Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"
Автор книги: Наталья Соколина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Я молча сел, по-прежнему не сводя с того глаз. Он помялся, потом жалостно сказал:
– слушай, Олег, помоги, а? – Я чуть со стула не свалился, а он продолжал: – моя Дарья Нору на поединок вызвала, представляешь? – кивнув, я поёжился. Поединки волчиц представляют собой ужасное зрелище. Если волки всегда знают, чего они хотят добиться: лёгкой или серьёзной раны противника, в особых случаях – его гибели, то волчицы при поединках абсолютно теряют человеческий разум. Они, как будто, сатанеют и с такой яростью бросаются в бой, не задумываясь о собственной безопасности, что далеко не каждый взрослый волк решится на поединок с разъярённой волчицей.
– От меня-то вы что хотите, Пал Иваныч? Это же ваша жена! Я Дарью Семёновну и знаю-то плохо! Или вы хотите, чтобы я с Норой поговорил? Так она меня не послушает.
– Нет, не с Норой и не с Дарьей, – майор страдальчески поморщился, – ты же Софью хорошо знаешь. Да и твоя жена, вроде, её давняя подруга. Попроси, пожалуйста, Гранецкую, чтобы она на баб воздействовала, а? Убьёт же моя девку, как пить дать!
– Ну-у… может, не убьёт? – я с сомнением посмотрел на Иваныча. – Что случилось-то? Вы…это… переспали с Норой, что ли?
– Ну ты даёшь, Олег! Скажешь тоже – переспал! Хотя… – он сник и отвёл глаза, – девчонка вчера попросила её домой подвезти, ногу, говорит, подвернула. Ты ведь сам видишь, на каких каблуках она ходит. Ну, я её подвёз, помог из машины выйти, хотел до квартиры довести. Сказал, чтоб завтра на работу не ходила, а врача на дом вызвала, раз так всё плохо. Она за меня уцепилась, и мы потихоньку двинулись к подъезду….А из подъезда – моя выходит, представляешь!? Я прямо чуть на тротуар не сел! Руку Норы от своей отцепляю, а она хоть бы хны, улыбается. Дарья глазами сверкнула и мне по морде врезала. А потом о поединке объявила. На завтра назначила, на семь утра, у заброшенной заимки. Она, похоже, специально Нору у её дома ждала, а тут ещё я…
– Да-а… дела-а… Не знаю, Пал Иваныч, попробую, конечно. Но сами знаете, я ведь тоже, в некотором роде, уязвим. Не дай бог, Софья Аллочке скажет, что я за Нору просил! Всё, не жить мне тогда! Даже думать боюсь, что будет.
Пригорюнившись, мы молча посидели, думая каждый о своём. Потом я встал, сказал, усмехнувшись: – ладно, я попробую. Может, что и получится.
– Спасибо, Олег! – начальник с надеждой посмотрел на меня, – жалко девку, глупая она ещё. – На том и расстались.
***
Весь день я был, как на иголках. Ни о чём думать не мог, но звонить Софье…опасался. Сначала решил позвонить Айку, посоветоваться. Втайне я надеялся, что он сам поговорит с женой или даже вправит мозги Дарье, не впутывая Софью. Но он захохотал и вмешиваться категорически отказался: – ты что, Олег!? Софья мне и так время от времени напоминает, как Нора меня соблазнить пыталась. А ты хочешь, чтобы я за неё заступался! Да и вообще: она не член стаи, так что её судьба – не наша забота.
Пришлось мне звонить Софье. Она не смеялась, но как я и думал, сходу напомнила мне, что Нора – не член стаи, и им с Айком до неё дела нет. Я уныло согласился, что да, конечно, всё так, но Дарья её однозначно убьёт. Софья недовольно хмыкнула и нехотя, всё же, пообещала поговорить с супругой Пал Иваныча. Просить о том, чтобы она ничего не говорила Аллочке, я не посмел.
***
– Дарья Семёновна, это Гранецкая. Я бы хотела сегодня вечерком с вами встретиться. Жду вас на чашку чая у себя дома. – Софья положила трубку и задумалась. Нора ей не нравилась. Она вообще не любила нагловатых бесцеремонных людей. А уж когда она стала заигрывать с Айком, начисто игнорируя присутствие его жены… Софья усмехнулась. Может, оставить всё, как есть? Взрослая опытная волчица однозначно убьёт нахалку. Она поёжилась, грустно подумала, что вот и она уже не видит ничего особенного в том, что прервётся молодая жизнь. Неправильно это. Значит, придётся вмешаться.
