Текст книги "На краю звездопада (СИ)"
Автор книги: Наталья Чернышева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Глава 19
Днём пришёл доктор Дженкинс. Принёс мой терминал и браслет к нему.
– Не теряй, – сказал он. – Здесь твой идентификатор и вообще вся информация; это важно. Носи браслет всегда, если раздражает, организуй ему полную прозрачность. Но не снимай.
– А у вас нет браслета, – заметила я.
– А у меня первый ранг, – посмеялся он, – этого достаточно с головой.
Я никак не могла определить эмоциональный оттенок его внимания. Тревога? Неодобрение? Что-то ещё?
– Тебе придётся проехать вместе с Анной Жановной на Старую Терру, Дес, – сказал он. – Так надо.
– Почему?
– Профессор приезжала к нам на время работы выездной сессии Тойвальшен-Центра, а теперь сессия закрывается, и ей необходимо вернуться обратно, к своей основной работе. Поскольку теперь она – твой опекун, ты едешь с ней. Не пугайся, Анна Жановна не из тех, кто способен причинить тебе какое-то зло. Наоборот!
– Я не боюсь, – тихо ответила я.
Даже к лучшему. Я внезапно поняла, что хочу оказаться как можно дальше от Аркадии. Здесь уже не было моего Сае, всё остальное – без него! – теряло всякий смысл. Боль при одном воспоминании о любимом вновь проткнула сердце – насквозь. Самое, пожалуй, странное: мне вовсе не казалось, что он сейчас подойдёт ко мне и обнимет крыльями. Я чётко знала, что нет его в нашем лучшем из миров. Вообще в аркадийской локали его нет, а где он, что с ним – моё паранормальное чутьё пасовало, не в силах определить что-либо. Кроме одного: он жив. Если бы умер, я умерла бы тоже.
– Скверная это штука, эмпат-зависимость, – со вздохом сказал доктор Дженкинс. – Иногда её удаётся направить на благо, но проблемы гарантированы практически всегда.
– О чём вы, доктор Элмер?
– Каждый имеет право на самостоятельное волеизъявление, – процитировал доктор Дженкинс закон. – Эмпарт-партнёрство запрещено, начиная с четвёртой ступени погружения, а у тебя оно было выше всё же, и его снижение должно было стать следующим этапом твоей реабилитации. Вот уж не знаю, насколько слияние затронуло твоего возлюбленного – всё-таки телепатический надзор за парнем-апарие был невозможен в полной мере, но он взрослый самостоятельный мужчина, к тому же вышесредний боец. Ему будет плохо, но, полагаю, он как-нибудь возьмёт себя в руки. А вот ты рискуешь свалиться в яму, Десима.
Я молчала. Дыра там, где раньше всегда ощущался Сае, его близость, уверенность в том, что стоит лишь позвать, и он тут же придёт, не спешила затягиваться. Саднила. Болела. Сводила с ума. Как мне жить без него? А что если я его никогда больше не увижу?!
Я сама не заметила, как задала вопрос вслух – сплошной болью.
– Насчёт «никогда» я бы не был так категоричен, – задумчиво ответил Дженкинс. – Любящие сердца найдут дорогу, так или иначе. К тому же, Саернтик – паранормал, и ты тоже. Это вносит коррективы. Повышает вероятность.
Слабое утешение. Я не знала, как мне найти любимого. Вселенная огромна! Выкинуть его могло куда угодно. В другую Галактику даже. И что делать?
– Верить, – подсказал доктор Дженкинс. – Если любишь и если веришь, возможно всё.
– Удивительно, – медленно выговорила я. – Вы ведь – врач и всё такое. И первый ранг вот у вас. И старше вы меня на две жизни, если не больше. А говорите так, будто… – я запнулась.
– Будто продолжаю верить в чудеса? – понимающе улыбнулся Дженкинс. – Но что же поделать, если я действительно продолжаю?.. Я многое встречал в своей практике, Дес. Невероятное в том числе. Такое, что невозможно ни по каким канонам и правилам, а оно всё равно случалось. Так почему бы не с тобой? Правда, если будешь сидеть и плакать над своей болью, тогда уж точно ничего не получится.
