Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"
Автор книги: Наталья Соколина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Нора скептически скривилась, но душу опять кольнула зависть: – а ко мне-то ты чего прицепился? Кстати, откуда ты меня знаешь?
Парень удивлённо уставился на неё: – ты меня вообще не знаешь, что ли? – Она отрицательно мотнула головой. Он пояснил: – так я в горотдел не раз забегал. Мы с тобой там и встречались. Я же из Софьиной охраны. Она когда-то меня и ещё нескольких от смерти спасла. В смысле, от своего муженька, – он ухмыльнулся. – Мы были молодые, глупые, а Айку плевать: нарушил его запрет – всё, нарушителя убьёт и разбираться не будет. Ну вот, а Софья ему нас не отдала.
– Да знаю я, – наморщила Нора нос, – она мне сама рассказывала.
– Хм, – покачал головой парень, но больше ничего не сказал.
– А жена-то у Олега как вопила, – презрительно уронила девушка, – вот что значит – человек, никакой сдержанности. На всю площадь орала, голосина, как пароходный гудок!
Алексей нахмурился, сухо ответил: – хотел бы я, чтобы женщина любила меня также, как Аллочка Олега любит. Это она от отчаяния так кричала, к нему рвалась. Как можно её осуждать? За эти дни она сама не своя стала, одни глаза остались. Теперь вот немного успокоится и не отойдёт от него, пока он не поправится. – Он усмехнулся уголком рта: – да мы все завидуем Олегу! Повезло мужику – такую женщину встретил!
Нора ничего восхитительного в таком поведении не видела, но спорить с парнем не стала. Опять апатия охватила её. Какое ей дело до чужой любви? И такой же чужой трагедии? Она сама чужая здесь, в этой Стае.
Девушка медленно брела по аллее, не глядя по сторонам. А вот Алексей, чуть помявшись, нерешительно спросил: – ты меня извини, конечно, за бестактный вопрос, но почему ты до сих пор не сделала пластическую операцию? У меня сосед несколько лет назад в автомобильную аварию попадал – ужас, что было. Но он быстренько в Красноярске сделал пластику и теперь прямо красавчик, вот чесслово!
Нора горделиво выпрямила спину и возмущённо фыркнула: – тебе-то какое дело, ты, облезлая шкура?? – ей хотелось обидеть его, чтобы он ответил что-то грубое, обдал её презрительным насмешливым взглядом, но Алёшка засмеялся:
– прости, не моё дело, конечно, но ты мне сильно нравишься, вот я и полюбопытствовал. Не хочешь – не говори, конечно, – он пожал плечами, и она смягчилась:
– денег нет, вот почему! Ты знаешь, сколько такая операция стОит?
Он резко остановился и опять схватил её за руку, рывком развернув к себе лицом: – как – денег нет?? Тебе что, отказал Совет Стаи?? А Софья знает??
Нора выдернула руку и угрюмо сказала: – я не являюсь членом вашей Стаи. Я – одиночка!
– Ну ты и ду-у-у-ура, – протянул парень, ошарашенно глядя на неё. – И что это тебе даёт?
– Свободу от ваших правил! – вздёрнула она подбородок, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Но Алексей уже отвернулся, устало пробормотал:
– ну да. А также свободу от всякой защиты и помощи.
***
Лукьянов позвонил через неделю: – спешу тебя обрадовать, Айк. Нейрохирург Васильченко готов приехать к вам и, при необходимости, прооперировать нашего героя. За вами транспорт и прочее.
Обрадованный Айк жестом остановил бурную перепалку, разгорающуюся у него в кабинете “Строймонтажа”, и все присутствующие затихли, прислушиваясь. Он придвинул к себе блокнот: – давай, Эдуард Андреич, диктуй: когда, откуда его забрать, какая машина нужна… Ещё что-то…
– Давай я тебе лучше его телефон дам. Ты или Карен ему позвоните и всё выясните. Кстати, Красноярское начальство подало документы на награждение Олега орденом Мужества, ты в курсе?
Айк угрюмо скривился: – нет, первый раз слышу. Ну, пусть, хоть как-то парня отметят.
– Только ты ему пока ничего не говори. Сам знаешь, как у нас: сказали и забыли.
– Не скажу. Телефон диктуй.
