Текст книги "Радость моя, громкоголосая (СИ)"
Автор книги: Наталья Соколина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)
– А вот ты, Айк, ничего не сказал, сколько в кассу поссовета заплатишь, раз мы тебе будем помогать? – он выжидающе смотрел на собеседника, особо, впрочем, не надеясь.
– А за что я должен поссовету заплатить? – тот усмехнулся.
– Дык… за помощь, говорю же!
– За помощь мужчины получат оговоренную с ними сумму. Или поссовет тоже хочет поучаствовать в переходе через тайгу? – Айк засмеялся.
– Ну…, Глава погрустнел лицом и опять поворошил пятернёй седой “ёжик” на макушке, – куда уж нам, мы своё отходили…
– Ладно, – оскалился волчара, – торт вам привезут, чаю попьёте. Или чего покрепче?
– А, вези! – махнул рукой Иван Артемьевич, – у нас женщины работают, они сладкое любят. Ну а нам, мужикам, можно и покрепче! – он тоже рассмеялся.
На самом деле настроение Главы поссовета было – лучше некуда. Гранецкий пообещал, что вложит деньги в восстановление лесопилки. Мало того, сказал, что решит вопрос и с продажей пиломатериала. В перспективе же просил подумать, возможно ли будет набрать в посёлке людей для работы на небольшом заводе по глубокой обработке древесины.
***
Несмотря на мой скептицизм, я ободряюще улыбался жене и ребятишкам, которые весело прыгали вокруг стоящих у нашего дома машин.
С утра пораньше мои парни сгоняли в Малую Ветлугу за обещанными помощниками. Честно говоря, я удивился, когда их увидел. Уж на что я, с моим почти двухметровым ростом и приличным весом, до травмы, конечно, считался крупным мужчиной, но эти… Ростом-то они не были велики, так, средний, можно сказать. Но широченные плечи, руки – лопаты, мощные бицепсы. Да уж, медвежатники, силачи. Айк удивлённо присвистнул, увидев их, неловко вылезающих из машин. Двое мужчин смущённо потупились, переминаясь с ноги на ногу перед нашим ухмыляющимся вожаком. Он с опаской протянул им руку. Но надо отдать им должное: их рукопожатие было осторожным. Моя Радость, встречающая их вместе с Софьей, засмеялась:
– ой, и где же вы такие, здоровенные, нашлись – то?
Один из мужиков растерянно моргнул белёсыми короткими ресницами, сморщил нос: – так ветлужские мы, бабонька! На лесоповале работаем, когда работа есть. А то на медведя ходим. Нам Артемьич велел недужного парня к Прохору унести. Мол, заплатят вам за это. Ну, мы от работы не бегаем, семьи у нас у обоих, так что завсегда рады, если где копеечка светит.
– Только вот волк он, говорят, – угрюмо пробормотал второй, глядя себе под ноги. Они не видели меня, уже сидящего в машине рядом с Денисом. Айк нахмурился, резко сказал:
– вы что, не знали, что Междуреченск – очень своеобразный город? Если боитесь, то мы найдём других, а вас сейчас увезём обратно!
Первый толкнул приятеля локтем: – да не слушайте его! Мало ли что он говорит! Мы не отказываемся, доставим вашего болящего в лучшем виде, не беспокойтесь!
Никто из нас даже не успел вмешаться, как моя Радость выдернула руку из Софьиной ладони и, раскрасневшаяся, гневно сверкая потемневшими глазами, подскочила к мужикам, ударила в грудь кулачком того, который говорил о волке:
– да ты! Ты, сытая твоя рожа! Мой муж кровь пролил за таких, как ты! Ни на секунду не задумался, что может погибнуть! Ну и волк! Ну и оборотень! И что!? Его орденом Мужества наградили! Показать тебе?? – Ох, моя громкоголосая Радость кричала так, что уши закладывало. Айк, улыбаясь, попросил:
– не кричи, Алла, а то мы все оглохнем.
– Я не кричу, – огрызнулась та, – просто у меня голос громкий!
Всё же она оставила смущённого и растерянного мужчину и подошла ко мне. Обняла за шею и шепнула на ухо: – пусть хоть что говорят, Олежек. Не слушай их, ладно? Главное, нам к деду Прохору добраться.