– А что же мне делать? – беспомощно спросила я.
– Для начала – продолжать проходить минимумы. Чтобы избавиться от опекунства и самостоятельно решать, что тебе делать и как тебе жить. Можешь продолжить обучение уличному дизайну, Чинтипи не станет возражать, если ты всё-таки закончишь тот квартал, который она отдавала тебе в разработку. В твоём портфолио таким образом появится второй завершённый объект, прекрасное добавление к социальному капиталу. Но если не хочешь продолжать работать в дизайне – найди что-нибудь ещё, что тебе по душе.
– Я не…
– Подумай, Дес, – мягко выговорил Дженкинс. – Никто не требует от тебя принимать решение срочно. В любом случае, до отлёта с Аркадии у тебя есть ещё целых двадцать дней.
– А вы полетите со мной? – вырвалось у меня вдруг.
– Нет, Дес, – мягко ответил он. – Я бы рад. Но я должен помочь твоей маме.
Меня снова скрутило, да так, что с трудом удалось вдохнуть. Помочь?! Кому? Нашёл жертву!
– Прекрасный образчик эмпат-зависимости первого порядка, – со вздохом объяснил Дженкинс. – Хрестоматийный, я бы даже сказал. Просто удивительно, как психика умеет раздувать подобные штуки буквально на глазах: от маленькой искры до термоядерного взрыва… И ведь догадывался, старый я дурак. Но всё равно упустил.
Он ещё себя виноватым считает. Стоило мне подумать о маме, как тут же вспоминалась её торжествующая улыбка в тот миг, когда исчез мой Сае, а после этой улыбки уже невозможно было думать о чём-то ещё. Даже утреннее мамино появление здесь не так убивало.
Та улыбка стала как трещина, которой не дала проявиться доктор Хименес. В реальном пространстве трещина не возникла, но она прошла по душе, расколола её на «до» и «после», и что делать с расколом я не просто не знала, я не хотела знать. Вообще. Совсем.
– Обиды приходят и уходят, – сказал доктор Дженкинс, внимательно за мной наблюдая, – а родная кровь остаётся родной кровью. Придёт время, и ты простишь свою маму…
– Никогда! – вскричала я в гневе, но он поднял ладонь, и пришлось замолчать.
– Придёт время, когда у тебя появятся свои дети. И ты сойдёшь с ума, пытаясь обеспечить им безопасность и счастливую жизнь. Вот тогда ты поймёшь свою маму, Десима. И простишь. И, может быть, захочешь сказать ей об этом лично.
Я упрямо поджала губы. Простить? Никогда в жизни. Есть поступки, которых не прощают. Ни за что.
– Захочешь, захочешь, даже не сомневайся, – заверил меня Дженкинс. – Но, может статься, не сможешь. Даже и через сто лет ты не забудешь мгновение, упущенное навсегда. Потому что с мёртвым, Дес, диалог невозможен. Только монолог в театре одного актёра…
Я упрямо молчала, и Элмер Дженкинс лишь вздохнул, больше не пытаясь меня убеждать.
– Пойдём, приготовишь нам кофе, – предложил он. – Анна Жановна занята, и будет занята до полуночи, она разрешила пользоваться кухонным блоком, как нам заблагорассудится. Приготовь кофе, Дес. Тебе не помешает, да и мне тоже… И, может быть, мы принесём чашечку и Анне Жановне, в её кабинет. Она со Старой Терры, а там не умеют готовить хороший кофе…
***
Я ушла с головой в проект оформления квартала. Работала с яростным упоением: мне так хотелось сделать не просто красиво, а ещё чтобы люди жили здесь – в гармонии. Без ссор, непонимания и обид. Чтобы само пространство рождало мир и любовь, и чтобы никому в голову не приходило нарушить их. Не потому, что кто-то придёт и накажет. Не потому, что кто-то выгонит вон. А просто так. Ради любви и мира…
Среди уличных дизайнеров Федерации встречалось не так уж мало паранормалов. Может быть, их сила и была слабее моей намного, но они создавали по-настоящему чудесные пространства, а некоторые охотно делились своими находками и деталями процесса, расписывая в подробностях в том числе и паранормальную составляющую своей работы.