К вечеру позвонил радостный Карен: – Айк, мы с Васильченко договорились. Мне он показался отличным мужиком. Решили, какие лекарства нам надо приготовить. Но вот забрать его… знаешь, надо бы съездить в Красноярск, в краевую больницу. У него будет сложное оборудование, как я понимаю, какой-то микроскоп, ещё что-то. Ещё с ним приедет ассистент и хирургическая сестра. Он даже извинялся, что тащит с собой такую кучу народу, но говорит, что привык работать именно с этими людьми. Я от твоего имени пообещал, что всех устроим и все вопросы решим.
– Отлично! – Айк пересел на диван к Софье, которая читала сыновьям сказку, и включил громкую связь: – перезвони ему, Карен, и спроси, когда он и его люди будут готовы, мы пришлём машину.
– Хорошо. – Карен отключился, а вожак повернулся к внимательно слушающей разговор жене:
– Сонь, ты порешаешь, да?
Она кивнула: – конечно. Сейчас ещё позвоню Аллочке, расскажу. Бедный Олег, опять ему предстоит операция!
– Что поделаешь, – вздохнул муж, – сделаем всё, что сможем, чтобы поставить его на ноги. Но, честно говоря, Карен не надеется. Только ты Аллочке ничего не говори.
– Нет, конечно, – Софья печально кивнула, – завтра с утра займусь гостиницей и машиной.
***
Второй час Аллочка плакала на плече у подруги. Они обе сидели в коридоре, время от времени поглядывая на дверь операционной.
Когда Олега провозили мимо них на каталке, он улыбнулся и подмигнул жене, но у неё не было сил ответить ему улыбкой. Сердце сжималось от боли при виде его бледного осунувшегося лица, затаённой тоски в любимых зелёных глазах. Ещё вчера вечером он шутил над собой, вспоминал смешные случаи из своей жизни. Но Аллочка слишком хорошо знала его и понимала, что он пытается отвлечь её от тягостных мыслей. Она старалась не показывать ему свою жалость и отчаяние, улыбалась в ответ на шутки, рассказывала о проделках ребятишек, но вечером, уходя домой, не выдержала – разрыдалась. Плакала от души, навзрыд. Заливаясь слезами покрывала быстрыми торопливыми поцелуями бледные бескровные губы, потемневшие глаза, впалые щёки с отрастающей щетиной… Олег растерялся, обнимал её ослабевшими руками, сбивчиво бормотал: – ну что ты, родная, не плачь! Всё будет хорошо, я справлюсь, раз уж сразу не умер, – он грустно хохотнул, и она опомнилась, торопливо вытерла слёзы тыльной стороной ладони:
– я больше не буду, Олежек! И правда ведь: ты жив, а это самое главное!
– Иди, Радость моя, – он легонько подтолкнул её к двери, – тебя ждут дети. Увидимся завтра.
Она поцеловала его в последний раз и почти бегом выскочила из палаты, чтобы опять не расплакаться.
Дома её ждали Одинцовы – старшие, но плакать при них она не стала: последнее время Григорий Ефимович, стараясь, чтобы никто не заметил, морщась, потирал грудь с левой стороны. Елизавета Гавриловна исподтишка поглядывала на мужа, опасаясь за его сердце.
Зато ночью, обнимая подушку Олега, Аллочка наплакалась всласть. Она сдерживала рыдания, но свекровь всё равно услышала, тихо зашла в спальню, подала стакан с резко пахнущей валерьянкой. Принимая его, Аллочка пробормотала:
– разбудила я вас.
Елизавета Гавриловна усмехнулась в темноте: – мы же волки, Алла, слух у нас…сама знаешь.
– Спасибо, – та поставила стакан на тумбочку, вздохнула: – я постараюсь больше не реветь. Что уж теперь. Будем надеяться на лучшее.
– Будем, да, – эхом откликнулась пожилая женщина, – с тобой посидеть?
– Нет, что вы! Вам же завтра опять с детьми весь день воевать. Я с утра к Олегу уеду, Сонька обещала приехать пораньше.
– Спи, Аллочка, тебе тоже силы нужны. – Свекровь погладила её по волосам и тихо вышла из спальни. Алла и не заметила, как провалилась в беспокойный тяжёлый сон.