Я погладил её по волосам, потёрся о них щекой: – не расстраивайся, моя хорошая. Ну волк, ну и что? Меня этим не удивишь. Ты думаешь, старик разрешит тебе остаться?
– Не знаю, – неуверенно шепнула она, – но я с Сонькой договорилась, она поможет твоим родителям, если дети у них будут жить.
Сзади, за её спиной, сказали: – тебя, вроде как Аллой зовут? – Жена обернулась. Мужчина, на которого она кричала, криво и неуверенно нам улыбался: – ты прости меня, я не подумавши о волках заговорил. И ты, парень, не серчай. Странные вы для нас всё же. – Я протянул ему руку, и он осторожно пожал её. – Меня Егором зовут, Гошкой, то есть. А ты Олег, я уж знаю.
– Рад знакомству, Егор, – я улыбнулся ему, – и спасибо, что согласился мне помочь!
Народу собралось много. Со мной отправлялись все мои парни, Аллочка и двое мужчин из посёлка. Я расцеловал детей, улыбнулся грустно глядевшим на меня родителям, пожал руку Айку и кивнул головой Софье. Вожак махнул рукой, и мы тронулись в неизвестность.
***
Мне не хочется вспоминать этот путь. Жгучий стыд терзал меня, пока парни продирались сквозь таёжный бурелом, по очереди передавая меня со спины на спину. Носилки или что-то подобное они отвергли сразу: тайга была труднопроходимой. Я представлял, как серыми тенями скользили волки среди густого подлеска, легко прыгая через поваленных лесных великанов, уворачиваясь от раскидистых колючих лап молодых сосен и жадно вдыхая смолистый аромат тайги.
Но не в этот раз. Ещё дома было решено, что оборотни пойдут в человеческом обличье. И не только те, кто понесёт меня, но и остальные. Айк посчитал, что так будет лучше для наших помощников из Малой Ветлуги, настороженных и скованных, несмотря на наше дружелюбное к ним отношение.
Но всему приходит конец. Закончилось и это, тягостное для меня, путешествие. Оставшиеся полкилометра Фёдор, второй ветлужский мужик, преодолел играючи, как будто я и не висел у него на спине беспомощным грузом. Первый, Егор, смеясь предложил нести на руках Аллочку, но она так сверкнула на него голубыми глазищами, что он смутился и отвёл глаза. Я поморщился. И не потому, что ревновал, а потому, что моя родная слишком хорошо меня знала и понимала, что и без глупых шуток я ужасно чувствую себя, терзаюсь и сгораю от стыда, сидя на спине у кого-то из парней или, что ещё хуже, у ветлужских мужиков. Вот так у нас с ней и получилось, что она страдала от жалости ко мне, а я мучился от бессилия и невозможности утешить её.
К избушке Прохора Селивёрстова мы вышли поздним утром, когда ласковое летнее солнце уже поднялось над вершинами сосен и высушило капли росы, радугой переливающиеся в его лучах.
Фёдор усадил меня на широкое крыльцо и сам присел рядом, с восхищением оглядывая поляну с обступившими её могучими вековыми соснами, аккуратную баньку и небольшой сарай, едва заметную утоптанную тропинку, уводящую куда-то в лес. Мой звериный слух уловил вдалеке журчание воды: кажется, там был родник.
Аллочка тревожно осматривалась. Потом поднялась на крыльцо, толкнула дверь и скрылась в темноте сеней. Скрипнула дверь в избу, а вскоре жена вернулась, растерянно сказала:
– его нет. Может, на охоту ушёл?
Стоящий рядом с крыльцом Егор хмыкнул: – а изба-то не заперта! Нет, он где-то недалеко ходит. – Но я уже услышал шорох раздвигаемых ветвей и шаги по утоптанной земле. Хозяин появился из-за кустов шиповника с полным ведром воды. Остановился, с усмешкой глядя на нас:
– явились, значит. Так и знал, что тебя, Гошка, уговорят оборотня тащить! А тебя, Федька, как жена-то отпустила? Или решила отдохнуть без тебя?
Егор со смехом махнул рукой, подхватил ведро: – будет тебе, дед! Всё язвишь, не надоело ещё?
