Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"
Автор книги: Наталья Соколина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
– Олег… – её шёпот услышали идущие сзади и остановились, затихли. А в следующую секунду торжествующий, ликующий вопль – Олеже-е-е-ек!! – сотряс замерших лесных великанов, вспугнул стаю птиц и до смерти напугал стадо кабанов, отдыхающих в дальнем овраге.
За спиной Олега, потеснив его в дверях, появился Прохор, недовольно сказал:
– о, твоя крикунья явилась! Как ты не оглох до сих пор с такой-то бабой! – ответить улыбающийся Олег не успел: вихрем налетевшая, плачущая Аллочка повисла на шее старика. Расцеловав его в обе щёки, схватила за руки, принялась целовать корявые грубые пальцы, заливаясь слезами, захлёбываясь торопливыми словами:
– Прохор Евсеич, родной, всю жизнь…бога за тебя буду молить… дети и внуки… благодарить тебя будут!
Небывалое дело! Старик смутился, выдернул руки из её ладоней: – ладно, ладно, Алла, будет тебе реветь-то! Лучше мужа обними, чать, целый год не виделись! – повернулся к подошедшим мужикам и Софье: – в избу заходите, што стоите столбом, чай с мёдом пить будем.
***
Я ждал этого дня. Сердцем чувствовал, как рвётся ко мне моя Радость, как считает дни и часы до нашей встречи. Наконец, не выдержав, зная, что время настало, я вышел на крыльцо. Через несколько минут Аллочка, ещё больше похудевшая, бледная, с осунувшимся личиком, с радостным криком повисла на шее у старика, принялась его целовать, плача и смеясь.
Смущённый Прохор силком оторвал её от себя, подтолкнул ко мне. Моя родная приникла к моей груди, обнимая, заглядывала неверяще в глаза: – Олежек… он тебя вылечил?? Ты ходишь??
Я, счастливый, наклонился к её губам: – поцелуй меня, Радость моя! Я ужасно, ужасно соскучился по тебе!
Мы целовались, забыв обо всём, не видя, как улыбались стоящие перед крыльцом Софья и ветлужские мужики, как скалились в улыбках обступившие поляну волки.
Мы так и вошли, держась за руки, в избу вслед за Прохором, не в силах отпустить друг друга даже на минуту. Оглядев нас, чинно усевшихся на лавку под окном, он усмехнулся: – ладно, зови мужа-то, Софья. Он ведь наверняка где-то поблизости. Что уж теперь. Один волк у меня целый год гостил и не загрыз. Авось, и второй на старика не позарится.
Софья негодующе вспыхнула, сверкнула на него глазами, но промолчала и выскочила на улицу. Через несколько минут она появилась вновь. За её спиной высился иронически улыбающийся, невозмутимый вожак.
Все замерли, не зная, что будет дальше, а Айк спокойно шагнул к старику, протянул ему руку: – будь здоров, Прохор Евсеич! Рад знакомству с тобой! Спасибо, что вылечил Олега, мы все, вся Стая, в твоих должниках, а ты, отныне, самый для нас дорогой гость.
Ехидный дед опять несколько смутился, обезоруженный доброжелательным тоном вожака. Махнув рукой, буркнул: – ну, будет уже болтать-то, чай садитесь пить.
Софья меня приятно удивила: оказывается, она не только Айка привела, но ещё успела прихватить сумку с какими-то плюшками-булочками, взятыми в дорогу. С душистым весенним мёдом они пришлись в самый раз.
***
Прощание вышло тяжёлым. Мы немного посидели, выслушивая наставления моего лекаря о том, что мне можно, а чего нельзя. Обращался он, в основном, к Аллочке, справедливо рассудив, что только она может что-то мне запретить.
– Ты, Алла, пока что много ходить ему не разрешай. И тяжести поднимать ему нельзя. Детей чтоб на руки не брал. Ну и в постели ты его – он хохотнул, глядя на мою зардевшуюся жену, – больно-то не нагружай, слаб он ещё. Вот трАвы вам всякие дам, ты его ещё зиму ими пои, не ленись заваривать. – он задумался, вспоминая, что ещё нужно сказать.
Мы все делали вид, что не замечаем, как волки, в человеческом облике, быстро носят в широко открытые двери сарая мешки с мукой, сахаром и солью, канистры с керосином, ящики с патронами, коробки с консервами.