***
Несмотря на недовольство Карена, Софья с Аллочкой приехали утром и упрямо сели на кушетку у закрытых дверей Олеговой палаты. Главврач открыл было рот, собираясь отчитать женщин и выпроводить их из отделения, но встретился глазами с холодным стальным взглядом Софьи Гранецкой и, выругавшись вполголоса, не решился на это. Пара вожака запросто могла проигнорировать его распоряжение. Но надо отдать ей должное: она не лезла в палату, не задавала вопросов и удерживала от этого Одинцову.
Олега увезли в операционную, Карен с Германом скрылись за закрытыми дверьми, а бледные, измученные ожиданием и страхом женщины остались ждать.
Прошло три часа, и на кушетку рядом с ними осторожно присел подошедший Айк. Следом появился начальник горотдела полиции Пасечник. Женщины молча подвинулись, освобождая для них место.
Ещё через час двери операционной распахнулись. Аллочка вскочила на ноги. Прижимая к груди сжатые в кулаки руки и закусив губу, она проводила напряжённым взглядом каталку со спящим Олегом. Софья обняла её за плечи, силой усадила обратно:
– садись, Алка. К нему сейчас всё равно нельзя. Подождём, пока он проснётся.
У той опять глаза наполнились слезами: – какой же он бледный, господи! Только бы он поправился, только бы выкарабкался! Пусть не ходит, пусть в коляске – я его всё равно люблю!
Мужчины отвернулись, потому что ничем не могли помочь в её горе.
Спустя полчаса из операционной вышел Карен, кивнул им на двери своего кабинета. Вид у него был невесёлый, и Айк, внутренне похолодев, понял, что операция не улучшила состояние Олега.
Его догадка оказалась верной. Карен долго рассказывал им о выводах специалиста, о сложнейшей операции, о попытке нейрохирурга тончайшими, не видимыми невооружённым глазом скобками, соединить и закрепить надорванные пулей нервные окончания в спинном мозге.
Айк устало посмотрел на врача: – что дальше, Карен? Есть какая-то надежда?
Тот пожал плечами, пряча глаза: – Васильченко со своими людьми поживёт у нас дня два-три. Потом сделаем рентген и посмотрим, как пойдут дела. Пока он ничего определённого сказать не может. И да, Айк, нельзя ли их сейчас увезти в гостиницу? Они здорово вымотались, тяжёлая была операция.
Вожак вопросительно посмотрел на жену. Она нахмурилась, глядя на главврача: – а что такое? Их же привезли утром из гостиницы?
– Ну-у… я хотел подстраховаться… – Карен тоже выглядел усталым.
– Машина закреплена за ними на всё время, пока они находятся у нас. Потом их увезут в Красноярск, доставят и врачей, и медсестру к подъездам. Кстати, что с оплатой? – Софья вопросительно смотрела на главврача. Он махнул рукой:
– Владимир Константинович Васильченко сказал, что платить мы не будем, достаточно, что закупили дорогостоящие лекарства.
– Пожалуй, мы поедем, – Айк поднялся на ноги, вопросительно посмотрел на полицейского и жену: – вы со мной?
– Езжай, Сонь, – Аллочка повернулась к подруге, – я дождусь, когда Олежек проснётся. Может, мне разрешат ночью подежурить? – она устремила на врача умоляющий взгляд, и тот сдался:
– ладно, оставайтесь!
Глава 22.
Когда депрессия накрывала меня душной чёрной волной, я опять жалел, что автоматная очередь бандита прошла ниже, чем следовало. Я ничего не мог с собой поделать: капризничал, как ребёнок, придирался к жене и в кровь искусывал губы, чтобы не срывать своё отчаяние на детях.
Радость моя, моя любовь – она всё понимала, терпеливо снося моё дурное настроение, мой враз испортившийся характер, бешенство, которое охватывало меня, когда в который уж раз я падал на пол при попытке встать хотя бы на костыли.
Родная моя, сколько же терпения и любви хранило её золотое сердечко! Она не позволила мне спать отдельно, и ночами, порой, я просыпался от её затаённого плача, но она никогда не сознавалась в этом. А утром я опять видел её любящий взгляд и ласковую улыбку.