– А что ж, вот теперь у меня жилец появился, на нём буду язык-то оттачивать! – Прохор, по-прежнему с насмешкой посмотрел на меня. Я вежливо усмехнулся, пристально глядя ему в глаза. Прерывистый вздох жены заставил перевести на неё взгляд. Родная моя, как же ей тяжко приходится! Побледнев и прижав к груди сжатые в кулачки пальцы, она смотрела на хозяина и страх плескался в её глазах. Я потянулся и привлёк её к себе:
– ну что ты, моя хорошая, мы всего лишь знакомимся. – я смахнул слезинку с её щеки, ласково заглядывая в любимые глаза.
– Ты, Алла, не бойся за него, – было видно, что старику стало неловко перед расстроенной женщиной, – ступай домой, к детям. Через год придёшь. Ежели что смогу сделать, то сделаю. Ну, если не получится, то не обессудь. Эва, врачи какие умные, в институтах учатся, а всё не смогли тебе мужа на ноги поставить.
– Дедушка Прохор, а можно мне остаться? – она с надеждой смотрела на него, но тот насупился:
– это что же ты за мать такая, что на целый год хочешь детей бросить? Ничего твоему волку не сделается, поживёт у меня, лечить его буду, а ты только мешать будешь. Жалеть его станешь, слёзы лить… Домой ступай, вот весь мой тебе сказ! – он мрачно отвернулся и вошёл в избу. Фёдор крикнул ему вослед: – слышь, Прохор, мы тебе муку, сахар, соль и патроны принесли! Надо ли нет ли?
Старик снова вырос на пороге, усмешливо сказал: – ай да волчий вожак! Ай да Софья! Это ведь они велели мне гостинец нести?
– Они, – улыбнулся Фёдор, – да вот ещё жена Олега. Она вообще хотела и сыру, и колбасы копчёной для тебя прихватить, да мы отговорили.
– Ну, несите всё в сарай. Там у меня лари сколочены, в них складывайте. Сколь принесли-то?
– Так в мешках всё упаковано. Мы в лесу оставили, здесь недалеко. Сейчас сбегаем, живо доставим!
Оба наших помощника шустро рванули в лес, где под охраной парней были оставлены мешки с мукой, солью и сахаром, два ящика с патронами и большая канистра с керосином. Когда они скрылись в лесу, Прохор подошёл ко мне и, не успел я и глазом моргнуть, легко поднял меня, как ребёнка, на руки, и шагнул через порог. Аллочка упрямо двинулась следом. Я только головой покачал, когда он пристроил меня на широкую лавку под окном:
– ну и силушка у вас, Прохор Евсеич! Я ведь под сто килограмм вешу, а вы так, запросто…
– Дак это вы, городские, хлипкие да нежные, – гоготнул старик, – а мы, в тайге-то, и лес валить, и на медведя ходить, и плоты раньше-то вязали да сплавляли. Много какой тяжёлой работы было. У нас и бабы – не чета вашим, мягким да гладким. И лошадей в телегу запрягали, и рожали – как по-большому сходят… Да… – он задумался. Потом глухо добавил: – ну, и умирали, тоже. И бабы, и детки… Что уж плохое хвалить… Не женское это дело – тяжести ворочать. – Сидящая рядом со мной на скамье Аллочка вдруг расплакалась, крепко обняв меня за шею: – Олежек, целый год! Как я жить-то без тебя буду столько времени!
– Тихо, тихо, родная, не плачь, всё будет хорошо, – я целовал её горестно скривившееся лицо, стараясь успокоить её, хотя ни на что и не надеялся. Прохор, увидев в окно мужиков, тащивших мешки, выскочил на улицу, и мы вскоре услышали его зычный голос, распоряжавшийся в сарае.
Аллочка вытерла глаза и улыбнулась мне: – замучился ты со мной, Олежек, да? Реву всё время…
Я задохнулся от неожиданности, от стыда перед нею: – да что же ты такое говоришь-то, милая!? Это я повис на твоей шее тяжким грузом! Ты похудела, плохо спишь ночами, и ты себя же и винишь?
– Я тебя люблю, волчара, – её светлую улыбку я буду помнить всю жизнь.
Глава 27.