Дарье Пасечник было тридцать восемь лет. Сибирская волчица, в человеческом облике – невысокая, плотная, круглолицая женщина, с уверенным взглядом серых глаз. Она пришла к Гранецким вечером, после работы.
Они расположились на кухне. К чаю хозяйка выложила на тарелку пирожные, поставила в вазочке конфеты. Дарья улыбнулась: – мои пирожные-то, Софья Михайловна! Я их испекла! – От неожиданности та замерла с чайником в руках:
– ваши?! Вы в кондитерской работаете, да?
– Ага, в “Таёжной сказке”. Вот эти, бисквитно-марципановые, вообще по моему рецепту сделаны. А вот эти, с грибочками, ребятишки очень любят.
Софья взяла с тарелки пирожное, украшенное двумя крошечными грибами-подосиновиками из крема, с красноватой шляпкой-печеньем: – надо же, я и не знала, что вы там работаете. У меня девчонки мимо этой кондитерской ни за что не пройдут, обязательно уговорят заглянуть. Интересная у вас работа, Дарья Семёновна. Вам, наверно, нравится?
Гостья улыбнулась, отчего на полных щеках появились ямочки: – нравится, вы правы. Только уж очень она тяжёлая. Под конец смены так устаём, что не чаем, как до дома добраться.
– Устаёте? Почему??
– Так, Софья Михайловна, мы ведь всё сами делаем. И не только пирожные на противни раскладываем, а ещё мешки с мукой, сахаром таскаем, коробки с маслом, орехами, да мало ли у нас тяжёлой работы!
– А грузчики? – Софья аж растерялась. – Вот никак не думала, что хозяйка кондитерской так вас эксплуатирует!
Женщина рассмеялась: – да мы привычные, Софья Михайловна! Грузчику-то платить надо. А так мы эти деньги между собой поделили. Да вы не расстраивайтесь больно-то. Хозяйка нам сколько раз предлагала мужика какого-нить нанять, а мы, повара то есть, отказываемся. Зато знаете, какие мы сильные! Нам никакие поединки не страшны! – она снова засмеялась и сунула в рот целую конфету.
***
Вечером, уложив детей, Софья пришла в гостиную к мужу, который с увлечением смотрел какой-то футбол, временами огорчённо вздыхая и кривясь.
Она села рядом с ним на диван и задумчиво сказала: – я часто слышу, как волки называют меня Матерью Стаи. Иногда в шутку, иногда всерьёз… Но я плохая мать, Айк. Сегодня мне хотелось отговорить Дарью от поединка с Норой, но не получилось. Она лишь пообещала не убивать её. Но Айк, – она вскинула на мужа расстроенный взгляд, – что значит – не убивать? А если девчонка будет искалечена? Ведь она молодая, красивая! Глупая, самонадеянная, да. Но не убивать же её за это?
Муж отвернулся от телевизора, привлёк её за плечи к себе, потёрся щекой о её макушку: – ты ничего с этим не сделаешь, Соня. Наша вторая ипостась… как бы тебе это объяснить…
Она резко отстранилась, гневно сказала: – не надо мне ничего объяснять, Айк, знаю я всё! Всю жизнь вы, в угоду своим зверям, убиваете друг друга! Кажется, вас это даже радует!
Он тяжело вздохнул, не желая спорить и ссориться и снова молча обнял жену. Она затихла на его груди, с горечью осознавая своё бессилие.
– Айк, я попросила Карена выслать завтра к старой заимке “Скорую”. И травматолога просила отправить.
– Это правильно, Соня. Это хорошо.
***
Этим утром я рано пришёл на службу. Проходя к себе, мимо кабинета начальника, увидел у него приотворённую дверь. Чуть помешкав, стукнул костяшками пальцев и вошёл, не дожидаясь приглашения. Майор сидел, облокотившись на стол и обхватив руками голову. Я кашлянул, привлекая внимание. Он поднял на меня покрасневшие глаза:
– это ты, Олег. Садись, чего встал.
Я сел, осторожно спросил: – я думал вы будете с женой…
– Дарья не разрешила мне с ней идти.