Вскоре, после моей выписки из больницы, она крепко обняла меня ночью, и я почувствовал, как она осторожно потянула с меня трусы. Я боялся думать, как у нас всё получится и ограничивался поцелуями, хотя неутолённое желание терзало меня, но моя Аллочка решительно развеяла мои сомнения. Моя ненаглядная уверенно оседлала меня и, несмотря на мою откровенную нерешительность… Увы, несмотря на приличную эрекцию, я не смог доставить ей удовольствие. Я мгновенно закончил, и это окончательно добило меня. Ни единым звуком моя хорошая не дала мне почувствовать своё разочарование. О, с какой радостью я принял бы смерть! Целуя жену, я сбивчиво просил простить меня и, в отчаянии, предлагал ей найти мужчину, который бы смог заменить меня в постели. Ответом мне стала пощёчина.
А потом моя Радость разрыдалась, прижимаясь ко мне, крепко обнимая и содрогаясь всем телом. Я был раздавлен, уничтожен свалившимся на нас несчастьем и не видел впереди никакого просвета.
Под утро мы, наконец, успокоились и повторили попытку. В этот раз, к моей несказанной радости, я смог продержаться до тех пор, когда Аллочка, тихо вскрикнув, без сил упала ко мне на грудь и замерла. Этот наш первый, после моей травмы, любовный акт внушил нам надежду, хотя я был бледной копией прежнего мужчины.
Я уговорил её немного поспать, ведь утром она пойдёт на работу. По-прежнему обнимая меня, моя родная вскоре уснула, а я… всё думал и не видел выхода.
Эти полгода после выписки из больницы нелегко дались моей семье. Меня раздражали постоянные посетители, которые не оставляли меня в покое. Чуть ли не каждый день к нам обязательно заглядывал кто-то из моих бывших сослуживцев. Мне было тяжело видеть их: бодрых, энергичных, полных сил. Я не хотел видеть даже Гранецких, ставших частыми гостями в нашем доме, и однажды грубо сказал Софье: – похоже, вы с Айком совсем забросили своих детей и перебрались к нам! – она растерялась и не нашлась, что ответить. Её муж, присутствующий тут же, нахмурился. Глаза налились янтарной желтизной, зрачки стремительно стали сужаться, превращаясь в вертикальные щели. Я вызывающе не отводил взгляд, стремясь спровоцировать вожака на расправу с непокорным. Но, проклятье! Он был слишком силён! Моргнув, он взял под контроль своего волка и хмуро сказал:
– Олег, стыдись!
И, действительно, я был готов провалиться сквозь землю! В отчаянии, глядя на Софью, я пробормотал: – Соня, простите мне это хамство! Наверно, рассудок отказывает мне! – Я нерешительно протянул ей руку, и она, грустно улыбнувшись, пожала её:
– Олег, мы с Айком никогда не оставим вас с Аллой. Придётся тебе с этим смириться.
Иногда забегал Карен, хмыкал, глядя на меня. Однажды он потащил меня в больницу, на рентген, а потом сказал нам с Аллочкой, что повреждённое нервное окончание, которое под микроскопом скреплял скобкой нейрохирург, кажется, срослось. Но почему по-прежнему неподвижны и бесчувственны мои ноги, он не мог понять. Васильченко, которому Карен постоянно звонил, тоже не мог сказать ничего определённого и предлагал ещё одну операцию, но я уже утратил всякую надежду и отказался.
Айк обсуждал с Советом Стаи мою отправку в Москву, в нейрохирургическое отделение Российского хирургического Центра, но всё это требовало долгих согласований и преодоления бюрократического сопротивления.
Зима прошла для меня чередой тоскливых серых дней. Мои дети подрастали. Уже и Артём без устали бегал по дому, а я неуклюже спешил за ним в своей инвалидной коляске, боясь, чтобы шалун не ушибся.
Приходил из школы Пол и деловито интересовался, обедал ли я. Разогревая суп, он весело рассказывал мне о событиях школьной жизни, и его неунывающая мордашка отвлекала меня от тягостных дум.
Однажды, под вечер, позвонила моя Радость и виновато сказала: – Олежек, ты не будешь возражать, если я после работы ненадолго забегу к Соньке? Она что-то просила прийти, а по телефону ничего говорить не стала.
– Конечно, иди. Мы с Полом справимся, не беспокойся. – Я с трудом подавил мысль, что Софья тут не причём. Наверно, моя любимая просто устала быть бессменной сиделкой у капризного инвалида. Если она уйдёт от меня, тогда и я смогу уйти.