Мы сидели за некрашеным, гладко выструганным до белизны массивным столом и пили чай из допотопного медного самовара. Вернее, пил Прохор, сладко жмурясь, дуя на чай в блюдце, которое он, не без кокетства, держал на растопыренных корявых, как корни дерева, пальцах. Я внутренне содрогнулся, глядя на них, потому что Прохор только-только закончил, как он важно сказал, “предварительную диагностику”. Сказал и сам засмеялся:
– во как! Понял, нет? Диагностику! Это ко мне лет пять назад шибко умный парень приезжал, всякие учёные слова говорил, всё меня выспрашивал – что да как я делаю. А я откудова знаю? Знаю, что так вот надо, а не эдак и всё. Он со мной неделю бился, – Прохор довольно ухмыльнулся и шумно отхлебнул из блюдца, пододвинул ко мне глиняную миску со свежим, тягучим, прозрачно-янтарным мёдом, – ты ешь медок-то, много от него всякой пользы, а тебе силы нужны будут. Ну дак вот, парень, значит. Всё писал, голову ломал, ручку грыз, а так ни с чем и уехал. Не смог я ему объяснить, как у меня получается людей лечить.
– Так ты, наверно, не всё ему рассказывал, – я осторожно потянулся ложкой за мёдом и скривился от внезапно пронзившей спину боли.
– Ну-ну, – Прохор скучающе кивнул в ответ на мою болезненную гримасу, – это ж я ещё тебя и не лечил, так, посмотрел только, с чего начинать. Вот завтра, с утречка и начнём, помолясь. А тому парню я всё сказал, что знаю. Сборы травные назвал, которые травы у меня с зимы оставались – все ему отдал. Он обрадовался, как дитё, да ведь травы-то тоже надо душой чувствовать. А ежели человек их не слышит, так и толку с них мало будет, а то и вовсе навредить можно, незнаючи-то.
Он ещё немного порассуждал об особенностях своего умения. Я старался внимательно слушать, поддакивал в нужных местах, но усталость брала своё, и Прохор, остро глянув на меня, клюющего носом, допил, наконец, свой чай и встал:
– давай-ко на боковую, Олег. Завтра у нас с тобой тяжёлый день будет.
***
Ох, день, и вправду, оказался тяжёлым. Это сейчас я, спустя четыре месяца, как-то притерпелся, привык к боли, с которой начинается каждый мой день.
Тогда, рано поутру, Прохор разбудил меня и велел встать на костыли, которые он притащил из сарая. Кое-как я добрёл до баньки, уже протопленной им. С его помощью я вскарабкался на среднюю полку и растянулся на животе, как приказал старик. Он долго и внимательно рассматривал мои шрамы, оглаживая спину шершавой ладонью, а потом, неожиданно, ткнул куда-то пальцем. Я взвыл от резкой боли, пронзившей меня и также мгновенно прекратившейся. На это Прохор одобрительно хмыкнул и сказал:
– благодари свою волчью судьбу, Олег. Вроде бы надежда есть. Главная жилка, что твои ноги двигать должна, не умерла. Но посмотрим, как дело дальше пойдёт. – и он принялся хлестать меня распаренным в кипятке веником. Сначала легко, поглаживая, а потом всё сильнее.
Я разомлел от пара, горячей воды и веника, лениво обдумывая его слова о “главной жилке”. Что ж, таёжному отшельнику, конечно, далеко до дипломированных врачей, да и названия всем частям человеческого тела у него свои, близко не соответствующие научным. Но для меня совсем не это было главным. В это утро, после его слов, у меня впервые забрезжила надежда…
С того дня моя жизнь превратилась в кромешный ад. Лишь ночами я немного отдыхал от пронзительной, до потери сознания, боли. Куда там ножевому ранению! За время службы в СОБРе, я дважды нарывался на нож, так уж получилось, я был к этому готов. Были и пулевые ранения, как без этого. Но ни одна рана не сравнится с мгновенной, как удар молнии и раздирающей на части, нестерпимой, нечеловеческой болью, которую вызывали грубые, корявые пальцы знахаря. Я рычал и скрипел зубами, временами срываясь на глухие вскрики. Прохор похохатывал и однажды сунул мне в рот оструганную сосновую палочку:
– на-ка, зажми зубами. А то кричи изо всей мочи. Здесь глухо, никто не услышит, не испугается. Давай, Олег, не терпи. – И я заорал. А потом потерял сознание.
Очнулся в избе, на своей постели, на кровати Прохора, на которой он всё равно не спал:
– на печи-то мне больше глянется, – пояснил он как-то мне, – кирпичи тепло долго хранят, отдают постепенно. Самый раз для стариковских-то костей.