И один из них – вот удача! – проживал на Аркадии. И – ещё одна удача! – согласился дать мне мастер-класс. Когда я заговорила об оплате, отмахнулся, как от чего-то, не стоящего внимания.
– Это называется «передай дальше», – посмеиваясь, объяснил он. – Когда-то помогали мне. Теперь помогаю я. Потом кому-нибудь поможешь ты. Справедливо, я считаю.
Кирилл Валерьевич Леониди. Комадар ВКС Федерации в отставке. Интересный собеседник и прекрасный учитель. Рассказывал, что увлёкся уличной живописью ещё в детстве и интерес в общем-то, никогда не терял. Даже на службе. Но после выхода в отставку появилось свободное время и стало можно развернуться.
Я смотрела его портфолио. Много завершённых проектов, не только по Аркадии, но и в соседних локальных пространствах, ни один не похож на другой, но общее впечатление – вот бы приехать туда и остаться там жить…
Гармонизация пространства, так называлось привлечение паранормы для подобных дел.
Комадар показывал, как это делается правильно. Одного движения души мало, говорил он. Есть общие правила, как, к примеру, законы перспективы в академической живописи: сложно создать что-то стоящее, если их не знаешь. Но есть и ещё один непреложный принцип любого паранормала. Не навреди. Как у целителей.
Под руководством Кирилла Валерьевича из дикой, необузданной и опасной мощи мой дар окончательно превратился в послушный инструмент с неограниченным спектром использования. Как просто! Как всё это было просто, на самом деле. Стоило только проснуться…
Плохо сидеть в своём замкнутом мирке и совсем ничему не учиться. Я вспоминала свою прежнюю жизнь и внутренне ёжилась. Ну, да, я тогда была счастлива. Как примерно бывает счастлива амёба в питательном растворе: тепло, хорошо, врагов нет, проблем нет, еды вокруг много, чего ещё надобно?
Нет уж, в амёбное состояние я уже не вернусь!
Вот только до боли, до сердечного спазма, не хватало рядом моего Сае. Его тёплых крыльев и молчаливой поддержки, его улыбки, его прикосновения, да просто – присутствия. Знать, что он рядом, совсем рядом. Что я всегда могу его увидеть… и что мы можем сидеть вместе, пить кофе и молчать обо всём на свете – вдвоём.
Я чувствовала, что он жив, но и только. Думает ли он обо мне? Наверное, да. О том, что просил меня верить ему, а я усомнилась. Предала его. Как ни оправдывайся тем, что так отработала нестабильная паранорма, чима, но по факту это было моё предательство, и ничто другое. Я, я сама, разбила нашу любовь о колено. Никто больше.
Верь мне…
– Кирилл Валерьевич, а вы любили когда-нибудь? – вырвался у меня как-то вопрос к моему учителю.
– Я? Разумеется.
– И… – я хотела спросить, «чем окончилось», но прикусила язык.
Невежливо же. Ещё обидится. Но он только улыбнулся, и этой улыбкой здорово напомнил мне доктора Дженкинса.
Так улыбаются маленьким детям умудрённые жизнью взрослые.
– Первая любовь редко заканчивается большим, а, главное, долгим, вплоть до «умерли в один день», счастьем, – ответил Леониди. – Исключения бывают, но они редки. Знаете, почему, Десима?
Я не знала. И получила ответ:
– Чтобы нам хватило сил на дальнейшую жизнь. Силы берутся из любви и боли, и никак иначе.
Знал он о том, что случилось у меня с Сае? Не до подробностей, но знал, решила я. Потому и сказал про первую любовь в общем, абстрактно, а не про себя конкретно. А уж кто ему рассказал, Дженкинс или Чинтипи, может, Жарова-Ламель даже, – неважно.
– Давайте ещё раз проверим макет, – предложил Леониди. – Пока ещё можно внести последние правки перед началом работ…
Мы проверили макет, а потом перешли к созданию основы. К тому времени энерготрон, подарок любимого, восстановился почти полностью, но с одним очень интересным эффектом. Поверхность камня стала зелёной, какой и должна была быть. Но если приглядеться, там, внутри, в самом центре кулона, словно бы тлел багровый уголёк.