***
Сегодня Софья пораньше уехала домой. Весенняя сессия только началась, студенты заняты подготовкой, и у неё внезапно оказалось свободными несколько дней. Настроение было паршивым, как и у всех, кто близко знаком с Одинцовыми. Угнетала собственная беспомощность и отсутствие какой-либо надежды на улучшение состояния Олега. Телефонный звонок вырвал её из задумчивости. Звонила бабушка, Прасковья Агафоновна. Ей было уже за восемьдесят, но она по-прежнему одна управлялась со всей работой в своём большом доме и категорически отказывалась переезжать не то что в Красноярск, к дочери, но даже и к Гранецким, живущим совсем близко от дорогой её сердцу Малой Ветлуги приезжала очень редко и оставалась у них от силы на пару дней.
Услышав тусклый, нерадостный голос внучки, она забеспокоилась: – что случилось, Сонюшка? Дети болеют?
– Бабуль, ну ты же знаешь про несчастье с Олегом! Нам с Айком даже в голову ничего не идёт, потому что выхода-то нет.
– Так он не поправился, что ли?
Софья, уставшая от тяжёлых мыслей и разговоров, со сдержанным раздражением ответила: – бабуль, у него позвоночник повреждён. Ты же знаешь, такие травмы не лечатся, и он на всю жизнь прикован к инвалидному креслу!
– Эх, плохо это… – Прасковья Агафоновна ненадолго умолкла. – И как он сейчас?
– Ну как… Он угасает, бабуль, – Софья шмыгнула носом, – жить не хочет и не имеет сил к чему-то стремиться. Нам с Айком кажется, что он сломался. Слишком быстро и внезапно всё произошло. Вот только что был молодым, здоровым, полным сил и энергии мужчиной и вдруг – хрясь – и беспомощный инвалид. Ну кто такое может спокойно пережить?
– А Алла что?
– Алла… у неё все платья, как на вешалке, на ней болтаются. Она ведь плачет всё время, хотя и старается, чтобы он не заметил. Вот за что ей такой ужас, а, бабуля? Мне и её очень жалко! Какая тяжёлая судьба Алке выпала, всё-таки. Алкоголичка-мать, первый муж-идиот. Олег очень любит её, и дети хорошие, умненькие и послушные, так такая беда свалилась, что врагу не пожелаешь. Бабуль, я даже думать ни о чём не могу, до того мне их жалко!
– Да-а-а… Сонюшка, ты пошли-ка Айка за мной. Пусть меня к вам увезёт, мне поговорить с вами обоими надо.
– Хорошо, сейчас ему позвоню, пусть съездит за тобой. А о чём ты хочешь с нами поговорить? – недоумевающая Соня попыталась что-нибудь выведать, но не на ту напала:
– ты звони, звони, пусть приедет. Да и Аллу к себе позови, пусть послушает.
***
Соня не узнавала свою весёлую, громкоголосую, никогда не унывающую подругу. Аллочка враз постарела: у рта появились горестные морщинки, в золоте волос натуральной блондинки мелькнула тусклая седая прядь. Она молча сидела на диване в гостиной Гранецких, отрешённо глядя перед собой и даже не заметила, как Софья принялась расставлять перед нею, на маленький столик, тарелки с тушёным в черносливе мясом, глубокую салатницу с нарезанными свежими огурцами и помидорами.
– Ты голодная, наверно? – подруга подвинула к Аллочке вилку и тарелку с мясом, – извини, я так, на скорую руку схватила, что увидела. Сейчас Айк приедет с бабулей, будем ужинать. Ты пока перекуси, что ли.
– Ага, – та взяла вилку и тут же её положила. Тоскливо взглянула на Софью: – ты правда не знаешь, зачем я бабе Пане понадобилась? А то у меня там Олежек с ума сходит. Представляю, что он навыдумывал. Боюсь я за него, Сонька. У него иногда такие глаза бывают…
– Правда не знаю, – подруга виновато посмотрела на Аллу. – Но ведь бабуля у нас просто так ничего не делает. Раз велела тебя позвать, значит, что-то придумала. – Она прислушалась: – вон они, уже приехали.
Софья, а за ней Аллочка, выглянули в прихожую. Там Айк помогал Прасковье Агафоновне пристроить на вешалку её старое пальтишко. Софья поморщилась: – вот какой же ты невозможный человек, бабуля! Это твоё пальто я помню, когда мне лет десять было, не больше, а ты всё с ним расстаться не можешь!