Прохор пил чай, чинно прихлёбывая из блюдца. Хитро подмигнул мне: – ну что, очухался? Обедать будем, тебя вот только ждал. – Я осторожно сел на кровати, прислушался: боли не было. Опираясь руками на табуретки, перебрался к столу. Есть совершенно не хотелось, внутри всё постыдно дрожало. В выцветших глазах старика мелькнуло сочувствие и он впервые не пытался уколоть, задеть меня насмешливым словом:
– что поделаешь, парень, надо тебе выдержать моё лечение. Такое вот оно – через боль. И то радуйся, что вовремя ты ко мне попал. Ещё бы годик и всё, умерла бы главная-то жилка, засохла за ненадобностью. А так вылечу я тебя, если твоего терпения хватит.
Я хотел и боялся поверить старому знахарю. Вдруг все мои мучения напрасны, и через год, убедившись, что мне нельзя помочь, он разведёт руками и признается в своём бессилии?
В эту ночь я долго не мог уснуть. Я скучал по Аллочке, по детям, представляя, что они делают вечерами. Может быть, Радость моя хотя бы отдохнёт от своего капризного инвалида, выспится, не поднимая голову от подушки на каждый мой тяжёлый вздох. Но нет, едва ли. Скорее всего она совсем измучилась, исхудала от горьких мыслей обо мне и так же не спит ночами, терзаясь тягостными думами. Я прикрыл глаза, представляя пушистую золотистую головку, аккуратный точёный носик, сладкие розовые губы своей жены:
– спи, Радость моя и не думай ни о чём плохом. Я вынесу всё, стерплю любую боль, лишь бы старик вылечил меня и ты снова была счастлива со мной.
***
Просыпаясь по утрам, я с душевным трепетом ожидал предстоящих пыток. Два – три раза в неделю старик топил баню. Я покорно укладывался на живот, предварительно сжав зубами уже третью сосновую палочку. Медленно, аккуратно Прохор прохаживался по моей многострадальной спине веником, смачивая его в горячей воде. Я не обольщался его ласковыми поглаживаниями, потому что вскоре они превращались в натуральное избиение. Откуда только и силы брались хоть и у крепкого, кряжистого, но всё же старика! А потом наступало время, когда он откладывал веник и принимался мять, гнуть и корёжить мой позвоночник. От боли темнело в глазах и подступало беспамятство, но больше я не орал, несмотря на подначивания и насмешки Прохора. Я лишь молил бога и всех святых, которых мог вспомнить, чтобы они не позволили ему окончательно сломать мне хребет. Удивительно, но даже рёбра оставались целы. После этой бани на мне места живого не оставалось, но наступал следующий день, а с ним и новые издевательства над моим многострадальным телом.
***
В дни, когда Прохор не волок меня в баню, он разминал, гнул и терзал мой позвоночник на широкой скамье у окошка, попеременно втирая самодельные мази и масла, в составе которых я даже и не пытался разобраться. Знаю только, что в одну из них входил яд гадюки – этот резкий запах был известен каждому волку. Ещё он использовал зверобой – масло из него имело ярко-жёлтый цвет. И постоянно я пил отвары трав, чьи целебные свойства были известны лишь Прохору.
Так прошло лето. Наша избушка стала похожа на сказочную, которая была у Бабы-Яги. С потолка свисают пучки трав, на чердак Прохор тоже поднимает охапки какого-то сена. В сарае пахнет сушащимися цветами и листьями. Я удивляюсь ему – когда только и успевает собирать в тайге такую прорву травы. Пытаюсь помогать, как могу, но получается плохо. Коляски тут у меня нет, а с костылями я управляюсь неважно.
С нелюдимым стариком мы притёрлись, попривыкли друг к другу. Как-то, под настроение, он даже рассказал мне, как погибли его дети. Рассказ всколыхнул в нём тяжкие воспоминания, он долго не спал, всё ворочался и вздыхал на своей печи. Я искренне сочувствовал ему, но что я мог поделать?
***
Наступившая осень никаких изменений в моём состоянии не принесла, и я приуныл. Совершенно незаметно я как-то поверил в грядущее чудесное исцеление, притерпелся к ежедневной изнуряющей боли и всё надеялся, что однажды утром я встану на ноги. Но чуда всё не было.