– А…как там дела-то, не знаете?
Он поморщился: – не знаю. У Дарьи телефон не отвечает. – Вздохнул: – что уж там, виноват я, конечно. Да ведь и не было ничего, Олег!
Я понимающе усмехнулся: – это нам “не было”, а женщины всё по-другому воспринимают, по своей знаю. У мужиков ведь как: пока не переспал – и измены нет. А у них взгляды, улыбки… Это я уж после понял, когда Софья как-то, между делом, мне мозги вправляла. Получилось, как всё у неё: прямолинейно и резко. Но я проникся и опять у жены прощения просил. Вот так-то, Пал Иваныч.
На столе начальника зазвонил телефон, и он шустро схватил трубку. Его голос дрогнул, когда он ответил. Я пересел поближе, напряжённо прислушиваясь к голосу Карена:
– Ну что, Павел Иванович, привёз Герман обеих женщин и прямо в хирургию. Одну сразу на стол, а вторую – в перевязочную.
– А…которую…на стол?? – майор, бледный, с выступившим на лбу пОтом, сжал в ладони карандаш. Тот хрупнул, ломаясь.
– Младшую на стол. А твою утащили в перевязочную, царапины зелёнкой мазать, – Карен хохотнул, а Пал Иваныч осел на стуле, на секунду облегчённо прикрыл глаза:
– как они обе??
– Да что там говорить! – я как будто воочию увидел, как огорчённо скривилось лицо нашего главврача и, по совместительству, одного из двух хирургов: – ну ладно мужики. Волки, дикие звери… Что с них возьмёшь! Но женщины! Ну волчицы, ладно, но ведь матери же! Я не понимаю, как может женщина с такой свирепостью калечить другую!
Я сочувствовал Карену. Нам крупно повезло, он был настоящий врач. Гуманист, умный, образованный, всего себя отдающий делу борьбы за жизнь своих пациентов. Он лечил всех, кто пострадал в поединках, при этом нещадно ругая их, проклиная их волчью суть и жажду крови. Он был ярым сторонником запрета этих схваток, часто выступал в школах, где бегал по классу перед замершими щенками и, потрясая кулаками над головой, обличал тех, кто уподобляясь диким родственникам, пускал в ход зубы и когти, доказывая свою правоту. Он и от вожака требовал поддержки, на что Айк благодушно ухмылялся и напоминал Карену о его собственной волчьей шкуре.
Пока я размышлял о нелёгкой жизни Карена, майор Пасечник положил трубку и хмуро сказал: – ну вот, Дарья своего добилась, искалечила девку.
Я похолодел, вопросительно глядя на него.
– Карен сказал, что у девчонки повреждён левый глаз и левая половина лица…, – он сглотнул тугой комок и отвернулся.
– А Дарья Семёновна…?
– Дашка, вроде, легко отделалась. Покусана, конечно, шерсти клок на боку выдран, но никаких серьёзных повреждений, Карен сказал. А вот Нора, он боится, без глаза останется. Он говорит, прямо видно, как Дарья лапой с выпущенными когтями девчонке по щеке рванула.
Мы помолчали, с жалостью представляя обезображенное лицо девушки. Майор сокрушённо покачал головой: – Ах Дарья, Дарья…, ну зачем же так? Ведь всю жизнь Норе исковеркала. Ты вот что, Олег: сходи, пожалуйста, навести её, а? У неё ведь никого нет. Даже родственников никаких не имеется.
– Да вы что, Пал Иваныч!? Хотите меня с женой развести!? Да ни за что на свете! Сами идите. Ведь это из-за вас Дарья её так… отделала!
Начальник опять понурился: – не могу я. Дарья и так на меня злится. Представляешь, если я не только к ней приду, но и к Норе загляну? Нет, не могу.
– Ну, смотрите. А я тоже рисковать своей семейной жизнью не хочу. – С этими словами я поднялся со стула и вышел, прикрыв за собой дверь.