Он не помешал мне активировать паранорму и запечатать новый облик квартала своей подписью.
***
Я жила теперь в особняке у профессора Жаровой-Ламель. От него совсем недалеко было до места работы, нового квартала Алополянска, и я не воспользовалась правом на проживание в апартаментах прямо на объекте. Тем более, что госпожа профессор не возражала.
Она пропадала или на конференциях по генетике и практической биоинженерии, или инспектировала репродуктивные центры, сотрудничавшие с её группой разработки и внедрения новых генетических линий, или безвылазно торчала в своём кабинете, за экранами терминала, забывая даже сделать себе кофе. Если кофе приносила я, она торопливо его выпивала, скупо благодарила и вновь уходила в экраны.
Возможно, это у неё всего лишь авральный режим, связанный с ограниченным временем пребывания на Аркадии, а не постоянный образ жизни, как знать!
… Я вернулась в середине ночи, почти как всегда. И с порога поняла, что в доме есть кто-то ещё, а не одна лишь Анна Жановна. А потом услышала голос доктора Хименес…
Они были в кухонном блоке, обе, и не услышали, как я вошла, хотя дверь осталась открытой. Оттуда, из кухни, сквозь висячие стеклянные бусы в дверном проёме, тянуло свежей выпечкой – стандартной, конечно же, из домашнего синтезатора, откуда у Анны Жановны время заниматься ручной готовкой. К ароматам ванили и фруктов примешивался горьковатый вкус кофе: опять передержали, кощунство, как оно есть, нельзя так с аркадийским синим сортом…
– Предварительно можно пока сказать, что проблема, в целом, имеет решение, – говорила профессор. – Как это вы, целители, говорите… «Случай не безнадёжен».
– Но сложен, верно? – сказала доктор Хименес.
Я внезапно поняла, что они говорят обо мне. О ком же ещё-то.
– Безусловно. Необходимо перепроверить тщательнейшим образом, чтобы не допустить новой ошибки. Время у нас ещё есть, я надеюсь. Год или даже два так уж точно.
Нервные шаги, туда-обратно. На кухнях редко используют мягкий пол, кладут обычно искусственный камень, а по нему бесшумно не пройдёшься, разве только босиком. Босиком – холодно, для тех, у кого нет «горячей» паранормы – в особенности…
– Нам понадобится помощь целителей, в любом случае, – продолжила профессор. – Скинь мне карточку Десимы, пожалуйста. Со всеми сканами. Если сможешь сделать свежий скан перед отлётом, буду благодарна.
– Всё сложно, Ане, – скептически высказалась доктор Хименес. – Вряд ли клиника имени Девлятова справится…
– Они дали предварительную оценку…
– В стиле «везите – глянем», не так ли? Ну, посмотрят. И откажутся, кроме самых юных и амбициозных. Но юным и амбициозным настучат по голове старшие коллеги, можешь быть уверена. Чтобы не лезли в пекло. Нет уж, придётся мне самой… заканчивать.
Тишина упала такая, что я услышала собственное дыхание. Я ещё ничего не понимала, кроме одного: против участия Хименес в моём дальнейшем лечении у профессора Жаровой-Ламель есть убойный аргумент.
– Ты можешь умереть, Мерси.
Вот когда страх липкими мурашками хлынул по спине! Целители – не боги и не могут жить вечно. А ещё они могут сорваться в процессе исцеления. Насмерть. Это такая непредсказуемая рулетка, особенно при сложных коррекциях…
– Я не боюсь смерти, Ане. Я к ней давно готова…
– Это ты сейчас так говоришь. А вот не справишься, поймаешь срыв, и что тогда? Всё-таки возраст. И дегенеративные процессы в…
– Я готова, Ане, я к ней готова! – страстно перебила собеседницу доктор Хименес, и я почти увидела, как она в волнении стискивает пальцы. – Готова давно, и не строю лишних иллюзий. Я сто десять лет в профессии, ты же знаешь. Многих спасла, некоторых – не сумела. Каждого поимённо помню… И если перед уходом мне удастся вытянуть, выгрызть у костлявой ещё одну жизнь, я буду счастлива, поверь! Лучшей награды трудно придумать. Мне давно уже нечего терять. И лучше срыв на боевом посту, в процессе работы, чем опытный образец в институте гериатрии для паранормалов!