Прохор остро поглядывал на меня, но молчал. После обязательной порции утренних пыток, когда я в изнеможении валялся на скамье, боясь пошевелиться, Он встал с табуретки, на которой сидел, разглядывая меня, и стал неторопливо одеваться. Я не лез к нему с вопросами – мало ли, может, в сарай пошёл, где у него жили две козы, но когда Прохор сдёрнул со стены ружьё, я не удержался:
– далеко собрался?
– Нет, недалече, – усмехнулся он, – чего всполошился? Или своих поблизости чуешь?
Мы никогда не говорили с ним о моей волчьей ипостаси, и тем более, я не обращался в зверя, зная его отношение к волкам. Да мне и не хотелось. Чего уж там – калека, инвалид.
– Не чую, – отрицательно качнул я головой, – просто так спросил, извини.
Прохор скривился на моё извинение и тяжело вышел в дверь, плотно прижав её, чтобы не выстудить избу.
Боль потихоньку отступала, и я задремал. Проснулся от шагов на крыльце. Вошедший хозяин довольно сказал:
– сейчас лечить тебя будем!
Я сел на лавке и с недоумением посмотрел на убитого глухаря, которого Прохор бросил на пол у двери: – дохлую птицу будешь прикладывать, что ли?
– Сам ты дохлая птица! – огрызнулся старик, – а это благородный глухарь! Сейчас одевайся, пойдёшь на улицу и ощиплешь его. Потом я скажу, что будешь делать дальше.
Не слишком умело я ощипал глухаря, не зная, что делать с ним дальше. Теперь птица лежала на полу, я сидел на лавке, а Прохор, улыбаясь, сказал: – теперь оборачивайся. Вот это твой обед. Давай, Олег, выпускай своего волка! Кстати, посмотрю, какой ты будешь.
Я ничего не понимал: – ты хочешь, чтобы я съел сырого глухаря?! Зачем?
– Сырого, сырого. Может, конечно, теперь волкам мясо варёным дают, но я буду кормить тебя сырым. – Старик, сидя на табуретке, иронически смотрел на меня, и я пожал плечами:
– едим и сырое, конечно, но у меня же задние лапы парализованы! Вид будет ужасный!
– Хватит болтать! – рявкнул Прохор, – оборачивайся и ешь, пока мясо ещё тёплое! – Он встал на ноги и вышел на улицу, а я, стянув штаны вместе с трусами и освободившись от рубашки, перешёл во вторую ипостась и свалился на пол, рядом с глухарём.
Честно признаться, я соскучился по сырому мясу. Нельзя сказать, что мы им питались. Скорее, это был редкий деликатес, которого я не видел последние полтора года. Жадничая, торопясь и давясь, я умял целую птицу и сыто развалился на полу. Таким меня и застал Прохор. Он замер на пороге, задумчиво глядя на меня. Медленно сказал:
– ну и здоровенный же ты, Олег! Никогда не видел полярных волков, ты первый будешь.
Я положил морду на вытянутые лапы и прикрыл глаза. Прохор снял бушлат, бросил его на лавку и сел сам:
– что, в сон клонит? Поспи, волчара. Это хорошо. Сытная еда даст тебе силы, энергию, а то больно ты тощий. Сегодня отдыхай, а завтра опять за тебя возьмусь. – Чуть помедлив, он опустил руку мне на голову.
Глава 28.
– Опять ревёт! – Софья досадливо поморщилась, глядя на подругу. – Ты давно в зеркало смотрелась? Бледная, глаза ввалились, волосы тусклые… На кого ты похожа, Алка??
– Тошно мне, Сонь, – потерянно ответила та, вытирая слёзы, – дай, хоть при тебе пореву досыта, а то всё одна да одна, даже и поругать некому. При свекрови боюсь реветь, она сама еле-еле на ногах держится. При детях тоже нельзя: живо все расплачутся, будут про папу спрашивать. – Она помолчала. – Слушай, а нельзя кого-нибудь из парней попросить, чтобы сбегали к избушке Прохора, как-нибудь подкрались и посмотрели, как там Олег?
– Нет! – резко ответила Софья. – Терпи, Алка! Мы ему обещали, так что надо держаться. – Она пересела из кресла за письменным столом в кабинете Айка к подруге на небольшой продавленный диванчик у стены, взяла её за руку, горько сказала: – наберись мужества и надейся, что дед Олега вылечит. Что нам ещё остаётся: только надеяться и ждать. Давай, расскажи мне про ребятишек! Может, приедете сегодня вечером к нам? Айк потом вас увезёт. Или вообще у нас заночуете, а то мы с тобой совсем редко видимся…
– Не знаю, – Аллочка тяжело вздохнула. – Я слышала, Алёшка на Норе женится. С ума сойти! На такой-то страшиле!