Я знал, что Прохору далеко за восемьдесят и выглядел он, как крепкое, цепко держащееся за землю, старое дерево. Но на душе у меня было неспокойно, когда я представил завывание метелей в суровую снежную зиму и одинокого старика в затерянной в глухой тайге избушке.
– Пойдём с нами, Прохор? – я задержал его ладонь в своей, глядя в насмешливые выцветшие глаза. – Будешь с нами жить. У нас с Аллочкой большой дом, комнату сам выберешь, какая понравится. Дети, правда…
– А что – дети?? – тут же влезла в разговор моя Радость, – они тоже вам будут рады. А чтобы не докучали, мы их строго-настрого предупредим. Да они уже большие, всё и сами понимают. Правда, пойдёмте с нами, Прохор Евсеич?
Старик отрицательно покачал головой, вздохнул: – нет уж, тут помирать буду, когда время придёт. Ты, Олег, забегай иногда, не забывай. Схоронишь, в крайнем случае. – Он обнял меня, часто заморгал, скрывая навернувшиеся слёзы. Всё же мы привыкли друг к другу. Я притерпелся к его колкостям и насмешкам, видя, с каким самоотверженным упорством Прохор старался поставить меня на ноги.
Затянувшееся прощание прервал вожак, хлопнув меня по плечу: – пойдём, Олег. Лето только началось, ещё не раз навестишь Прохора Евсеевича. – повернувшись к старику, насмешливо добавил: – только ты, дед, в белого-то волка уж не стреляй, пожалуйста. А то как бы опять лечить его не пришлось!
Прохор скривился, подтолкнул меня к двери: – ступай с богом,…сынок. Проведывай меня иногда, я ждать буду…
***
Покидая ставшую, до последней сосны знакомой, поляну, я оглянулся: гордый старик не вышел на крыльцо проводить нас. Двери были закрыты, но на окошке дрогнула цветастая ситцевая занавеска, и я улыбнулся, помахал прощально рукой и вслед за остальными углубился в лес. За ближайшими кустами меня атаковали волки. Улыбаясь во всю пасть, возбуждённо взрыкивая, они прыгали мне на грудь, лизали лицо, а я обнимал их, путано, но горячо благодарил за всё, что сделали для меня мои друзья.
Айк быстро прекратил эти излияния, объявив, что привал будет через десять километров. Он приказал волкам отправляться вперёд и подготовить стоянку. С тюками, привязанными на спины, они метнулись в тайгу и исчезли за густой стеной подлеска. А оставшиеся: вожак со своей парой, Егор, Фёдор и мы с Аллочкой, тронулись вслед за ними. Моя Радость крепко держала меня за руку, не позволяя ускорить шаг. Да и Айк, временами хмурясь, поглядывал в мою сторону. А вот я, встретившись глазами с Софьей, заулыбался. Она, догадавшись о причине моего смеха, тоже усмехнулась, отвернувшись. Ничего не понимающей Аллочке я пояснил: – Соня смотрит на меня как мать на ребёнка, который только-только научился ходить: гордится им, но и тревожится.
Жена засмеялась: – ну да, Мать Стаи, а все волки – её неразумные дети! – Софья сделала нам “страшные глаза”, а Айк расхохотался. Мужики ничего не поняли, но улыбнулись из вежливости. Я обратил внимание, что они уже не шарахаются от волков, а относятся к их присутствию вполне спокойно.
С непривычки этот десяток километров дался мне нелегко. Заболела спина, а всё ещё слабые ноги временами подкашивались. Поглядывая на меня, Айк всё замедлял шаги, но не предлагал свою помощь, понимая, что я откажусь.
Радость моя болезненно кривилась глядя, как тяжело я ступаю. Наконец, не выдержала: – Олежек, давай отдохнём, а? Спина болит, да? – ясные голубые глазоньки уже наливались слезами, и я улыбнулся:
– ничего, моя хорошая, скоро отдохну. Осталось совсем немного. Это с непривычки спина ноет. Привык бока отлёживать.
Подошли Егор с Фёдором, посмотрели вопросительно. Фёдор пробасил: – а то давай, Олег, возьмём тебя на закорки? Хоть ты и поправился малость, да идти-то уж недалеко.
Я улыбнулся им: – спасибо, мужики, я дойду.