– Хе, – хохотнула старуха, – чем оно тебе не глянется? По такой вот весенней погоде самое то. И не жарко в нём, и от ветра спрячет.
– Это точно, что не жарко, – пробурчала внучка, – всё равно, что рогожей прикрылась. Давай, я тебе новое куплю?
– У тебя что, других забот нет? – отмахнулась та, – чайку мне налей, да пойдём, поговорим. Здравствуй, Алла! Худая ты стала, как кошка ободранная. Ну, бог даст, поможем твоему горю.
Расширившимися глазами, прижав кулаки к груди, Аллочка смотрела на Прасковью Агафоновну. Потом тихо сказала: – я уж ни на что не надеюсь, баба Паня. Лишь бы Олежек ничего с собой не сделал, а то порой он в таком отчаянии бывает… – Она перевела взгляд на хозяина дома: – Айк, позвони ему, пожалуйста. Скажи, что я у вас, а то он, наверняка, всякие глупости придумывает.
Пожав плечами, Айк набрал знакомый номер: – Олег, Аллочку не теряй, она у нас. Скоро я её привезу.
***
Пока Прасковья Агафоновна пила чай из блюдца вприкуску с колотым сахаром, который она очень уважала, Гранецкие и Аллочка, терпеливо ждали, сидя рядышком на диване. По взгляду матери Ольга и Надя сгребли в охапку отбивающихся братцев и потащили их, возмущённо пыхтящих, на второй этаж.
Старая женщина отодвинула от себя пустую чашку, тяжело вздохнула: – ну, не знаю, получится ли у вас старика уговорить или нет, но попробовать можно.
– Какого старика, бабуля? – тихо спросила Софья.
– Да Прошку Селивёрстова, кого же ещё! – с досадой ответила та.
– Хм, мы его точно не знаем, – улыбнулся Айк, – так что рассказывайте!
– Расскажу, куда я денусь, затем и приехала, – огрызнулась вредная старуха. – Прохор-то Селивёрстов наш, ветлужский. Сызмальства всё травки – цветочки собирал, около старух штаны просиживал, в тетрадку записывал заговоры какие-то, да как настои варить и мази составлять. Это счас вы в интернете всё посмотреть можете, а раньше ведь кто что расскажет. Ну, лечил людей помаленьку. Кому помогало, кому нет, а потом случилась беда: в вашей Стае, – она взглянула на Айка, – вожак погиб. Волки как взбесились. Такая резня была – вспомнить страшно.
Они напряжённо слушали Прасковью Агафоновну, хотя о событиях, бывших более сорока лет назад, знали все в Междуреченске.
– Ну вот, – вздохнула она, – Прошка-то к этому времени уже женат был и двое сыновей у него подросло. Он постарше меня, да и женился рано, так что мальчишкам лет двенадцать – тринадцать было. Они отца с матерью не послушались, в тайгу ушли со взрослыми мужиками. Да где им, мальцам, против оборотней, – она осуждающе взглянула на Айка. Тот скривился, но промолчал. – Погибли у Прохора сыновья, что тут сделаешь. А жена… тоже вскорости за детьми ушла, не выдержало материнское сердце. Сам Прохор ушёл в тайгу. Говорят, избу построил, так и живёт там с того времени. Раньше хоть иногда в Малую Ветлугу наведывался, муки, соли купить, Но что-то давненько я его не видела, не знаю, жив ли. Хотя, лет пять назад, к нему в тайгу мужика носили с нашего посёлка. Его медведь помял, думали – не жилец Григорий, сильно был изломан. А нет, глядим, а он на своих ногах домой пришёл. Бледный, худой, а пришёл. Вот я и подумала: может, Прошку попросить – вдруг вылечит вашего Олега? Только вот волков-то он ненавидит лютой ненавистью, а кто его уговорить сможет – не знаю.
– Я уговорю! – Аллочка подскочила, как подброшенная пружиной, – баба Паня, вы только расскажите, как его найти, а я уж уговорю его Олежку вылечить!
– Погоди, Алла. Я ведь и сама не знаю, где его в тайге искать. – Прасковья Агафоновна жалостливо посмотрела на женщину. – Он ведь в какую-то глухомань забился. Туда только пешком идти. Ни дорог, ни тропинок нет.
Аллочка растерянно посмотрела на подругу. Большущие голубые глаза неумолимо наливались слезами: – Сонь…мы найдём, да??