– Ну что ты, – Софья мягко улыбнулась, – Стая проплатила ей пластическую операцию. Шрам, практически, и незаметен. Глаз, конечно, новый не поставишь, но ей подобрали хороший протез. Так что она у нас теперь хоть и не красавица, но довольно миловидная.
– Вы с Айком на свадьбу пойдёте, наверно?
– Я пойду, а Айк сказал, что много чести. Нехватало ещё, чтоб вожак к молодёжи в гости бегал!
Аллочка едва заметно улыбнулась, представив надменное выражение лица Айка и холодный взгляд.
– Скоро весна, у Пола экзамены, а я ни о чём думать не могу, – пожаловалась она, – все мысли об Олежке. Как-то он там? Скучает, наверно. – Софья вздохнула, грустно улыбнулась:
– весна…, а там и июнь наступит. У нас с Айком тоже все разговоры о нём.
***
Зима выдалась суровая, снежная. Порой дедову избушку заметало чуть не до крыши. Ночами, под порывами ветра, сосны скрипели и потрескивали, шумно стряхивая тяжёлые снеговые шапки с высоченных вершин. Мои дикие сородичи вплотную подходили к стенам: утром Прохор усмехался, разглядывая следы волчьих лап у крыльца.
Чуть ли не каждый день он уходил на коротких охотничьих лыжах в тайгу. Возвращался с тушкой зайца, глухаря или молодого кабана. Я уже не пожирал сырое мясо с такой жадностью, как когда-то. Ел аккуратно, обязательно оставлял половину добычи Прохору. Он улыбался в бороду, глядя на меня.
Я чувствовал, как силы возвращаются ко мне. Снова налились мышцы на руках и груди. Прохор велел отжиматься, качать пресс; из двух здоровущих пней соорудил что-то вроде штанги. Первое время я не мог оторвать её от пола, но потом справился и с ней. Да, налицо были улучшения моего общего состояния, но вот ноги… Я снова упал духом. Ноги оставались безжизненными, вялыми, с дряблыми мышцами. Прохор недовольно ворчал и требовал, чтобы я продолжал физические упражнения. По-прежнему продолжались банные экзекуции, и не счесть сосновых палочек, изгрызенных мной.
Однажды тёмным январским вечером мы с дедом, при свете керосиновой лампы, подшивали валенки. Прохор подшивал те, в которых ходил постоянно, а мне поручил проделать то же самое на старых, в качестве учёбы. Отказаться было неудобно, поэтому я неловко орудовал крючком, пытаясь подцепить дратву и протащить её через дырку, проделанную шилом. Старик поглядывал на мои мучения, но ничего не говорил, хмыкал насмешливо и продолжал работать. Тонкое и острое шило так и мелькало в его руках. И вдруг, совершенно неожиданно, он ткнул этим шилом мне в бедро! Я взвился на лавке и возмущённо вскрикнул: – ты что, Прохор?! – на штанине выступила капелька крови, я потёр уколотое место и уже спокойно спросил: – что это на тебя нашло, дед? Поиграть решил?
– Дурак! Тьфу на тебя! – он скривился, с презрением глядя на меня. – Ну??
И тут меня осенило! Я же почувствовал боль от укола шилом! Почувствовал! Это значит, что к моим ногам возвращается чувствительность! Ещё не веря, не смея надеяться, я посмотрел на Прохора. Тот поморщился: – ну что? Дошло до тебя, наконец?
– Прохор Евсеич, да ты… ты волшебник! Но неужели… у тебя получилось то, что не смогли сделать самые лучшие специалисты?!
– Хм, – старик довольно огладил бороду, ухмыльнулся: – они всё по науке, по-учёному, а мы по старинке. Раньше-то лекари не больно баловали нас своим вниманием, а охотники да лесорубы… тяжёлая у них жизнь, что раньше, что сейчас. Кого медведь помял, кого росомаха подрала, а кто под срубленное дерево попал. Всяко бывало, парень. Который раз принесут мужика к знахарю, на нём места живого нет, вроде и не дышит уже. А на улице, перед избой, баба с малыми ребятишками слезьми уливаются, бога молят их пожалеть, кормильца не погубить. Вот знахарь и выдумывает всякое: то мази какие, то припарки… Кости в лубки кладёт, суставы вправляет, а то и вовсе мужика, как баба рубаху, иголкой зашивает. Травы опять же, коренья да плоды. Тайга-матушка и вылечит, и накормит, и пожалеет. Так-то, Олег.