***
Софья Гранецкая тихо вошла в одноместную палату. Увидев её, лежащая на кровати Нора с головой, забинтованной так, что виднелся лишь один глаз, нос и рот, с трудом отвернула лицо к стене. Женщина невозмутимо села на стул у кровати, вздохнула: – я-то чем перед тобой провинилась, скажи? – Девушка молчала, а Софья, не торопясь, стала рассказывать о Междуреченске и его жителях – людях и нелюдях, о прошлом – тяжёлом и кровопролитном, о надеждах стаи на светлое будущее, о строящейся птицефабрике и сложных отношениях с людьми из Демидова и Малой Ветлуги…О том, что каждое существо, живущее в окружении себе подобных, обязано считаться с этим окружением и только в этом случае оно имеет право требовать доброго к себе отношения.
Нора молчала, ни звуком, ни движением не показывая, что слышит посетительницу. Через час Софья встала: – сейчас ты не хочешь со мной разговаривать, Нора. Но подумай, пожалуйста, над моими словами. Ни вожак, ни я, ни кто-либо в стае не желаем тебе зла. Даже Дарья… Ты знаешь, что по волчьим законам она была вправе лишить тебя жизни, но не сделала этого.
Вечером, за ужином, Софья рассказала мужу о Норе. Он скептически хмыкал, качал головой, но слушал.
– Понимаешь, Айк, мы не можем предоставить девчонку самой себе. После я зашла к Карену: перспективы-то у неё не радужные. Он сказал, что шрам будет ужасным, пройдёт через левый глаз, щёку, даже бровь будет задета. Представляешь, каким кошмаром это будет для неё! Мне жалко её, Айк.
Он потянулся за её рукой, ласково поцеловал ладошку. Улыбаясь, сказал: – я люблю тебя, Сонюшка, золотое твоё сердечко. Вот ведь, пожалела глупую злую волчицу. Она даже не в стае!
Та, нахмурившись, выдернула руку из его ладони, недовольно ответила: – глупая, да, согласна. Но не злая! И, Айк, она же молоденькая, ей всего двадцать лет! Карен сказал, что у неё даже никаких родственников нет, никто не приедет поддержать, утешить.
– А-а-ах…, – муж зевнул, – в постель пойдём? Я весь день мечтал пораньше сегодня лечь.
Софья надулась: – кто про что, а вшивый – про баню. Айк, мне твой совет нужен, а у тебя все мысли о постели!
Он сгрёб её со стула, прижал к себе. Жена только пискнуть успела. Пробормотал между поцелуями: – ну какой совет я могу тебе дать? Всё равно по-своему сделаешь.
Глава 15.
Ночью Нора не спала. Зверски болело израненное лицо и тело. После поединка прошло уже больше суток, но боль была невыносимой. В палату тихо скользнула медсестра, на подносе, под салфеткой, принесла шприц.
После укола боль отступила, но сна всё не было. Терзали мысли о жутком шраме через всё лицо, и страшно было подумать, что она потеряла глаз. Слёзы из здорового глаза намочили бинты, и теперь мокрая повязка неприятно холодила кожу. Жить не хотелось. Эта женщина…, пара вожака…, она пыталась выгородить волчицу, Дарью. Надо же – пожалела, не убила… Да лучше бы убила, честное слово! Что теперь с ней будет? Как жить?
Нора вспомнила посёлок под Салехардом, где прошло её детство. Родители погибли, когда она была совсем маленькой. Их убили люди, охотники. Сколько она себя помнила, оборотни-волки и люди враждовали всегда. У них и стаи-то, как таковой, не было. Так, небольшая группа со свирепым и полусумасшедшим вожаком во главе. Когда-то у него не было пары и в то время, когда наступал гон, он просто требовал для себя молодых волчиц. Он был жестоким, грубым, и Норе, порой, казалось, что с каждым годом человек в нём всё больше и больше уступает волку. Вот поэтому она решила уехать в Сибирь, в Междуреченск, о котором была наслышана. Но как неудачно всё получилось! Этот городок ей сразу понравился своей устроенностью, неспешной жизнью, разноцветными детскими колясками в парке, множеством молодых задиристых волков, с интересом оглядывающих её и улыбающихся ей на улице. И тёмно-зелёная тайга, подступающая к окраинам города, бескрайним морем расстилающаяся до самого горизонта.
Нора неохотно думала, что была неправа, пожелав любой ценой заполучить того, кого ей хотелось. Олег Одинцов поразил её сразу. Он был сильным, мощным, красивым, как мужчина и как волк. Она видела его в волчьей ипостаси лишь однажды и решила, что он должен принадлежать ей. Но Олег оказался женат, а попытки его очаровать лишь оттолкнули мужчину.
