Текст книги "На краю звездопада (СИ)"
Автор книги: Наталья Чернышева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)
Он сидел на валуне, поджав под себя одну ногу, а вторую согнул в обеих коленках и обхватил руками. Крылья трепетали за спиной, готовые в любой момент ударить и поднять своего обладателя в воздух. Я почти чувствовала ветер, бивший в лицо – именно таким я и запомнила Сае в те дни, когда он жил у нас.
Я подошла, толком ещё не проснувшись, протянула руку, – мне казалось, ещё немного, и Сае примет мою ладонь, а потом мы вместе с ним взмоем в вышину, к солнцу, ветру, свободе...
Ладонь наткнулась на холодный камень как на барьер.
Да, пока я спала, паранорма «съела» дерево, распылила его на составляющие и сложила в рисунок. Спонтанный выброс. Хорошо, что рядом не оказалось никого, могло бы задеть фатально. И тоже… распылить и пустить на составляющие.
Надо было зафиксировать картину подписью, чтобы она уже никогда больше не менялась и не тянула энергию из всех, кто неосторожно к ней приблизиться. Но я медлила.
Время исчезло. Не было прошлого, ведь его уже не изменить. Не осталось настоящего, в нём уже нет моего Сае. Оставалось только будущее. Тот день и час, когда мы встретимся снова. Он же наступит когда-нибудь. Не может не наступить!
Картина начала меняться. Цветы текли, перемешиваясь причудливым калейдоскопом. Шагали за зловеще-малиновый закатный горизонт гигантские волны. Извергался вулкан, заливая мир багровой лавой. Вспыхивали и угасали звёзды, рождались и умирали миры. Но Сае не возвращался из хаоса, как ни старалась я разглядеть в пугающем водовороте его лицо. Меня саму затягивало и размывало в чудовищной воронке, а я ничего не могла – да и не хотела! – с этим делать.
«Верь мне», – просил меня Сае, и его грустная улыбка впечатывалась в душу кровоточащей раной.
Верь мне… а я усомнилась.
Всего на миг.
Но хватило и этого.
Сае исчез, а теперь исчезаю я сама. Наверное, правильно. Зачем мне жить, если я сама толкнула любимого в водоворот судьбы…
Наверное, я умерла бы тогда, не сумев справиться с вышедшей из-под контроля силой. Спасла доктор Хименес.
Я обнаружила себя на полу, и её рядом со мною. Хименес держала меня за руки, и золотое сияние исцеляющего транса закрывало, заворачивало в кокон мою бедную опустошённую душу. Изображние на стене вздрогнуло в последний раз, застывая хаотическим набором ярких пятен, враставших друг в друга. Не моя подпись, но воля маленькой целительницы отрезала любую возможность самостоятельного изменения.
Теперь стена напоминала безумное творение художника-авангардиста. Было такое течение в изобразительном искусстве в докосмическую эпоху Человечества, я читала. А вот сейчас задумалась: может быть, у них тоже случались спонтанные выплески паранормы? Они были слишком слабы, чтобы серьёзно навредить кому бы то ни было. Но картины оставляли. И до сих пор в музеях хранятся некоторые из них. Очень похожие на нынешнее моё творение…
– Контроль, девочка, – с упрёком сказала доктор Хименес. – Контроль!
– Анна Жановна… – голос застрял в горле, я прокашлялась и всё же договорила: – Анна Жановна сказала, что индекс Гаманина у меня упадёт во время её процедур. Это оно? Это поэтому всё случилось именно так?
– Пойдём-ка присядем.
Противиться крепкой руке доктора Хименес, поднявшей меня с пола, я не могла, да и не было смысла. Целительница усадила меня за столик, сама устроилась напротив. Заказала в быстром меню сок и воду, заставила выпить. Я выпила, не чувствуя ни температуры жидкости, ни вкуса. Полегчало. Но, прямо скажем, ненамного.
– Многие из нас – и генетики в том числе, Анна Жановна тоже, – придают огромное значение количественному выражению индекса Гаманина, – сказала доктор Хименес. – Почему-то считается, что чем он выше, тем паранормал сильнее, ловчее, выше прыгает, дальше бегает и больше может разрушить одним движением брови. Короче, сила есть, ума не надо.