Дымок костра и запах жареного мяса заставил нас ускорить шаги. На открывшейся перед нами полянке весело трещал костёр. Над ним, подвешенный на двух рогатинах, булькал большой закопчённый котелок, от которого вкусно пахло гречневой кашей с тушёнкой. На сдвинутых в сторонку углях жарились нанизанные на прутики куски какой-то птицы. Склонившийся над костром Денис с улыбкой махнул нам рукой и снова отвернулся к котелку. Парни, натянувшие лишь штаны и по пояс обнажённые, бросили всё, чем занимались, и устремились ко мне. Я опустился на траву, постыдно не устояв на ногах. Восклицания, смех, радостные шуточки – я и не заметил, как меня подхватили на руки и быстро перенесли на большой надувной матрас, где я с наслаждением вытянулся в полный рост. Мои друзья с восторгом пожимали мне руки, засыпАли вопросами о лечении и жизни в тайге у Прохора.
Аллочка, ревниво поглядывая в нашу сторону, суетилась у костра, помешивая кашу и переворачивая прутики с мясом. Вскоре к ней подошла Софья, принялась расставлять на полиэтиленовой скатерти тарелки и кружки под чай.
Я улыбался, шутил, ел мясо и кашу, пил чай и что-то говорил, но все мои мысли были об одном. Умом я понимал, что невозможно создать уединение среди такой толпы, но мой взгляд неизменно находил жену. Для женщин парни поставили небольшую палатку. Всем остальным предлагалось спать на земле. Как я понимаю, волки успешно обходились без постели. Ветлужские мужики несли с собой какие-то подстилки.
Наконец-то закончился этот длинный и насыщенный событиями день. Мои друзья ушли в лес. Улеглись на свои подстилки и укрылись с головой одеялами Фёдор с Егором, а мы с Айком всё сидели у затухающего костра.
Подошла Софья, потянула за руку мужа. Оказывается, у них был ещё один надувной матрас, небольшой, односпальный. На него-то и улеглись Гранецкие. Подтыкая у Софьи за спиной одеяло, Айк, улыбаясь, подмигнул мне: – ну, чего сидишь? Не соскучился, что ли? – Жена фыркнула где-то у него подмышкой:
– сейчас Алке надоест его ждать, вылезет из палатки и на руках блудного мужа в постель унесёт!
Пожалуй, я выглядел глупо. Торопливо поднявшись на ноги, я шагнул к палатке. Проходя мимо супругов, тесно прижавшихся друг к другу на узком матрасе, я шепнул Софье: – спасибо! – на что она насмешливо ответила:
– иди уже, страдалец!
В маленькую палатку, рассчитанную на двух, не слишком крупных женщин, я заполз на четвереньках и замер, вдруг подумав, что моя Радость, возможно, уже спит, намаявшись за день. Где-то в углу звенел одинокий комар, ночной ветерок лениво перебирал вершины задремавших вековечных сосен, за стенкой совсем тихо и ласково гудел Айк, и шёпотом хихикала ему в ответ Софья. Вот зашуршали кусты, и хрустнула под волчьей лапой сухая ветка…
– Ты что, Олежек? – моя Радость приподнялась на постели, вглядываясь в темноту. Я засмеялся, упал рядом с ней на матрас, сгребая её в охапку, притискивая к себе и безошибочно находя губы. Её тонкие руки обняли меня с неженской силой и какое-то время мы просто целовались, иногда отрываясь, чтобы перевести дыхание, и тогда, перебивая друг друга, торопясь, мы шептали о том, как скучали и мучились в разлуке, как мечтали о встрече. Я спешно скинул рубашку и брюки, потянулся к ней, чтобы стянуть с неё джинсы, но жена ласково отвела мои руки:
– не надо, милый, подожди…
– Почему?? Что случилось? – приподнявшись на локте, я вглядывался в её глаза. Аллочка обняла меня за шею, виновато шепнула:
– я боюсь, Олежек! Вдруг, тебе ещё нельзя? Прохор вон сказал, чтобы ты не утомлялся…
– О, господи! – я упал на неё всем телом, придавив к матрасу, от чего она прерывисто вздохнула, – выбрось из головы все эти глупости, женщина! Ты моя всегда, в любое время дня и ночи! Я люблю тебя и хочу обладать тобой так часто, как только ты согласишься! А сейчас я не намерен больше ждать… – скатившись с неё, я без церемоний стащил с жены джинсы и свою старую рубашку, в которую она нарядилась. Моя Радость не сопротивлялась.