Заигрывание с вожаком Нора вспоминала со стыдом. Он оказался совсем не таким, как прежний.
Сейчас, когда боль немного утихла, девушка думала, что её небольшой жизненный опыт ей только во вред. В этой стае ей не надо срочно искать покровителя. Здесь волчицы свободны в своём выборе и никто не принуждает их к нежеланному сожительству. Жаль, что она не поняла этого раньше, до того, как решила, что свою любовницу начальник полиции сможет защитить от любых поползновений.
– Ещё и свободной волчицей осталась! – Нора осторожно поморщилась. Она совершила подряд несколько серьёзных ошибок, но признавать их нелегко. Сегодня, когда к ней пришла Софья Гранецкая, она не стала с ней разговаривать. Обида, злость, презрение к человеческой женщине-паре вожака, подумать только! – терзали её. Лишь сейчас, вспоминая посетительницу, она со стыдом призналась себе, что Софья-то как раз её ничем не обидела. Вот уж чьей поддержкой надо было заручиться, но она поступила, как глупая маленькая девчонка, рассердившаяся на весь белый свет. Теперь Софья, наверняка, обиделась и больше не придёт. От этой мысли опять захотелось плакать. Такой одинокой, такой несчастной Нора не чувствовала себя никогда.
***
Нору готовили к операции. Она была в отчаянии, страшась своей судьбы. На очередном обходе хирург сказал, что левый глаз не спасти, его придётся удалять, чтобы не развилось воспаление.
Когда он ушёл, она вцепилась зубами в руку и тихо завыла, с трудом удерживаясь, чтобы не завопить в голос и не биться головой об стену. Одна! Совсем одна! Нет никого, кому она была бы нужна, никого, кто погладил бы её по голове и поплакал вместе с нею!
Она до крови прокусила руку и зашипела от боли, когда открылась дверь и вошла Гранецкая. Нора не ожидала её увидеть, поэтому недружелюбно сказала: – вы напрасно опять пришли ко мне, я не хочу вас видеть.
Но Софья улыбнулась и, поставив на тумбочку пакет, придвинула к кровати стул, на который и села.
– Послушай, что я тебе скажу. Нет, помолчи! – она предостерегающе подняла руку, и Нора дисциплинированно закрыла рот, хотя хотела ехидненько поинтересоваться, когда это она разрешила звать себя на “ты”. – Ты думаешь, что твоя жизнь закончена, но это не так! Тебе всего двадцать лет, и у тебя всё впереди. Не хочу тебя утешать, Нора. Ты красивая девочка, но теперь о красоте придётся забыть. Может быть, ты подумаешь о том, что множество людей не могут похвастаться внешней привлекательностью, а берут чем-то иным?
– Иным?? Чем, интересно?? – раздражение и злость на эту благополучную женщину было столь велико, что Нора с трудом удержалась, чтобы не заорать на неё и не запустить стаканом, стоящим на тумбочке. Она даже повернула голову в его сторону, и Софья, угадав, отодвинула стакан подальше.
– Не нужно в меня ничем бросать, – она ещё улыбается! – Ты что, не в состоянии контролировать себя?
– Да что вы понимаете!! Вы, всем довольная, успешная, вас любит муж и обожает Стая! Вы не представляете, что я чувствую! – слёзы брызнули, как она ни сдерживала их, и девушка принялась шарить под подушкой в поисках марлевой салфетки, которую дала ей медсестра. Салфетка оказалась промокшей насквозь, и Нора с ожесточением швырнула её на пол. Софья молчаливо протянула ей свой носовой платок, и та, не глядя, схватила его и громко высморкалась, злорадствуя в душе. Потом ей стало неудобно: – спасибо, – пробурчала она и неуверенно подняла взгляд на посетительницу. Её обдало жаром: Софья смотрела на девушку серьёзно и грустно.
– Ты думаешь, что так было всегда? Нет, Нора, и у меня были в жизни моменты, когда казалось, что моя жизнь закончена, когда я мечтала умереть и не видела впереди никакого просвета. Но всё проходит, поверь мне. Надо лишь быть стойкой, не падать духом и надеяться на лучшее. Ну и бороться за него, это лучшее.
– Извините, я вела себя, как истеричка, – Нора чувствовала себя неловко.