– Ты потому и вцепилась в этот случай, что увидела шанс на скорую гибель, не так ли?
Молчание. Шаги. Слабый стук пустой кружки о поверхность кухонного столика.
– Ты не поверишь, Ане, – тихо ответила доктор Хименес. – Я прилетела на Аркадию, вообще ещё ничего не зная. Заранее прилетела, понимаешь? За полгода до. Меня будто толкнуло: лети сюда, твоё место здесь. Я закрыла все текущие проекты. Передала помощникам и ученикам всё. И вот я здесь.
– Я работаю с паранормами психокинетического спектра всю свою жизнь, Мерси, – устало сообщила профессор. – Да, в гериатрических программах тоже. То, что ты говоришь… укладывается в общую схему. Подслушивать нехорошо, Десима.
Я вздрогнула. Жарова-Ламель обратилась ко мне, не меняя тона, я поначалу даже не поняла, что обращаются именно ко мне. Потом догадалась: бесполезно прикидываться ветошью перед телепатом даже и третьего ранга. Всё равно засечёт. Доктор Дженкинс определил бы меня сразу, Жарова-Ламель – когда уж смогла.
Я отвела стеклянные бусы – они жалобно затренькали, сталкиваясь друг с другом – и вошла в кухонный блок.
– Присаживайся, Десима, – любезно предложила профессор. – Много услышала?
– Всё, – честно сказала я.
Доктор Хименес сложила руки домиком, смотрела внимательно, слегка улыбаясь.
– Я не хочу, чтобы вы умирали из-за меня, – сказала ей я.
– Не «из-за», а «ради», – поправила она меня. – Существенная разница.
– Всё равно.
– Заданное значение судьбы изменить невозможно, Дес. Мы живём, а потом умираем, и никому не дано жить вечно. Таков естественный порядок вещей в нашем лучшем из миров. С ним остаётся только смириться.
Я упрямо промолчала. Что она такое говорит! Как можно примириться со смертью?
А ведь я ещё толком со смертью не встречалась, поняла я. Все, знакомые мне люди и не люди, были живы. И доктор Дженкинс, и Чинтипи, и Хименес, и Леониди, и даже мама. И Сае тоже: сквозь разделившее нас огромное пространство я продолжала чувствовать его живым. Я попыталась представить себе, как это, когда на месте близкого – вместо близкого! – внезапно дыра, окончательная дыра, полная дыра, без права обратной сборки, и не смогла.
– Но есть кое-что похуже смерти, – продолжила доктор Хименес. – Потеря разума из-за нестабильной паранормы.
– Именно, – подтвердила проффесор Жарова-Ламель. – Нестабильная паранорма психокинетического спектра – главный фактор развития вторичного аутизма. Иными словами, Десима, ты можешь снова потерять обретённые способности к развитию, обучению и ясному мышлению.
Мне не понравилось то, что я услышала. Моя прежняя жизнь казалась мне тяжёлым сном, от которого я наконец-то проснулась. И вот мне говорят, что я могу уснуть снова.
Вернуться в тягучее безвременье, где ночь сменяет день, а день не отличим от ночи. Снова бродить по ограниченному пространству возле своего дома, ни о чём не думать, ничего не хотеть, ничему не учиться, не узнавать ничего нового. Так растение сидит на своей клумбе, поворачивает листья вслед за солнцем, а если солнца нет слишком долго, оно вянет и превращается в перегной.
– Мы поможем тебе, – решительно сказала доктор Хименес.
– Да, – кивнула Жарова-Ламель. – Понадобится ретровирусная терапия… некоторые гены придётся выключить… Возможно, суммарная мощь твоей паранормы в моменте снизится с двух с половиной тысяч пунктов до девятисот и даже ниже, но это можно будет впоследствии скомпенсировать тренировками. Частично. Я не могу сейчас предугадать, как это скажется на способностях к рисованию, предупреждаю честно. Нужен более точный анализ, сделать его можно только в лабораториях Тойвальшен-Центра на Старой Терре. Но ведь рисовать картины можно и без паранормы, верно?