Я не смог уделить много времени любовным ласкам. Моё нетерпеливое желание было столь велико, что очень быстро я, с трудом сдерживаясь, вошёл в неё, шёпотом прося прощения за грубость, покрывая быстрыми поцелуями её лицо, шею и грудь. Моя любимая тихо смеялась, обнимая меня, осторожно прикасаясь к спине и я чувствовал, как влажно её лоно, как сладостно и нежно оно принимает меня. Я боялся, что не смогу доставить ей удовольствие, потому что был надолго разлучен с ней. Но мои опасения оказались напрасными! Ненаглядная моя очень быстро достигла вершины наслаждения и, негромко застонав, обмякла подо мной, вздохнула и подставила мне губы для поцелуя. Мой волк впервые обозначил своё присутствие, довольно заурчав. А вскоре и я, чувствуя, как сладострастное наслаждение волной омывает моё тело, унося боль, страх и неуверенность за своё будущее, излился в её лоно, наполняя его горячим семенем.
Мы так и не уснули в эту, такую счастливую для нас ночь. Уже светало, а мы, крепко обнявшись, всё шептались, радуясь, что снова вместе, что вновь мы открыты друг другу и нет между нами страшной преграды в виде моего увечья.
Глава 30.
Громадный белый волк умиротворённо дремал, лёжа на боку и положив тяжёлую голову на колени женщине. Она с задумчивой улыбкой неспешно перебирала пальцами густую шерсть на загривке, временами поглаживая волка по груди, спине, передним могучим лапам. Дотянуться до задних она не могла, уж очень он был велик.
Проходящие мимо с охапками сухостоя ветлужские мужики покосились на них. Фёдор шепнул:
– вот не могу я привыкнуть, что они нелюди! Всё время помню, что в волков превращаются. Да ведь страшные-то какие! Здоровенные, что твой телёнок! А зубищи чуть не с палец и острые, так и блестят! Вот как она с ним управляется, ты мне скажи? Зверь ведь, хищник? Да ещё и спит с ним! Неужто и впрямь любит его, такого вот, в шкуре, лохматого?
Егор бросил валежник у разожжённого костра, пожал плечами: – ну ты же любишь свою собаку? У тебя вон какой пёс!
Его собеседник фыркнул: – ну, ты и сравнил! Я же с ним не сплю!
– Так и она с ним спит, когда он в мужика превращается. А по мне, так парни как парни, когда люди, конечно. Так-то, когда в шкурах, жутковато, конечно. Вон, я слышал, ихний вожак приказал какому-то… из этих, зайца поймать, а то глухаря. Прохор-то велел Олега мясом сырым кормить, пока силу не наберёт. Сам-то он ещё не может за зайцами бегать.
– Поймал?
– Да кто их знает. Может, и поймал, да Олега накормил где-нибудь, за кустами. Мы ведь за ними не следим.
Фёдор покачал головой: – нет, всё равно не пойму, как человеческие бабы их терпят. Глядикось – мясо сырое жрут! Зверьё, одним словом.
Они стали подкладывать в костёр принесённый валежник, отгребая в сторону раскалённые угли, чтобы пожарить на них мясо.
Сегодня на ночёвку они встали несколько позже, чем накануне. Все приноравливались к Олегу. Он не жаловался, шёл, как все, но вожак поглядывал на него, да и другие заметили, как ближе к вечеру он стал не так разговорчив, перестал шутить, а потом и вовсе побледнел и стиснул зубы. Тогда-то и встали на ночлег, развели костёр, занялись ужином.
Аллочка не слышала, разговора мужчин, а вот Олег прослушал всё очень внимательно и насмешливо оскалил зубы. Жена немедленно отреагировала: – ты что, Олежек? Спина болит? – её встревоженное лицо склонилось над ним, и он тут же отреагировал: с удовольствием лизнул нос и губы.
– Ф-Ф-у-у…, Олег! – она вытерла липкую волчью слюну рукавом, засмеялась: – ты уже отдохнул, я вижу! – Обхватив руками его голову, притиснула к своей груди, прижалась щекой к морде: – я такая счастливая, ты не представляешь! – он согласно, тихо зарычал и опять лизнул её в губы.