Софья вздохнула: – расскажи мне, что говорит Карен, как ты себя чувствуешь. Давай поговорим о том, где ты бы хотела работать после больницы. В полиции, я думаю, тебе не надо оставаться. Возможно, я смогу тебе чем-то помочь.
– Я…не знаю… Вас же Софья Михайловна зовут, да? – та кивнула, – в общем, вот этот хирург, который ко мне заходит, – у неё дрогнул голос, но она совладала с собой, – он сказал, что послезавтра будет операция, и глаз…удалят. Я буду…кривая! – она опять заплакала. Софья пересела к ней на кровать, привлекла к себе, и Нора с каким-то облегчением уткнулась ей забинтованным лицом в грудь и заплакала навзрыд. Она была благодарна этой женщине за то, что она не утешала её, не говорила дежурные равнодушные банальности, а тихо, молча, гладила по спине. А потом она медленно принялась рассказывать, и Нора затихла, слушая о первой встрече скромной домашней девочки с волком-оборотнем, о её ужасе и ненависти к нему, о бегстве и мытарствах с двумя маленькими детьми, и попытках наладить свою жизнь, о встречах и расставаниях, о вожаке, чьё чёрное беспросветное отчаяние было так велико, что он решился погибнуть в огне. Она и не заметила, как перестала плакать и затаила дыхание. Софья умолкла, и некоторое время они обе молчали, а потом Нора тихо спросила:
– вы о себе рассказывали, да? – она выпрямилась, заглядывая в погрустневшее лицо посетительницы.
– О себе. И об Айке. Он тоже много пережил. – Она тряхнула головой, прогоняя тягостные воспоминания, улыбнулась девушке: – всё можно пережить, если не раскисать, не жалеть себя или, хотя бы, не зацикливаться на этой жалости. Ты тоже переживёшь это несчастье, я думаю. А мы тебе поможем.
Нора и не заметила, как ушло куда-то ожесточение и злость на весь белый свет. Женщина встала, виновато сказала: – мне нужно идти, Нора. В пакете фрукты. Только я не успела их вымыть, – строго добавила: – немытые не ешь!
– Софья Михайловна, а вы…придёте послезавтра? – тихо добавила: – я боюсь…
Гранецкая вернулась от двери, опять села на кровать и взяла девушку за руку: – я приду и завтра, и послезавтра. Теперь я всегда буду рядом, даже если меня нет в поле зрения.
***
Нора не ожидала, что будет так цепляться за эту женщину. Ещё неделю назад она с презрением и неприязнью думала о ней, но неожиданно всё перевернулось. Теперь пара вожака стаи, Софья Гранецкая, заняла в её душе место где-то рядом с памятью о матери, о которой у неё сохранились лишь смутные воспоминания.
Накануне страшного дня Софья просидела у постели девушки более трёх часов. Нора говорила и говорила, рассказывая о неласковом детстве без родителей, о первой встрече с вожаком стаи и страхе перед ним, о жестокости взрослых волков и частой гибели щенков. Набравшись смелости, она даже рассказала, как стремилась заиметь сильного покровителя уже здесь, в Междуреченске. Наконец, решившись, Нора подняла взгляд на молчаливо слушающую её женщину и её обдало жаром: серые, со стальным отливом глаза Гранецкой смотрели задумчиво, сочувствующе. Ни тени насмешки, ни грамма неприязни или отторжения… И Нора снова заплакала. С облегчением, без стеснения хлюпала носом, а потом гундосо пробормотала: – Спасибо вам, Софья Михайловна. Я себя плохо повела с самого начала, но я не такая, вы не думайте.
Женщина рассмеялась: – всё будет хорошо, девочка! Как любит говорить моя бабушка: перемелется – мука будет!
***
Сквозь забытьё наркоза пробилась нарастающая боль, и Нора вынырнула из его черноты, застонала. В ответ – тишина. Пришла горькая мысль, что та, которой доверилась, к кому потянулась душой, обманула. Втайне она надеялась, что Софья будет ждать, когда её привезут из операционной, возьмёт за руку, шепнёт слова ободрения. Но нет, она не пришла.
Нора с трудом открыла правый глаз, чувствуя, как обжигающе болит под повязкой слева. Та же одноместная палата, белый потолок, светло-зелёные стены.