– Вы так не считаете, – я не спрашивала, и потому она просто кивнула:
– Да, я так не считаю.
– А как же вы тогда считаете?
Индекс Гаманина ведь вправду основной параметр паранормальной силы. Совокупность характеристик, там целый тест сдаёшь, несколько дней подряд, чтобы определить число. И да, те, у кого индекс не выше ста, не могут ведь стоять на одной ступени с теми, у кого он больше тысячи! Так всегда было. В армию, например, могут взять только если у тебя Гаманин не ниже трёхсот!
– У меня самой тот индекс – триста два, – сообщила доктор Хименес, чуть усмехаясь. – Я ведь родилась даже не в прошлом веке, а в позапрошлом… Моя генетическая линия устарела уже настолько, что полностью выведена не только из производства, но и из популяции. Никто не дожил до нынешних дней. Я – последняя.
А я вдруг увидела гусиные лапки в уголках её глаз. Мне показалось, они стали сильнее. Глубже. Седины, правда, на висках нет, но волосы ведь можно и покрасить…
Эхом отдался в памяти голос целительницы, когда она говорила о своей смерти: «Я готова, Ане, я к ней готова!» Меня поневоле кинуло в жар.
Есть жизнь. И есть смерть. Два рубежа, между которыми мечется наше сознание: дата рождения и дата смерти. Разум вспыхивает яркой искрой, горит, пока не сгорает, и гаснет. А вокруг – тишина. До, после и в процессе. Тишина, темнота и холод.
И серебряная призрачная роза над небольшой кладбищенской плитой.
– Главное, не количественное выражение силы, Десима, – мягко выговорила целительница. – Главное – точка её приложения! Можно всю жизнь носить в гору тяжёлые камни, похваляясь физическим совершенством. А можно придумать рычаг, блок, найти точку опоры и поднять на гору в двадцать раз больше камней куда большего веса!
– А потом ещё и до антиграва додуматься, – попыталась было улыбнуться я.
Губы прыгали. Ладони оледенели так, будто я держала их в морозильнике. Но меня отпускало. Доктор Хименес лечила меня сейчас, как лечила всегда, при каждой нашей встрече. Чего ей это стоило, знала только лишь она сама.
– Что ты хотела нарисовать, Дес?
– Сае, – тут же ответила я.
– Бедная девочка, ты скучаешь, – доктор Хименес коснулась пальцами моей руки.
От её ладони исходил золотистый исцеляющий жар. Он грел. Успокаивал. Возвращал уверенность.
– Но ты рисовала своего возлюбленного и раньше, причём без таких последствий. Вспомни, что именно ты захотела нарисовать сейчас.
– Я… хотела… увидеть, как мы с ним встретимся, – глотая слёзы, ответила я. – И не получилось. Доктор Хименес! Это значит, что мы теперь не встретимся никогда?! Он умрёт?
– Нет, конечно же, Дес. Он не умрёт, зачем ему умирать… Исходя из того, что мы знаем о чима – а наши добрые соседи-апарие не спешат делиться сведениями о своей расе, твой друг не может умереть просто так. Паранорма защищает своего хозяина…
– Пирокинетики гибнут в бою, – возразила я.
– Не поспоришь. Гибнут. Но Сае – не пирокинетик, он – чима… а это нечто другое. Чуждое нам, загадочное и – мощное, крепко завязанное на такие иррациональные штуки, как чувства. Полагаю, он не может умереть, пока ты веришь в то, что он жив, Десима.
Я испугалась. Я вдруг испугалась до остановки дыхания. Тогда я не поверила в его любовь. Заколебалась, засомневалась, утратила веру. Всего на миг, и он исчез. Самопроизвольный портал, сгенерированный нестабильной паранормой чима выкинул любимого где-то за пределами обитаемой Вселенной. А сейчас, выходит, я усомнилась в том, что он жив?!
И этого мига… могло… оказаться… достаточно… чтобы… Достаточно, чтобы…
Даже в мыслях я не могла произнести словосочетание «он умер».
Боги Галактики, что же я натворила! Что я, дура такая, сейчас натворила!