– Только не реви! – Софья решительно обняла её: – конечно, найдём! Айк сейчас же позвонит Денису, и завтра с утра волки уйдут в тайгу. Он же не может жить где-то далеко, да, бабуль?
– Не может, – Прасковья Агафоновна задумчиво качнула головой. – Пешком ведь ходил, да и не молоденький уж был.
Все враз подумали об одном и том же. Женщины испуганно переглянулись. Айк решительно хлопнул ладонью по колену: – гадать не будем! Я сам пойду в тайгу с ребятами. Найдём старика, и я попробую с ним поговорить. Может, ему денег предложить или ещё что. На месте посмотрим.
Прасковья Агафоновна усмехнулась: – хороший ты парень, Айк! Был бы ты человеком, цены бы тебе не было! Ты оглох, что ли? Я ведь сказала: ненавидит Прохор волков лютой ненавистью. Кто из твоих ему в зверином обличье покажется – пристрелит и всё, разбираться не будет.
– А я к нему человеком приду, – улыбнулся Айк, – неужто тоже стрелять будет?
– Да кто ж его знает-то! – всплеснула руками старая женщина, – но уж разговаривать не будет, точно. Деньги ты ему предлагать вздумал! Да на что ему деньги в тайге, сам подумай?
– Никуда ты не пойдёшь, – спокойно сказала Софья. – Где старик живёт – и без тебя ребята найдут. А к нему мы вдвоём с Аллой пойдём. Одни. – Возмущённо встрепенувшегося мужа остановила одним строгим взглядом: – ты, однозначно, останешься дома, чтобы тебе не приспичило вмешаться, если вдруг покажется, что меня обижают.
Айк вскочил на ноги, недовольно прошёлся по гостиной, заложив руки в карманы брюк. Остановившись напротив сидящей Софьи, хмуро сказал: – я ни за что на свете не отпущу тебя без охраны. Ни за что!
Жена потянулась к нему, ласково привлекла к себе недовольного, упирающегося. Погладила по щеке: – если хочешь, отправь с нами всех гвардейцев. Представляешь: чуть не два десятка волков будут рыскать вокруг нас с Алкой! Мыши – и те разбегутся, не то что воображаемые тобой злоумышленники! Но ты не пойдёшь, Айк. Поклянись, что ты не пойдёшь!
Вожак отвернулся от своей пары, желваки ходили на скулах, в горле, чуть слышно, клокотало рычание волка. Но Софья была спокойна: – ну же, Айк! Ты сам знаешь, что я права. Ничего с нами не сделается. Ну, устанем, только и всего. Денис машину где-нибудь на дороге оставит. Обратно до неё дойдём и приедем домой с комфортом.
– Ладно, клянусь, – неохотно буркнул Айк. – Я к Олегу с детьми уеду, будем вместе за вас переживать.
– Спасибо, – шепнула Алла. – И тебе, баба Паня, спасибо. Я уж и надежду потеряла…
Старуха тяжело поднялась на ноги: – пойду я, пожалуй, на ребятишек посмотрю, давно их не видела. Мальчишки-то, эвон какие уж большие, а Олюшка с Надюшей вовсе невесты. Всех твоих волков, Айк, скоро с ума сведут.
Тот нахмурился: – близко ни один не подойдёт! Пусть только попробуют – голову оторву!
– Беда, – засмеялась Пелагея Агафоновна, – так и будешь девок около себя держать?
– Сами выберут, кто им понравится, – недовольно ответил Айк, – да и вообще, маленькие они, чтобы о парнях думать!
Женщины улыбались, глядя на расстроенного отца. Тот догадался, что над ним смеются, скривился и вышел вслед за гостьей.
Аллочка засобиралась домой. Подруга вышла вместе с ней в прихожую:
– Ты Олегу расскажешь, что мы тут придумали?
– Не знаю… А вдруг ничего не получится… Мне страшно, Сонька!
– Конечно, надо рассказать, – решительно ответил за жену подошедший Айк. – Олег мужественный и сильный человек, просто всё случилось неожиданно, поэтому он никак не может прийти в себя. Но я уверен, он найдёт в себе силы сопротивляться несчастью, даже если Прохор Селивёрстов уже умер или не сможет помочь Олегу, или вообще откажется что-то делать. Расскажи ему, Алла. Тогда Олег будет готов к любому исходу.