Скрипнула дверь и, на мгновение, мелькнула радостная мысль: – она пришла! Не забыла! Не бросила! – но затем шаркающие шаги, стук ведра с водой об пол и лёгкий запах хлорки сказали ей, что пришла санитарка. Видимо, будет мыть пол.
Нора с трудом прохрипела: – скажите, а… Софья Михайловна… не приходила?
Тяжёлые шаги приблизились к кровати, над нею склонилось полное, с грубоватыми чертами, лицо пожилой волчицы: – очнулась? Хорошо, сейчас медсестра придёт, укол тебе поставит. Пить хочешь?
– Да, – голос не слушался, в горле першило.
– Нельзя пить-то, тошнить будет. Я вот тебе губы смочу, а попозже попьёшь. – Она взяла откуда-то сбоку ватку, смоченную в воде, провела Норе по губам. – А Софья была, как же. Сколько времени просидела, ждала, когда тебя привезут. Но позвонил ей кто-то. Она подхватилась, бежать надо, а не хочет уходить. Измучилась прямо. Потом уж медсестре наказала тебе передать, что она скоро приедет и ночью с тобой посидит.
Радость тёплой волной поднялась в душе у девушки. Ей даже стало стыдно, что она так плохо подумала о Гранецкой. Между тем старуха-санитарка продолжала бурчать:
– эгоистки вы все, вот что я скажу. Ты бы вот подумала о том, что Софья и без тебя свету белого не видит. Работа; народ на приём валом валит – всех выслушай, всем помоги; Айк совсем обнаглел, все дела Стаи на неё свалил, а сам только строительством этой, птичьей фабрики, занимается. А ведь дети ещё малые, им тоже маму надо! Она вон уж вовсе дошла, одни глаза остались…А тут ещё собралась с тобой сидеть: шутка ли – ночь не спать!
Нора смутилась, закусила губу. Действительно, женщина права. А она хороша – нашла себе няньку – второе лицо в Стае! Сказать ничего не успела. Дверь открылась и вошла медсестра:
– Марфа Петровна, вы скоро? Мне укол поставить надо.
– Да иду уже, иду! – санитарка подхватила ведро и, наскоро закончив с полом вышла из палаты. Прижимая ватку к уколотому месту, девчонка сказала: – Софья Михайловна звонила, просила вам передать, если вы уже проснулись после наркоза, что она уже едет, минут через двадцать будет.
– Спасибо, – шепнула Нора, – мне эта…бабушка уже сказала, что Софья Михайловна здесь была.
– Марфа-то? – засмеялась сестричка, – ругалась небось? Она и Гранецкую ругала, что та себя не бережёт, питается плохо и спит мало. – Нора улыбнулась.
***
Несмотря на её слабые возражения, Софья действительно осталась на ночь в палате. Правда, ей принесли узкую кушетку и одеяло с подушкой. Но она долго, до середины ночи, сидела у кровати Норы и тихо рассказывала ей о своей семье, о Стае, об упрямых стариках из Совета. Под этот спокойный голос Нора задремала, а потом и вовсе провалилась в сон. Под утро проснулась, приподняла голову. С кушетки тут же вскочила Софья: – Что? Нора, что? Болит? Я сейчас сестру позову!
Девушка остановила её: – нет-нет, Софья Михайловна, всё нормально, не беспокойтесь. – Но Гранецкая всё же сходила за медсестрой, чтобы та поставила обезболивающее.
Глава 16.
Мою громкоголосую жену я услышал издалека, лишь только подошёл к калитке своего дома. На кухне я заметил открытую форточку, откуда и долетал её звонкий голосок. Аллочке тихо отвечала женщина, и я понял, что у нас в гостях Софья. Она вообще редко повышала голос, даже смеялась – и то негромко. Это я всё про тихий омут. Где черти водятся, да.
Девчонки вышли встречать меня в прихожую. У Софьи на руках сидел Артём, как только она его и удерживала! Ему пошёл второй год, он активно осваивал жилое пространство, топоча на толстеньких ножках с раннего утра и до вечера. Он немедленно потянулся ко мне, и я подхватил сына, целуя липкие ручонки и румяные щёчки.
– Олежек, ты же холодный! – моя Радость укоризненно посмотрела на меня и хотела забрать Тёмку, но он лишь крепче вцепился в меня и нахмурился, угрожая зареветь. Я ещё раз поцеловал его и поставил на ножки. Сын тут же забыл обо мне и, слегка покачиваясь, двинулся к дверям гостиной, в которых появился Пол.