Ужас пеленал меня тугим саваном. Если Сае мёртв, незачем жить и мне. Но он не мёртвый, не мёртвый, не мёртвый! Я верю в то, что он жив! Он живой… и мы с ним однажды встретимся. Но даже если и не увидимся больше никогда, главное, что он жив. И, возможно, даже счастлив. С той, кто никогда не усомнится в нём.
Судорожная паника один в один походила на ту, которая захлестнула меня сразу после того, как Сае исчез в жерле гиперпространственного прокола. И как тогда я не смогла отменить последствия своего сомнения, так и сейчас… скорее всего… не удастся… перечеркнуть моё неверие.
– Всё будет хорошо, Дес, – сказала доктор Хименес, касаясь моих рук ладонями. – Всё будет хорошо. Если любишь и если веришь, возможно всё. Даже смерть отступает; в моей почти столетней практике я наблюдала подобное не раз… Верь, Десима. Люби и верь.
Верь…
А я усомнилась…
– Самоконтроль, Десима. Самоконтроль… Дыши, девочка, дыши.
Я послушно начала дыхательные упражнения. Они входят в общий паттерн возвращения контроля над спятившей паранормой психокинетического спектра.
…Пламя рождает ветер. Ветер рождает волны. Волны гасят пламя. Пламя уходит в землю…
Жуткий жар неконтролируемой силы прошёл сквозь меня в пол и глубже вниз: в скалу, в планетарную кору, в расплавленную мантию. Стихия вернулась к стихии. Чудовищное напряжение схлынуло, и всё тело начало ощутимо потряхивать.
– Будущее не определено один раз и навсегда, – говорила между доктор Хименес. – Оно меняется постоянно, как текучая вода. Уходит в сторону. Разворачивается назад. Скручивается спиралью и распрямляется в прямую линию. В него не нужно смотреть слишком пристально, видят боги Вселенной, это совершенно ни к чему. Всё равно оно свершится не так, как ты хочешь. У него свои законы и свои резоны. Ты не можешь изменить будущее, Десима, даже если тебе вдруг покажется, что ты можешь. Но ты можешь изменить своё к нему отношение. И ещё – ты можешь изменить себя.
Легко ей рассуждать. Про точку опоры – известная тема, но как менять себя, если ты сама одновременно и место приложения силы, и сама эта сила?
– Как? Не могу же я нарисовать сама себя!
– Почему бы и нет?
Вопрос сбил меня с толку. Почему бы и нет, в самом-то деле. Вот только…
– Что я должна нарисовать? – от паники, накрывшей разум, ощутимо потряхивало во всём теле.
– А это, Десима, решать уже тебе, – абсолютно серьёзно выговорила доктор Хименес. – Полотно под названием «жизнь» слишком тонкая штука, чтобы лезть под руку художнику и указывать со стороны, как рисовать, что рисовать и в какие цвета окрашивать...
***
– Мерси… постой. Когда ты в последний раз смотрела на себя в зеркало?
– Я ненавижу зеркала, Ане...
Глава 24
В кабинете у Анны Жановны стояла уютная, мягкая какая-то тишина. Собственно, и на привычный глазу кабинет это помещение мало было похоже. Скорее, дупло, я бы сказала. Выстланные живым деревом стены, пол и потолок, выращенная мебель, тоже живая.
Так странно. Я стала намного слабее воспринимать окружающий мир паранормальным зрением, но зато у меня обострилось чувство живого. Хотя, возможно, так будет только здесь, где носители разума жили в странном симбиозе с чуждым всему человеческому Лесом. Лес я тоже начала воспринимать острее. Не как сообщество отдельных деревьев, а как нечто единое, целое. Как один организм о многих телах, что ли. Осознавал ли он себя или же балансировал на грани предразума, как животное-компаньон, мне было не понять. Телепаты понимали, я думаю. Но я у них не спросила сразу, а потом забыла.
– Процесс метаморфоза завершается без нарушений, Десима, – говорила Анна Жановна. – Полагаю, скоро можно будет тебя выписать.