***
Есть Олег не хотел. Действительно, Айк велел Алёшке поймать какую-нибудь живность и накормить его сырым мясом. Вскоре серый проныра выглянул из-за кустов и негромко тявкнул, привлекая внимание Олега. Тот встал и незаметно скрылся в лесу. Алёшка принёс глухаря, большого, жирного, так что они оба с удовольствием поужинали. А потом Олег решил искупаться в ближайшем ручье, потому что Аллочка сразу почувствует запах крови. Он влез в прохладную воду, смывая пыль, пот и усталость, накопившиеся за дневной переход. Завтра утром они выйдут к дожидающимся их машинам, и вскоре он будет дома, обнимет родителей и детей.
Раздвинулись кусты, и на берег ручья вышла улыбающаяся Аллочка. Выглянувший из-за её плеча Алёшка подмигнул ему и скрылся с глаз, но Олег знал, что он никуда не делся, а встанет на страже их уединения.
Яркой зеленью вспыхнули глаза полярного волка. Одним прыжком Олег оказался на берегу, резко дёрнул на себя женщину и упал вместе с нею, спиной в ручей, придерживая её у себя на груди. От неожиданности Аллочка пронзительно завизжала, но тут же замолчала. Прохладные губы мужа приникли к её рту в жадном поцелуе. Скоро он избавил её от намокших джинсов и плавок. Следом на берег полетели рубашка и лифчик. Обнимая его за крепкую шею, она прошептала: – Олежек, ты с ума сошёл! Сейчас сюда кто-нибудь заявится за водой, а мы… – Тяжело дыша, он невнятно пробормотал:
– не заявится. Там Алёшка на тропинке стоит. – Она уже чувствовала в себе его каменную плоть. Тело обдало жаром, со сладостной истомой реагируя на грубоватые ласки нетерпеливых рук.
Вздохнув, Аллочка прикрыла глаза: – счастье, вот как это называется, – подумала она.
***
На дороге у въезда в город собралась большая толпа. Я тревожно сказал: – Айк, что-то случилось, пока тебя не было.
Вожак, ведущий машину в своей привычной агрессивной, несмотря на недовольство жены, манере, хмыкнул, но ничего не сказал, не желая отрывать взгляд от сложного рельефа лесной дороги. Зато с переднего сиденья ко мне обернулась Софья, внимательно посмотрела в глаза:
– ты не понял, что ли? Это тебя, Олег, встречают. Утром, когда добрались до машин, Айк звонил в Совет Стаи, сообщил, что скоро приедем. А уж как остальные узнали…
– Ну, я родителям отзвонился, – признался я, – а там уж разошлось… -
Моя Радость, несмотря на ужасную дорогу дремавшая у меня на плече после нашей, бурно проведённой ночки, сонно пробормотала: – это правильно, это хорошо, что встречают. Уважают, значит.
Я покрепче прижал её к своему боку, поцеловал в лоб: – просыпайся, засоня! Сейчас детей увидим!
Мы с Аллочкой ехали в машине Гранецких. Остальные тянулись сзади, лишь Денис свернул в сторону Малой Ветлуги, чтобы доставить до дома Егора и Фёдора.
Увидев машины, толпа заволновалась, кое-кто двинулся навстречу. Вскоре пришлось остановиться. Я вышел наружу и попал в объятия родителей. Плачущая мама, не веря своим глазам, ощупывала меня, гладила по щекам. Сзади подскочили ребятишки, повисли на шее и плечах. Шум, смех, гвалт. Кого здесь только не было! Совет Стаи в полном составе! Городской Совет во главе с председателем! Мои бывшие коллеги – весь горотдел полиции! Майор Пасечник радостно охлопывал меня по плечам:
– здорОво, Олег! Рад видеть тебя в форме! Пойдёшь к нам работать? – немножко запнулся: – только не в СОБР служить, а вольнонаёмным. Боюсь, на прежней службе тебе тяжеловато будет…
– Потом, Пал Иваныч, всё потом! – Я отвечал на улыбки и рукопожатия знакомых и незнакомых людей, выслушивал добрые слова и что-то бормотал в ответ. Нечаянно встретился глазами со стоящей чуть в стороне Норой и с улыбкой кивнул ей. Тут же получил в бок ощутимый тычок:
– не смей ей улыбаться, паршивый волчара! – это моя Радость, конечно же. Я обнял её и шепнул на ухо:
– посмотри на неё повнимательней. – Она и посмотрела.