– Конечно, лучше бы вернуть парня, – задумчиво выговорила Хименес. – Он ведь и сам паранормал… очень интересный. Любопытный, если рассматривать как пациента на диагностике. С ним терапия завершилась бы быстрее, и без таких побочек. Но уж что есть. Вернуть Саернтика – не в нашей власти, а вот тебе помочь, Десима, – мы поможем.
Я молчала. Моё солнце, мой Сае, затерялся где-то во Вселенной из-за чима, проклятия, которое он не мог контролировать, а я не сумела удержать. Как выжить без солнечного света?
Но только разум может отыскать свет. Не овощ и не амёба. Не – как они там выразились? – вторичный аутист. Я должна сохранить разум. Пройти все минимумы, получить персонкод полноценного гражданина. И вот тогда я найду моего Сае.
Не может быть такого, чтобы не нашла!
Глава 20
Кирилл Валерьевич объяснял мне, что после выполнения работ всегда заказывается экспертиза. Паранорма – штука опасная, как ни крути. И что-то может дрогнуть в момент её активации. Тогда вместо гармоничного пространства может получиться какая-нибудь пыточная: люди могут болеть, мучиться депрессивными эмоциями, а то и умирать.
– А что делать, если экспертиза обнаружит такое? – мне стало очень не по себе, в затылок дохнуло холодом.
Я поняла, о чём говорил мой наставник. Тогда, в Огневом, я любила и была счастлива, ведь был рядом со мной Сае, звёздный странник, солнце моё и половина моей жизни. А здесь – даже не то, что я работала одна, хоть и под руководством, но прежним безмятежным счастьем душа похвастаться не могла никак.
– Вся работа насмарку, – очень серьёзно сказал Леониди. – И – переделывать. Либо возмещать… со штрафами и пенями. По договору!
Я нашла нужный пункт в договоре, и он мне очень не понравился. Но комиссия признала новый квартал абсолютно пригодным для проживания.
Надо ли говорить, как дрожали у меня от облегчения руки!
Потом мы с Кириллом Валерьевичем пили кофе, и он научил меня, как варить золотистый сорт лювак с помощью паранормы. Получился напиток богов, и я постаралась хорошенько запомнить последовательность действий при готовке.
– Наградой по завершению проекта обычно бывает новый проект, – говорил учитель. – Как вы думаете, Десима, возьмётесь за ещё один? Я бы мог составить рекомендацию.
– Разве что на Старой Терре, – с сожалением сказала я, мне понравилось работать вместе с Кириллом Валерьевичем. – Я скоро улетаю туда.
Рассказывать, по какой причине улетаю, я не стала, а он не спрашивал.
– Старая Терра? О, я вам дам рекомендации! – и он щедро насыпал мне в терминал визитов архитектурных агенств локального пространства Солнца.
А я сидела с блокнотом, крутила в руках тройной – на три цвета – спиртовой карандаш, и как-то линии-чёрточки сами собой складывались в портрет Кирилла Валерьевича. Я подмечала всё, практически без участия сознания, как-то само собой. Его лицо, на котором уже отметился возраст. Морщины сеточкой – в уголках глаз, слабые, едва заметные, но есть, есть. Старый шрам тонкой нитью через бровь. И тонкие серебристые паутинки на висках. Две штуки. Мало? Для пирокинетика – достаточно.
Седина – начало паранормального срыва. За которым наступает стремительная старость, а потом и смерть.
Когда читаешь в информе – одно. Когда своими глазами видишь… И если доктор Хименес вправду прожила почти полтора века, то Кириллу Валерьевичу не было ещё и шестидесяти. Да, в старину мы жили ещё меньше, до тридцати лет. Но сейчас на дворе не старина…
И я рисовала. Рука даже не дрогнула, когда дошло до висков. Как будто серебристая нить протекла сквозь пальцы и заменилась тёмно-каштановой, в цвет волос моего учителя. Рисунок оживал и менялся на глазах, и застыл, когда я запечатала его своей подписью.