Я кивнула. Я уже как-то привыкла к своим апартаментам, и вот опять придётся их менять. Пусть я уйду отсюда не в неизвестность, ведь домик в Отрадном по-прежнему оставался за мной. Но я вдруг поняла, что очень не люблю перемены. Не до паники и страха, как раньше, но не люблю.
– Я не сойду с ума? – спросила я.
– Теперь уже нет.
На столе у Анны Жановны, слева, висела голографическая фотография. В молодой женщине с короткой стрижкой я узнала госпожу профессора, а рядом с нею, приобняв её за плечи, стоял очень суровый на вид мужчина. Кажется, он был её старше намного. Отец?
Анна Жановна перехватила мой взгляд.
– Это мой муж, – спокойно пояснила она. – Игорь Жаров.
– А потом? – сорвалось у меня с языка.
Мне вспомнилось морозное кладбище под тёмным небом, серебряный призрачный огонь, поднимавший над тихим городком призрачное сияние и – тёмную фигурку над одной из глянцевых чёрных плит.
Я пожалела о своём вопросе, потому что восприняла всплеск боли как свою собственную рану.
– Потом он умер, – всё тем же ровным тоном ответила профессор. – Тогда пирокинетики дольше шестидесяти лет не жили… И против сыграло наше желание родить детей. Видишь ли, среди неприятных побочных явлений пирокинетической паранормы есть такая дрянь, как прогерия. Укороченный срок жизни, попросту говоря. Чаще всего она поражает детей, зачатых естественным образом, но может переходить и на родителей тоже, и тут уже не важно, естественным было зачатие или же в репликаторной колбе репродуктивного центра… Именно поэтому мы запрещаем всем носителям паранормы психокинетического спектра рожать детей вне репродуктивного центра. Бороться с прогериями мы до сих пор так толком и не научились. Проще их предупредить. То есть, исключить все нежелательные комбинации генов ещё до зачатия.
Прогерия! Звучало жутко. Укороченный срок жизни? Насколько укороченный? Кажется, я задала вопрос вслух.
– При генерализированных формах – до пяти лет, – сказала Анна Жановна. – Ребёнок к пяти годам погибает от старости. Взрослый уходит быстрее. От трёх дней до года, в этом интервале примерно. Нет, ничего нельзя сделать. Бессильны все. И мы, и врачи-паранормалы.
– А я…
– С тобой всё пошло не по самому пессимистичному сценарию. Но терапия, которой мы подвергли тебя, чтобы сохранить тебе разум, могла сказаться на твоих родителях самым неблагоприятным образом. Потому что, – в терминах паранормальной медицины, – ты как бы рождаешься заново, ведь у тебя меняются параметры твоего организма, некоторые из них – значительно. Чем-то это похоже на метаморфоз, через который проходят дети гентбарцев. У них четыре критических метаморфозов за всё детство, они взрослеют скачкообразно, проходят ускоренную перестройку организма, закукливаясь в коконах на несколько дней. С тобой мы обошлись без коконов и даже без искусственной комы, но это не могло не задеть твоих родителей, к сожалению. В практике целителей известно немало случаев подобных обратных прогерий, многие из них подробно изучены. Твоей маме, к счастью, ничего не грозит, обследование показало, что признаки начала родительской прогерии были купированы практически сразу же. А вот твой отец…
– Адмирал Костров, – я не хотела называть отцом того, кто хотел меня убить.
Человек, объятый неистовым огнём, пробившийся сквозь барьер ради того, чтобы убить меня, горел такой яростной ненавистью, что называть его отцом не поворачивался язык.
– Бывший адмирал Костров, – уточнила Анна Жановна. – Он исчез из правового поля Земной Федерации.
– Как это, исчез, – не поняла я.
– Преступил закон. Сейчас, насколько мне известно, он объявлен в розыск, за его голову назначена награда. Скорее всего, он устремился в Серые Пространства. Так называются области, где отсутствует любой контроль со стороны упорядоченных сообществ вроде Федерации, Альянса или Оллирейна. Галактика велика, Десима. Закон невозможно распространить на всё её пространство полностью. Всегда будут слепые зоны, не подконтрольные никому.