– Она беременна! – удивлённый возглас Аллочки услышала Нора, смущённо улыбнулась моей жене, и та, чуть помедлив, приветственно махнула рукой бывшей сопернице! Но тут подскочил развесёлый Алёшка, обнял девушку за плечи и заслонил её от наших взглядов.
Сквозь окруживших нас людей и нелюдей протолкался Кытах Арбай, солидно пробасил:
– ты бы, Софья, подумала: может, старика-то чем поощрить надо? Может, избу новую ему поставить? Или ещё что?
Софья легкомысленно отмахнулась: – вместе подумаем, Кытах. Попозже, ладно?
Вот такой шумной развесёлой оравой мы и двинулись по центральной улице Междуреченска. Айк с женой уехали домой, следом разъехались остальные, а нас с Аллочкой и детьми люди проводили до дома.
Эпилог.
Прошло три года с тех пор, как я вернулся домой после годичного лечения у таёжного отшельника. Почти год Радость моя с недоверием и тревогой следила за каждым моим движением, вскидываясь на постели каждый раз, стоило мне ночью осторожно повернуться с боку на бок или, что ещё хуже, потихоньку встать в туалет. В темноте спальни тут же раздавался её испуганный голос: – Олежек? Ты куда? Ты плохо себя чувствуешь?
Я не злился и не раздражался, а лишь грустно думал, что моя болезнь превратила мою жену в нервное издёрганное существо. Но потихоньку она поверила, всё же, что я вновь встал на ноги.
В СОБР я, к глубочайшему моему сожалению, больше не вернулся. Майор Пасечник не раз предлагал мне бумажную работу в отделе полиции, но я отказался. Не по мне это – бумажки перекладывать, в то время, как ребята, при полной выкладке, выполняют сложный марш-бросок по тайге. А тут позвонили из городской администрации, пригласили к Главе Междуреченска. Так я стал начальником отдела по делам молодёжи. Оно, конечно, воспитатель из меня тот ещё, и когда один подросток послал матом другого, я, не рассусоливая долго, отвесил ему подзатыльник, от которого он кувыркнулся с ног долой. Ну, не рассчитал я малость, только и всего. Думал всё, на этом моя педагогическая деятельность закончена, но парень жаловаться не побежал, а я остался… наставлять молодёжь на правильный путь, как выразился Айк.
Прошёл всего лишь месяц, а мне уже нравилась моя новая работа. Софья серьёзно говорила, что воспитание в подрастающих волчатах чувства ответственности за свои поступки чрезвычайно важно для будущего мирного сосуществования людей и оборотней. Айк хохотал и советовал, для пущей их безобидности вырвать клыки. На это Софья, совершенно не принимавшая таких шуток, недовольно хмурилась. Только моя Радость легко вздыхала, молчала и смотрела на меня таким обожающим взглядом, что у меня захватывало дух, и я забывал, о чём только что говорил.
В общем, постепенно я втянулся и, как смеялись все мои друзья, стал кумиром для подростков. Стыдно признаться, что мне нравилось, как они подражают мне, стараясь копировать мою неторопливую походку, манеру речи и прочее.
Прохора Селивёрстова я не забывал и редко, но регулярно его навещал. Прибегал к нему волком, скрёбся лапой в дверь избушки и бывал встречен недовольным ворчанием старика. Но глаза выдавали его радость. Пока я надевал штаны и рубашку, хранящиеся в избушке, старик спешно ставил самовар, извлекал из подпола банки с вареньем и мёдом. А потом мы неторопливо пили чай и разговаривали. Я рассказывал ему о своей работе, об Аллочке и детях.
Однажды Прохор встретил меня в печали. Стояла зима, и медведь-шатун, разломав стенку сарая, задрал обеих коз у старика. Я вместе с ним погоревал о трагической гибели Машки и Дашки, и впрямь жалея проказниц. В который уж раз передал ему приглашение жены переехать к нам, но Прохор опять отказался.
Наступила весна. Пол заканчивал школу, Артём выпускался из детского сада, а младшие отбыли в спортивный загородный лагерь.
Моя Радость была дома одна, наскоро заглатывая суп за кухонным столом и торопясь поскорее вернуться в парикмахерскую.
