стали, решили, уложить, как есть. Пол тоже купаться не стал, а поскорее умылся и через несколько минут уже спал.

Когда все разместились по комнатам, я посчитал, что вполне заслужил награду за сегодняшнее героическое поведение. О чём и сообщил Аллочке, когда она вышла из ванной. Она обняла меня за шею, близко вглядываясь в глаза, негромко сказала:

– я тебя так сильно люблю, Олег, ты себе и представить не можешь, как.

Я нетерпеливо обнюхал её шею, волосы, с силой притиснул к себе, положив ладони на бёдра: – я хочу тебя, Радость моя, всё время, каждую минуту. Люблю тебя всю, до мизинчиков но ногах, до последней капельки. – Она поднялась на цыпочки и подставила губы. Целуя, я поднял её на руки и понёс в постель.

Мы любили друг друга с таким нетерпением и жадностью, как будто встретились после долгой разлуки. Я погружался в сладостное жаркое лоно и почти терял сознание от жгучего желания, рассыпаясь на тысячи осколков и вновь возвращаясь к жизни, когда яростное, до боли, наслаждение, ударом молнии настигало меня.

Глава 13.

Золотая осень раскрасила Междуреченск яркими красками красно-жёлтых кленовых листьев, зеленью пихтовой и кедровой хвои, рубиновых ягод калины и рябины. Выцветшее за жаркое лето до бледности, голубое небо бездонной чашей опрокинулось над волчьим городом.

Этого дня ждали многие семьи, в которых подрастали щенки. В конце сентября состоится ежегодное представление вожаку и его паре новых членов стаи.

С самого утра празднично одетые семьи потянулись к заброшенной заимке. В основном добирались на машинах, но кое-кто решил идти пешком, благо погода стояла великолепная.

Машины оставляли на обочине дороги и отправлялись на поляну. Там в одиночестве, в центре вытоптанной площадки для поединков, их ждал вожак. Громадный тёмно-серый, с седеющей мордой волк, спокойно стоял, расставив сильные лапы и тяжёлым взглядом встречал прибывающих. Семей было немного, всего около двух десятков. Матери держались чуть сзади, маленькой группой. Взрослые мужчины – отцы с ребятишками торопливо обратились в волчью ипостась и замерли у кромки поляны. За вожаком, в отдалении, старики из Совета Стаи переговаривались между собой, передавая друг другу листы бумаги. Софья стояла с ними. Не участвуя в разговоре, внимательно вглядывалась в притихших волчат. Я стоял в общем ряду, единственный белый волк. Ко мне жались мои щенки – Игорь, Димка и Саня, а также щенки Гранецких – Оля и Надя. Не знаю, почему они до сих пор не прошли представление вожаку. Собственно, это всё отдано на усмотрение родителей, но вне стаи оставаться опасно, поэтому оборотни спешат показать вожаку своих детей.

Старший Совета, Кытах Арбай, угрюмый шкафообразный старик с лицом, испещрённым глубокими морщинами, гулко прокашлялся и зачитал фамилию первой семьи.

Не торопясь, Софья встала рядом с вожаком, незаметно прикоснувшись к его спине. Он дёрнул ухом, но не оглянулся.

Взрослый волк, не глядя вожаку в глаза, подошёл и опустился на брюхо, уткнув морду в землю и демонстрируя покорность его воле. Рядом, неловко заплетаясь лапами, упали три его щенка, ткнулись мордочками в землю. Маленькая волчица ударилась носом о неудачно подвернувшийся камешек и жалобно взвизгнула, подняв на вожака глазёнки. Он тихо рыкнул, и отец девчонки замер. Софья наклонилась и погладила плаксу по головке, утешая. Шагнув вперёд, вожак обнюхал каждого из щенков, куснул их, одного за другим, за холку и опять зарычал, позволяя им отойти.

Я не верил, что Айк запомнит запах каждого, кого им с Софьей представляют. Но ведь важно соблюсти ритуал, во время которого щенки признают его власть над собой, а вожак берёт их под своё покровительство.

Вторая, третья, четвёртая семьи… Всё, как всегда, из года в год. Прошедшие представление щенки, счастливые, бегут к матерям. Кое-кто обернулся в человеческих ребятишек и матери торопливо одевают их, голеньких.

Пятая семья подошла к вожаку и его паре, взрослый волк опустился на землю, вслед за ним легли двое малышей, а вот третий щенок, довольно крупный, смело глядя на Айка, тявкнул по-щенячьи визгливо и… остался стоять на лапах! Прекратились негромкие разговоры, все замерли, глядя на бунтовщика. Я нахмурился. Вожак в своём праве и вполне может убить глупыша, а родители понесут наказание за то, что плохо воспитали сына. Такие случаи бывали даже и в нашей стае, но очень давно. Софья не шевельнулась, лишь закусила нижнюю губу, то ли боясь рассмеяться, то ли тревожась за мальчишку. Волк-отец напрягся, но головы не поднял, ждал решения вожака. И правильно. В случае вмешательства, он, однозначно, будет убит. Я вздохнул, подумав, что Карен порой прав, называя нас дикими зверями.