Я вспомнила приключенческие развлекалки. Серые Пространства. Там обитали пираты, наёмные убийцы, контрабандисты, воры, торговцы разумным товаром, объявленные вне закона преступники и прочий сброд. О них весело было смотреть на экране разные истории с полным погружением, но тот факт, что Серые Пространства оказались не выдумкой, они существовали на самом деле, меня изрядно поразил. Денис Костров-старший сейчас там. У него была хорошая должность, наверное, он любил свою работу, возможно, имел награды за верную службу и участие в опасных военных операциях. Рисковал жизнью, получал ранения, был героем. И вот теперь он вне закона среди таких же жителей дна.
Страшно, должно быть, падать с такой высоты. А потом смотреть снизу вверх на утраченную вершину…
– Вы считаете, что родительская прогерия могла его затронуть? – спросила я.
– Вполне, – кивнула Анна Жановна. – По статистике, мужчины ловят эту гадость чаще, чем женщины. Мы не можем отследить случай Косторва-старшего, вот в чём беда! Мы ничего не можем сказать о нём, за исключением тех косвенных признаков, что может уловить доктор Хименес на твоих паранормальных сканах… А они там не очень хорошие всё же.
– Вы бы помогли ему, Анна Жановна? Это реально?
– На начальной стадии – да, реально, наработки есть. Теперь есть. Твоей маме, к примеру, мы помогли. Но мы не знаем, насколько далеко зашёл процесс у Кострова! Нам даже не известно, начался ли он вообще. Девяносто из ста, что начался, доктор Хименес скидывала мне твой паранормальный скан со своими пометками. По сканам ребёнка можно сделать косвенные выводы о состоянии родителей. У врачей-паранормалов есть свои наработки и алгоритмы насчёт того, как это делается. А Мерси Хименес – профессионал с многолетним опытом и в диагностике ошибается редко.
Я свела вместе кончики пальцев. Молчала. Никаких добрых чувств Костров-старший у меня не вызывал. В конце концов, свою судьбу он выбрал сам, когда решил меня убить. Но если бы Анна Жановна не начала лечить меня, с ним не случилось бы преждевременного старения…
– Мы не посвящали бы тебя в такие подробности, Десима, – грустно сказала профессор. – Многие из нас высказались против, да и сейчас они против, их недовольство изрядно давит мне на мозг! Но я лично считаю, что ты должна, просто обязана знать такие вещи. Не потому, что Денис Костров – твой биологичекий отец, и уж, конечно, не потому, что ты в чём-то виновата перед ним. Ты не виновата ни в чём абсолютно, и не позволяй никому задурить себе голову хищным пламенем по имени «вина». Ты ведь не просила его о жизни… Просто здесь, на Старой Терре, у меня под опекой, ты в безопасности, Десима. Может быть, тебе стоит подождать с получением персонкода индивидуальной ответственности… Просто подождать. Какое-то время.
Подождать. Резон в словах Анны Жановны был. Подождать, пока прогерия не приберёт к чертям моего биологического папочку, по злой насмешке судьбы ставшего моим врагом. Было в произнесённом предложении что-то от ледяного расчёта стервятника, ждущего, пока будущий обед не окоченеет совсем. Страшно клевать ещё живого! Вдруг сомкнет пальцы на горле и удушит. Сам не спасётся, но душу падальщика с собой заберёт. А умирать тому, кто питается трупами, всегда страшно.
– У тебя поразительное образное мышление, Десима, – тихо выговорила профессор. – Ты – художник, не можешь иначе. Мы понимаем. Но именно поэтому так важно сберечь тебя! Такой талант приходит лишь раз в пятьсот лет, чтобы оправдать существование мира…
Я пропустила мимо ушей слово «талант». Да, я художник, да, я умею хорошо рисовать и гармонизировать пространство в рамках дисциплины уличного дизайна. Но уверена, в Федерации есть немало таких же, как я. Людей, не людей, – неважно.
С паранормой или без.
И не только в Федерации.
– Вы ведь не знаете, есть ли у Кострова-старшего эта самая прогерия, – сказала я. – Вы же сами сказали, обследовать его вы не можете, он – вне вашей досягаемости. Вероятность того, что его ничем не затронуло, не нулевая. Так что же, сидеть мне на Старой Терре всю жизнь теперь, как некротипику Эрнесту? Сидеть, бояться, дрожать… Так?