Внезапно в окно она увидела, как распахнулась калитка и по дорожке к дому неуверенно, медленно, пошатываясь, двигается какой-то мужчина. Она выбежала на крыльцо в тот момент, когда человек рухнул на землю и замер, неловко подвернув под себя левую руку.
Аллочка с трудом перевернула его на спину и обнаружила, что это… Прохор! Он очень исхудал, был бледен до синевы. Моя Радость – крепкая женщина, не чета своей худосочной подружке, Софье Гранецкой! Кое-как, но она затащила старика в дом. Глянула на него – и испугалась: у него посинели губы и ногти, он был без сознания. Перепуганная до слёз, Аллочка принялась звонить в “Скорую”. Как всегда, от волнения, она говорила сумбурно, пытаясь сообщить собеседнику как можно больше сведений. Вот и в этот раз моя громкоголосая Радость завопила во весь голос:
– быстрее! Приезжайте скорее! Он умирает! У него губы синие!
Ошарашенный диспетчер смог вклиниться, чтобы спросить адрес, и жена крикнула: – Парковая, семнадцать! Ой, скорее!! – и отключилась, торопясь к старику.
Надо ли говорить, что этот адрес был известен всему городу!
Завывающая “Скорая”, тревожно мигая синим маячком неслась по улицам, а следом, с небольшим отрывом, нарушая все мыслимые правила дорожного движения летел старый и довольно облезлый Оппель.
У калитки он резко затормозил, и из него вывалился всклокоченный и злой Карен, который, опережая приехавших врачей, бегом бросился к дому. На крыльце он грубо отпихнул в сторону встречающую их хозяйку и рванул на себя дверь.
Я не спеша шёл по улице, желая пообедать в обществе жены, когда меня обогнал и, с пронзительным визгом тормозов, у моего дома остановился чёрный джип вожака Стаи. Впереди него я вдруг обнаружил замершую “Скорую”. Я ускорил шаги и оказался у джипа в момент, когда из него выскочил хмурый Айк, а следом появилась озабоченная Софья.
– Что случилось? – я встревожился и заторопился к калитке.
– Отстань, Олег, не до тебя! – отмахнулся Айк, и вдруг резко остановился, вытаращил глаза. Софья тоже удивлённо взирала на меня.
– Ты здесь?? А кто у тебя дома умирает?
– Что-о?? – я рванулся поскорее их обойти, страшась того, что увижу, но Айк остановил меня:
– стой, стой! Мне позвонили, сказали, что ты умираешь, вроде как с сердцем плохо, а ты вот он, жив-здоров!
– Аллочка!! – я опять рванулся к дому, но на крыльцо вышла моя Радость, а следом выполз Карен и обессиленно рухнул на ступеньку. Мрачно посмотрев на меня и подошедших Гранецких, он сердито сказал:
– а мне сообщили, что ты умер. А ты живой, оказывается. А вот я точно чуть не умер от разрыва сердца! Ты, если надумаешь умереть, подготовь меня заранее, что ли.
Ничего не понимая, а перевёл недоумевающий взгляд на Аллочку, и она пояснила: – там Прохор пришёл и упал у нас на дорожке. Я его в дом затащила и в “Скорую” позвонила, чтобы приехали. А они почему-то подумали, что это тебе плохо стало.
– Ага, – огрызнулся злой Карен, – при этом твоя дорогая супруга, Олег, оперировала местоимением “он” и сообщила, что “ему плохо, он умирает”! Как ты думаешь, о ком мы все подумали?
У моей хорошей задрожали губы, а голубые глазищи налились слезами. Я обнял её и прижал к себе, а Карену скорчил угрожающую рожу. Тот тяжко вздохнул и поднялся на ноги:
– ладно, поехал я к себе, валерьяночку пить.
Айк насмешливо фыркнул, а Софья улыбнулась и обняла мою Радость за плечи: – ну, чудо ты, Алка! Напугала нас всех до полусмерти! Да не расстраивайся ты так! Мало ли что бывает! Пойдём, посмотрим, может, там врачам помощь нужна. – Они вошли в дом, где врач и фельдшер, уложив Прохора на диван, вкололи ему какие-то лекарства и снимали кардиограмму.