Айк шагнул к малышу, наклонился. Его голова была больше, чем весь глупый щенок. У того задрожали лапы. Вожак грубо схватил его за загривок и дёрнул вверх. Волчонок беспомощно обвис в его зубах. Все молча, напряжённо ждали. Айк резко встряхнул малыша, тот жалобно взвизгнул и был небрежно брошен под ноги вожаку и Софье. В этот раз испуганный поскуливающий щенок не посмел поднять голову от земли, а так и остался лежать, дрожа всем телом.

Я присмотрелся к его шкурке, ожидая увидеть пятна выступившей крови, но нет. Несмотря на внешнюю грубость, вожак взял его осторожно, не прокусив шкуру, так, как носят детей волчицы. Айк обнюхал его и тихо зарычал, отпуская семью. Все перевели дух, зашевелились. Провинившийся щенок понуро поплёлся к матери, которая опустилась на корточки и, обняв малыша, заплакала.

Ну и ну! Я всё ещё обдумывал случившееся, когда Кытах назвал мою фамилию. Я прыжками устремился к вожаку, щенки старались не отставать. За пару метров до Айка я упал на брюхо, ткнулся носом в траву, всё ещё зелёную, но уже пахнущую увяданием, прелью, скорой осенью. Рядом, я слышал, плюхнулись ребятишки: трое моих и двое – Гранецких. Вожак наклонился над Санькой, я слышал его дыхание. Потом перешёл к мальчишкам. Осторожно повернув голову я увидел, как он обнюхивает свою дочь, кажется Надюшку, а она, озорница, едва заметно виляет хвостиком. Уж конечно Айку было ни к чему знакомиться с запахом своих детей, но такова традиция, и он не стал её нарушать. Я слышал, как смешливо фыркала Софья и закашлял-засмеялся вожак. Но всё же наши щенки – молодцы! Ни один из них не вскочил на лапы до разрешения Айка, а так и лежали в позе покорности. Потом чинно отошли вместе со мной к краю поляны, где дали волю своему веселью, наскакивая на меня и стараясь сбить с ног.

А потом был праздничный пир, устроенный Советом Стаи для новых её членов. На поляне расстелили пластиковые скатерти и на них, из подъехавшей ГАЗели женщины расставляли кастрюли с тушёным мясом, жареными курами, беляшами, сладкими пирожками. В двух больших контейнерах обнаружилась жареная картошка. На костре вскипятили чай и, торопясь и обжигаясь, разлили его по кружкам.

Мы с Айком и Софьей как раз обсуждали идею Аллочки по открытию парикмахерской для детей, когда вожак замолчал и нахмурился. Мы, все трое, обернулись: за нашими спинами неловко переминался с ноги на ногу мальчишка лет семи, плотно сбитый, черноволосый, в шортах, с коленками, вымазанными зелёнкой. Увидев, что мы обернулись, он решительно шагнул вперёд на дрогнувших ногах и, сдерживая слёзы, сказал:

– дядя Айк, тётя Соня… простите меня, пожалуйста! Я…я… нечаянно! Просто Витька… он меня трусом обозвал! Сказал, что я побоюсь вожаку в глаза посмотреть! Ну… я и… – он опустил голову и шмыгнул носом.

– Этот Витька рисковал твоей жизнью, – сурово сказал Айк.

Мальчишка заплакал: – Я больше не буду, дядя Айк! Папа меня ругал и сказал, что вы меня пожалели, не убили… – Слёзы катились градом. Он отворачивался, стесняясь показать свою слабость, но ведь он всего лишь ребёнок, хотя и волчий. Вожак молча смотрел на него. Встала Софья, обняла мальчишку за плечи, привлекла к себе, и он с облегчением уткнулся лицом ей в живот:

– не плачь. Ты молодец, что попросил прощения. Мы с вожаком не сердимся на тебя. Ведь ты всё понял, да? – она погладила его по макушке. Тот быстро-быстро закивал головой, соглашаясь с ней. – Теперь беги к родителям. Но за твой проступок они будут оштрафованы Советом Стаи. Пусть отец подойдёт к Кытаху – он назначит сумму.

– Спасибо, тётя Соня, дядя Айк, – шепнул пацан, – я пойду?

– Иди, – усмехнулся вожак.

Уже темнело, когда мы возвращались в город. Дома нас ждали Алла и Артём.

Глава 14.

– Зайди ко мне, Олег. – Начальник как-то смущённо отвёл глаза, и я насторожился. Перебирая в уме всякую текучку, я направился вслед за Пал Иванычем к нему в кабинет. Ничего серьёзного я припомнить не мог. Да и вид у него был какой-то… неначальственный. Недоумевая, я вошёл в комнату и остановился у дверей, вопросительно глядя на майора. Он кашлянул и буркнул, кивнув на стул: – садись, чего встал, как неродной!