Анна Жановна отвела взгляд. Побарабанила пальцами по столешнице. Такой дробный, нервирующий звук, кто хотя бы раз слышал, поймёт. Кажется, другого ответа она от меня и не ждала, просто попыталась на удачу, вдруг получится. Не получилось. Странно, мне даже не было за это стыдно. Хотя спрятаться в привычное отрешённое безвременье аутизма я уже не могла.
Я осознавала каждое своё слово и каждую мысль и каждую эмоцию. Отдавала им отчёт. Готова была отвечать за все сразу и за каждое по отдельности.
– В таком случае, тебе придётся научиться защищать себя, – сказала Анна Жановна. – Не просто минимум по самообороне. А третья категория с допуском ноль.
– Хорошо, – с готовностью согласилась я.
– Ты просто понятия не имеешь, что тебя ждёт, – со вздохом выговорила Анна Жановна. – Жестоко обрекать художницу на суровую армейщину. Но без третьей категории я тебя с планеты не отпущу…
***
Терапия заняла не десять дней, а все тридцать. Уровень активности ненужных с точки зрения Анны Жановны генов никак не падал до приемлемого значения, а это значило, что отпускать меня из биолабораторий пока ещё было нельзя.
– Непросто ощущать себя подопытной мышью, знаю, – говорила Анна Жановна. – Но методика экспериментальная всё же. Поэтому необходимо её отладить. Чтобы впоследствии помочь другим.
– Другим? – меня неприятно удивило понимание, что я не одна такая на свете.
– Цена наших ошибок слишком велика, – серьёзно сказала профессор, глядя на меня поверх своих бессменных экранов с информацией и результатами.
Экраны окружали её постоянно, даром, что у неё был третий ранг. Но, по всей видимости, поддержки инфосферы на таком уровне было маловато для полноценной работы. Анна Жановна частенько пользовалась не только паранормой, но и сервисами информа для нетелепатов.
– Цена ошибки любого из моих коллег и моей в том числе – человеческие жизни. Да, и твоя жизнь тоже, Десима. Каждый гражданин Федерации имеет полное право на здоровое тело и ясный разум – с рождения. Но если ребёнок уже родился, нельзя же выписывать ему эвтаназию как основное лечение его будущих проблем! Ему нужно помочь, я считаю.
– Почему вы не приехали раньше? – задала я давно мучавший меня вопрос. – Когда стало ясно, что я – такая…
– Я приезжала, просто ты не запомнила, Десима. Аутизм у носителей паранормы психокинетического спектра не так редок, как нам хочется видеть; со многими случаями мы до сих пор не знаем, что делать, и ты не была исключением. Рекомендацию установить защитный барьер давала я. На тот момент это казалось хорошим решением. За неимением остальных.
Я молчала, пытаясь вспомнить из прежней своей жизнь хоть что-то, стоящее внимания. Но вспоминался мне только Сае, и тоска не становилась тише. Я не могла не думать о нём. Где он? Куда его забросило? Что если в совсем уже нечеловеческие миры? Если бы в Федерации, он давным-давно уже дал бы о себе знать!
Так я тогда думала.
***
– Опасное знание, – сказала доктор Хименес, кивая на экран, где развёрнута была книга под названием «Азы целительского дела».
Книга оказалась очень интересно свёрстана. Для не владеющего паранормой из психокинетического спектра большинство страниц было попросту недоступными для восприятия. Просто пустые экраны…
Неважно, сделано ли это было намерено или же получилось потому, что получилось, ведь надо было иллюстрировать теоретический материал реальными паранормальными сканами. Но для большинства натуральнорождённых и телепатов книга не имела никакой ценности, факт.
– Вы же сами мне рекомендовали эту книгу, – ответила я.
– Верно. Но я не предполагала, что ты освоишь хотя бы треть. Я полагала, тебе хватит начальных знаний из первых глав!