Айк, хлопнув меня по спине, вернулся к машине и быстро уехал, а я всё не мог прийти в себя. Что случилось со стариком? И как, как он смог в таком состоянии пройти более двадцати километров по тайге?? Я покачал головой. Вот же железный старик!
Вышедший на крыльцо фельдшер увёл меня в дом. Втроём мы уложили Прохора на носилки и погрузили в “Скорую.”
– У дедушки обширный инсульт. Боюсь, он у нас надолго задержится. – Врач озабоченно посмотрел на меня и полез в кабину. Я его удержал:
– скажите ему, когда он придёт в сознание, что я вечером к нему приду.
Врач кивнул, захлопнул дверцу, и “Скорая” уехала.
***
Три дня Прохор был без сознания, и врачи неопределённо пожимали плечами. В реанимацию меня не пустили, так что я сидел в коридоре и грустно размышлял о нелёгкой его судьбе. Но могучий организм таёжного лесоруба боролся за жизнь и… победил! Старик пришёл в сознание и пожелал видеть меня.
Я, осторожно ступая, вошёл в палату и присел на ближайший стул. Больной криво усмехнулся: – ты чего забоялся-то, волчара? Живой я, как видишь, и ума не лишился.
Я серьёзно посмотрел ему в глаза: – ну, допрыгался? Дохорохорился? Как ты только дошёл, а? Аллочка велела тебе передать: в тайгу ты больше не вернёшься, понял?
– Да понял я, понял. – Прохор тяжело вздохнул, – а делать-то что я буду у вас, а? Не привык я без дела сидеть, да в стенку глядеть!
– А ты в телевизор гляди, а не на пустую стенку, – усмехнулся я. – Найдёшь себе занятие, не беспокойся. Но в лес ты больше не пойдёшь, это я тебе твёрдо обещаю.
Долго засиживаться у постели больного мне не позволили, и я вернулся домой. По пути заскочил к Айку, рассказал ему о разговоре с Прохором. Он задумался:
– действительно, не тот он человек, чтобы без дела сидеть. Надо подумать, чем мы его займём, а то опять в тайгу сбежит.
Прохор боролся и победил. Мы забрали его из больницы и привезли к себе домой. Мне было тяжело видеть, как этот мощный, самоуверенный старик неловко топчется у порога, не решаясь ступить на ковёр в гостиной. Осторожно, с опаской садится в глубокое мягкое кресло и с любопытством рассматривает Тёмку, который, слегка хвастаясь, обернулся неуклюжим крупным волчонком с густой белой шёрсткой и толстыми заплетающимися лапами. Украдкой наблюдая за ними, я увидел, как Прохор, сидя в кресле, слегка наклонился и погладил нашего младшенького по спинке. Шалун, улыбаясь во всю пасть, подпрыгнул и лизнул старика прямо в губы. Размякший Прохор засмеялся. Вытирая липкую слюнку, он, не церемонясь, подхватил щенка под толстенькое брюшко и поднял к себе на колени. Что и требовалось малолетнему хулигану! Топоча лапами по коленям, он принялся вертеться, обнюхивать Прохора и совать нос в карманы старого ветхого пиджака, в который тот был одет.
***
Таёжному отшельнику пришлось смириться со своей участью. Он остался жить у нас. Аллочка выделила ему большую светлую комнату, уговорив Пола переехать к Тёмке. Наш старший, умница, всё понял и не возражал, а мы пообещали, что обязательно что-нибудь придумаем. Думать пришлось так и так, потому что мы знали: старому человеку, перенёсшему инсульт, привыкшему к тишине глухой тайги приходится несладко среди громких разговоров, смеха, беготни и возни ребятишек. Моя громкоголосая Радость старалась сдерживаться, но порой забывалась, и тогда её призыв: “Олежек, иди сюда!” слышали все соседи в ближайших домах.
К нашему тайному удивлению, дети полюбили его и он отвечал им взаимностью, хотя всё время ворчал на них.
По вечерам они чинно рассаживались на полу его комнаты и, раскрыв рты, с горящими глазёнками слушали рассказы Прохора про повадки лис, кабанов, медведей и росомах. Даже Пол частенько заглядывал к старику после ужина. Но настоящим любимцем был, конечно, Тёмка. У меня даже появилось какое-то ревнивое чувство, когда я увидел, как наш щенок вскарабкался на колени к Прохору, а тот обнял его и ласково прижал к себе.