– Хорошо, расскажу, – понуро согласилась та, – а вдруг не получится? – она часто заморгала, удерживая слёзы, тяжело вздохнула: – как мы с ним тогда только и переживём такой страшный удар!
– Мы все сделаем всё возможное и невозможное, Алка! Мы ещё поборемся! – Софья грустно улыбнулась подруге, провожая её к выходу.
Глава 23.
После звонка Айка я чувствовал себя неловко. С неохотой был вынужден признать: моя ревность, подозрительность, недоверие наверняка очень обижают Аллочку, а я, как капризный избалованный ребёнок, получаю скрытое удовлетворение от её страданий.
Мои терзания прервал приход жены, а то неизвестно, до чего я ещё бы додумался. Но, всё же, мне было стыдно. Радость моя, она сразу же чутко уловила моё настроение и с тревогой спросила:
– что, Олежек? Где-то болит? Тебе что-то нужно?
Я, подкатившись к ней в своём проклятом кресле, виновато привлёк её к себе: – всё хорошо, родная, не беспокойся. И, милая,…прости меня за все мои капризы. Я постараюсь больше не трепать тебе нервы. – Ну вот, зачем же плакать! Слёзы градом покатились из любимых глаз. Она покрыла торопливыми поцелуями моё лицо:
– хороший мой, ненаглядный, у нас появилась надежда! – Она подкатила моё кресло к дивану в гостиной, и я, в который уж раз, порадовался нашему одноэтажному дому. Вот ведь, теперь даже отсутствие лестницы стало для меня благом.
Пятеро наших детей чинно расселись вокруг нас. Внимательные глазёнки смотрели по-взрослому серьёзно. Даже шалун и всеобщий любимец Тёмка послушно прижался к плечу Пола и взял его за руку.
– Олег, приехала Прасковья Агафоновна. Она рассказала мне и Гранецким о знахаре, который лечит людей. Баба Паня не знает, жив ли он ещё, что с ним, но она дала нам всем надежду. Правда, сразу нас предупредила, что старик ненавидит волков.
– У него, наверно, кто-то погиб тогда… давно… – догадался я.
– Погибла вся семья, – тихо ответила жена, – но я всё равно уговорю его лечить тебя и не уйду, пока он не согласится.
Я скептически скривился, но тут же стёр с лица гримасу: – не верю я, Радость моя, во всех этих колдунов и знахарей. Ну что он может сделать, когда бессильны врачи? Да и вообще, сама посуди: все эти чудеса встречаются только в сказках, а мы современные люди, живущие в век интернета и космических полётов.
Улыбнувшись, она странно посмотрела на меня: – Олежек, разве ты – человек? И разве не чудо – существование оборотней в век интернета и полётов в космос?
Я смутился: – э-э-э…, ну-у-у…
– Бе-е-е… – она засмеялась сквозь невысохшие слёзы, обняла за шею. Прижавшись всем телом, укусила за ухо и шепнула: – я очень надеюсь, Олежек!
Ну что же, я же решил, что не буду больше её огорчать. Поэтому, подавив тяжёлый вздох, погладил её по голове и ласково ответил: – конечно, родная, мы попробуем всё. Только вот мне не нравится, что ты, кажется, собралась ехать к этому знахарю одна. Где он живёт? В Малой Ветлуге?
Она прикусила губу: – нет, он… в тайге. И к нему надо идти пешком.
Я выпрямился в кресле и нахмурился. Всё это мне совершенно не нравилось. Особенно, когда Аллочка рассказала мне, что они задумали с Софьей. Мои попытки отговорить её ни к чему не привели и мне оставалось лишь смириться с её решением. Наша малышня растерянно жалась ко мне и матери, а Пол солидно сказал:
– папа Олег, ты не беспокойся, я с мамой в тайгу пойду!
Моя Радость всплеснула руками: – ох, только тебя мне и не хватало! Даже не думай! Защитничек нашёлся! Там Айк чуть не двадцать волков с нами отправляет, уж справятся как-нибудь без тебя, я думаю.
– А он сам тоже пойдёт? – мне было бы спокойнее, если бы с женщинами был Айк, но Аллочка отрицательно покачала головой:
– нет, ему Софья запретила. Он с детьми к тебе приедет, будете здесь нас дожидаться.