Софья вздохнула: – пойду я, Ал. Вроде мы с тобой всё обсудили, а там у меня ребятишки с Агатой, да и Айк скоро приедет. – Я вопросительно посмотрел на неё, и она пояснила: – это мы всё парикмахерскую обсуждаем. Алла тебе расскажет.
Гранецкая ушла, а мы, уложив детей, допоздна сидели на кухне. В спальню не пошли специально: как-то у нас не получалось обсуждать там текущие дела, а поговорить было надо.
Уже месяц, как в Междуреченске работала парикмахерская для детей. Идея по её открытию себя оправдала: ведь ребятишек-то в городе много. Помещение мы нашли в пяти минутах ходьбы от дома, где начинались кварталы многоэтажек. Денег от продажи квартиры Нины Сергеевны едва хватило на оборудование лишь одного рабочего места. Весь этот месяц Аллочка работала одна, но дела шли неплохо, и теперь, как я понял, они с Софьей обсуждали расширение парикмахерской. У неё было смешное название “Озорной волчишка” и вывеску нам тоже сделали забавную – щенок, улыбающийся во всю пасть. Моя хорошая с воодушевлением рассказывала, что они с Софьей навыдумывали, а я не мог на неё налюбоваться.
– Понимаешь, Олежек, я уже только по предварительной записи принимаю! Мы с Софьей даже не ожидали, что будет столько желающих. Все родители хотят своих деток красиво постричь, а мне даже новинками некогда поинтересоваться, я кручусь, как белка в колесе! Да и Елизавету Гавриловну мы совсем заездили. Всё же у неё возраст, а Тёмка очень подвижный, самостоятельный, везде лезет, всё осваивает. Вчера она даже пообедать не смогла. Сказала, что забыла, представляешь?
Я согласно кивнул. Мои родители здорово помогали нам с детьми, но Аллочка права: наглеть нам не надо. – Но что мы можем сделать? Нанимать няню нам не по карману, а в садик Артёма не возьмут, слишком мал.
– Олег, но если мы примем на работу ещё одного парикмахера, я же посвободнее буду! Тогда и твоей маме не придётся целый день с Тёмкой сидеть! Хорошо же, да? – она вопросительно смотрела на меня, как будто ждала моего согласия. Я ухмыльнулся про себя. Вот же хитруля! Как будто и вправду ей оно требуется. На самом-то деле они с Софьей наверняка всё уже обговорили, посчитали и решили. Но нет. Они обе хорошо знали, что даже в такой маленькой стае, как семья, окончательное решение принимает мужчина, волк, пусть даже это будет чисто формальным. В душе я был благодарен жене: пусть она – человек и волчьи законы ей не указ, но она действительно меня любит и бережёт мою гордость и самолюбие.
Я обнял её и провёл рукой по спинке и ниже, постаравшись прижать её к себе всю и, поцеловав, шепнул на ушко: – ты всё делаешь правильно, моя умница. – А потом опять вернулся к её губам, потому что лишь одно прикосновение к сладкому мягкому телу жены, даже и сквозь одежду, начисто вышибало из головы всякие мысли, оставляя лишь одно сумасшедшее желание. Я чувствовал как кровь прилила к паху, и мгновенно закаменевший член недвусмысленно толкнулся в её тесно прижавшиеся ко мне бёдра. Не прерывая поцелуя, моя Радость просунула руку мне в джинсы и ласково сжала возмутителя спокойствия. Мой волк громко зарычал. Аллочка со смехом фыркнула, заглядывая мне в глаза и не убирая руку: – не-е-ет, погоди-и, я тебе ещё не всё рассказала!
– М-м-м…, потом, – простонал я, – завтра утром, ладно?
Но она была непреклонна: – нет, сейчас! Вот, слушай: Сонька устроила Нору на работу на строящуюся птицефабрику, оператором каким-то, что ли. Она расстраивается, что у девчонки мало того, что глаза нет, так ещё и шрам просто ужасный. Там надо делать пластику, но это большие деньги, конечно.
Я слушал жену в пол-уха. Мысленно я тащил её в постель, перекинув через плечо и любуясь на круглую упругую попку перед глазами.