***
Моя Радость сказала бы, что я ненормальный. Я и сам так подумал, когда с радостным лихорадочным возбуждением ждал утра следующего дня. Ночью я, время от времени, щипал себя то за бедро, то за голень: ошибки не было и мне ничего не показалось. Чувствительность возвращалась к моим конечностям! В нетерпении я сел на постели и попытался вскочить с неё. И… с грохотом рухнул на пол! Встать на ноги не получилось. На печи Прохор недовольно пробурчал: – экий ты беспокойный, Олег. Ночь на дворе, а тебе неймётся. – И уже с ехидством, добавил: – спешка нужна только при ловле блох.
Пристыженный, я подтянулся на руках и плюхнулся на кровать. Но в эту ночь я всё равно больше не мог уснуть.
Глава 29.
– Сонька, я боюсь! – Аллочка нервно стиснула руки, жалобно глядя на подругу. Они сидели на одеяле у костра, в отдалении от мужчин, сидящих кружком на траве и что-то бурно обсуждающих. Софья отвела задумчивый взгляд от своего мужа. Айк не участвовал в разговоре, внимательно слушал спорщиков, временами хмыкал, едва заметно хмурил брови. Почувствовав её взгляд, повернул голову, уголки рта дрогнули в улыбке. Она вздохнула и, в который уж раз, терпеливо ответила:
– Не накручивай себя, Алка. Давай будем надеяться на лучшее. Тебе осталось потерпеть совсем немного, завтра ты увидишь Олега.
– Знаешь, Сонь, я уже настроилась, что Прохор ничего сделать не смог. Ну, будем жить так, что уж теперь… Я же Олежку всё равно люблю. Он для меня самый лучший. И он меня любит, я знаю. Детей будем растить…
– О чём грустим, красавицы? – подошедший к ним Фёдор, ветлужский мужик, протянул женщинам по большой кружке свежезаваренного чая.
– Спасибо, – Софья приняла у него кружку, – боимся, что Прохор не смог Олегу помочь.
– Всяко бывало, – мужчина пожал плечами, – не всем Прошка-то помогал. Ну дак и случаи у всех разные. Ты, Алла, верить должна. А и осталось совсем немного, завтра увидишь своего Олега.
Мужчины на поляне, негромко переговариваясь, исчезали в лесу. Вскоре с женщинами остался один Айк да Егор с Фёдором. Лесорубы из Малой Ветлуги опять шли к избушке отшельника вместе с Аллочкой, Софьей и волками.
***
Встали рано. Соня подозревала, что подруга всю ночь не сомкнула глаз, несмотря на усталость. Сама она, уткнувшись носом в шею Айка и удобно закинув на него ногу, мгновенно провалилась в сон, хотя тревога и неизвестность терзали и её.
Позавтракав на скорую руку, быстро свернули временный лагерь и вновь отправились в путь, сквозь труднопроходимую тайгу.
Весна этого года неохотно уступала летней жаре. Всё тянулись и тянулись ночные заморозки, покрывающие молодую зелёную травку сединой изморози. Лишь ближе к середине июня, когда, наконец, закончился этот тяжёлый год, лето обрушилось на Междуреченск и окружающую его тайгу обжигающими волнами жары и одуряющими запахами поздно зацветших трав.
Аллочка не замечала ни колючих лап молодых сосен, обильно осыпающих её желтоватой пыльцой, ни взлетающих прямо перед её лицом едва вставших на крыло птенцов – её душа рвалась туда, где ждали её или великая радость, или горькое разочарование.
Её спутники едва поспевали за нею, переглядываясь, не решались сдерживать. Лишь Айк послал впереди неё волков и приказал присматривать, чтобы женщина не угодила в скрытый от глаз овраг или не упала в промоину, оставшуюся после весенних дождей.
Она выбежала на край поляны напротив избушки Прохора и замерла, задохнувшись, прижав к груди крепко стиснутые руки: в раскрытых дверях, небрежно привалившись плечом к косяку, ей улыбался Олег.