– Вы могли бы закрыть доступ…
– Могла, – признала доктор Хименес свою ошибку. – Но не закрыла… Теперь не знаю, что делать: вроде как запрет нужен всё же, ты не собираешься учиться моей профессии. Но я вижу, что ты увлеклась… И лучше ты задашь вопрос мне, специалисту, – прежде, чем начнёшь экспериментировать и искать сведения в информе. Уверяю тебя, ты обязательно найдёшь там всякую дичь; проблема – известная. Так происходит со всеми, кто желает докопаться до истины, но ему это по какой-либо причине запрещено.
Я смотрела на неё, и с отчётливой жалостью понимала, насколько доктор Хименес изменилась за последние десять дней со мной. Лицо словно бы высохло и заострилось, в уголках глаз прибавилось морщин, и появилась общая какая-то, системная, усталость. Она жила во взгляде, в движениях, вместо энергичных и упругих ставших осторожными, в голосе…
Старость паранормала. Вот как это выглядело. Начало срыва, за которым ждал неминуемый конец. И со мной произойдёт то же самое, когда наступит срок.
– Сегодня у нас с тобой последний сеанс, Десима, – подтвердила доктор Хименес мои догадки. – Потом мне придётся покинуть Старую Терру…
Она не назвала планету, куда она собирается уехать. Может быть, потому, что такой мир отсутствовал на всех картах Галактики. Иногда его ещё называли иносказательно «лучшим из миров», и все понимали, что стоит за таким названием.
Страх.
Смерть пугает своей неотвратимостью. Как сказала однажды Анна Жановна, всё можно исправить и залечить, – кроме смерти.
Я вдруг почувствовала, как во мне поднимается волна протеста. Нельзя же так! Нельзя! Так спокойно воспринимать то, с чем ещё можно было бороться, вот что было никак нельзя делать. Сдаваться. А доктор Хименес сдалась, я видела.
Если нить чужой жизни проскальзывает между пальцев, как когда-то ускользнуло наше с Сае время, это ещё не значит, что совсем ничего нельзя сделать. Тогда я была глупа и не сообразила, что нужно сделать. Теперь туман невежества надо мной рассеялся. Не до полной ясности, но рассеялся.
– Я бы рекомендовала тебя в медицинский колледж, – продолжала между тем доктор Хименес. – С твоими задатками из тебя смог бы выйти отличный врач! Но, к сожалению, у тебя не тот психопрофиль, Десима. Не выдержишь ты больниц. Сорвёшься. И меня не будет рядом, чтобы перехватить и не дать натворить глупостей… Ах, и почему я встретила тебя так поздно!
– Не поздно, доктор Хименес, – тихо сказала я то, что чувствовала. – А именно тогда, когда надо…
Когда надо. Других слов не подберёшь. Если нить заканчивается, к ней можно привязать узелком новую нить. Ткацкий узел, вспомнилось название приёма.
С некоторыми детскими прогериями целители научились работать, на сегодня выявлено несколько форм, поддающихся паранормальному излечению практически полностью. Созданы протоколы вмешательств, схемы коррекций. Их не было в книге, но интуитивно я догадывалась, по какому принципу шла разработка. Потому что общие азы, необходимые для целительского минимума, в книге были. Оставалось только сложить вместе два и два. И получить на выходе – пять, ага. В паранормальной физике подобное скорее закономерность, чем редкость.
Связать узлом распадающуюся на части нить…
Визуализации коррекций – отдельная наука. Есть общие правила, им учат… но лишь потому, что визуализации по-настоящему серьёзных и важных воздействий – одинаковы для всех целителей без разбору. Вот только разобраться в них, особенно тому, кто находится собственно под воздействием, непросто. Доктор Хименес не поняла, что происходит. Если бы поняла, то вмешалась бы.
Но она не вмешалась.
Я отчаянно не хотела, чтобы из-за меня умирали люди, превращаясь в призрачные цветы под ледяным небом. Чтобы они умирали, помогая мне.
«Что, ещё никого не теряла? – эхом отдался в памяти голос дяди Эрна. – Ничего. Вопрос времени»
Времени не будет, решила я.
Два кончика разных нитей на ладони. Один упругий и плотный, второй – размахрённый и полуистлевший. Узелок проскользнул сквозь пальцы, оставив после себя слабый холодок.
Доктор Хименес будет жить.