– Что вы делаете, Десима? – внезапно спросил Кирилл Валерьевич.
– Простите, – смутилась я.
Он же видел, что я нарисовала именно его. Пришлось показать.
– Неплохо, – оценил Леониди. – Неплохо, но вы мне польстили, дитя.
Ничего не польстила. Сегодня же вечером он посмотрит в зеркало и сравнит отражение с рисунком. Никакой седины. И морщины стали почти незаметными…
Я осторожно отделила лист от альбома и протянула ему:
– Возьмите. На память. Я вам благодарна, правда. Вы меня многому научили…
– Спасибо, Десима, – с чувством произнёс он, принимая подарок.
Я украдкой посмотрела на карандаш. Я помнила, стержни были – чёрный, багровый и серый. Но теперь серый стал коричневым. А может, мне показалось, и никакого серого стержня было вовсе?
Я прикрыла глаза, вспоминая. Чётко-чётко прошло перед глазами. Как я вела контур и как решила, что седины на рисунке не будет, и в этот момент серебряный след стал каштановым…
Комадар Леониди не заслуживал ранней смерти, и плевать мне на тот естественный порядок вещей, о котором говорила доктор Хименес...
***
Аркадия-Орбитальная поразила размерами. Она и в информе не выглядела тесной, но в натуральную величину, так сказать, просто подавляла. Сколько здесь было народу, и все спешили! Кто-то прибывал, кто-то улетал, очереди на посадку – на спуск к планете, на отправление к другим планетам аркадийской локали и на дальнюю пересадочную станцию, откуда стартуют хайлайнеры к другим пространственным локалям Земной Федерации…
Именно на дальней пересадочной, GVS в просторечии, мы перейдём на транспорт к локали Солнца. А там – всё в обратном порядке: дальняя пересадочная, бросок к Терре-Орбитальной, спуск на планету…
Я никогда раньше не покидала Аркадию. Приключение должно было пугать меня, и, наверное, раньше напугало бы. Но я не чувствовала страха, только любопытство и лёгкий азарт путешественника.
А в зале ожидания – в одном из, на Аркадии-Орбитальной их было много – пересадочный шлюз располагался в центре. Стены же были превращены частью в экраны, а частью – были прозрачными, и сквозь них можно было разглядывать окружающий космос. Я подошла к той стене, за которой плыл бело-голубой, разводами, шар моей родной планеты.
Где-то там, под облаками, оставался Алополянск, где я прожила безвылазно всю свою жизнь, пока не встретила Сае. И вот теперь от неё не осталось ничего: я лечу на Старую Терру. Так странно. Ещё вчера сухой морозный ветер родного мира трогал лицо, а сегодня я смотрю на Аркадию сверху вниз, через окно-экран пересадочной станции…
Экран слегка зеркалил. При желании, можно было присмотреться тщательнее, подключая паранорму, и увидеть людей (и не только) за моей спиной. Таких же пассажиров, ожидающих приглашения на посадку. Кто-то сидел с полосой виртуала на глазах, кто-то унимал расшалившихся детей, кто-то тоже смотрел на планету и на злую точку погибшей Лазурной рядом с нею…
А кто-то смотрел мне в спину. Вовсе не с любовью. Этот сверлящий, опасный, ненавидящий взгляд…
Я резко обернулась.
И увидела молодого человека в сером. Память вспышкой подсунула его же – на наблюдательной площадке галереи в Алополянске. Тёплой, ясной осенней ночью бабьего лета. Эхом отдался в ушах голос, так, словно я услышала его прямо сейчас:
– О, девочки! Привет, девчонки! Познакомимся?
Тогда рядом со мной был Сае, которого из-за его небольшого роста и общего худощавого телосложения ошибочно приняли за девушку. Сейчас… никого. Профессор Жарова-Ламель куда-то отошла.
Стефан Костров, сын адмирала Кострова, прыгнуло на сознание имя.
Мой испуг с паранормальным выхлестом полоснул его тогда до полусмерти. И ждать, что он меня простит после такого, было бы глупо.
Мой Сае защитил меня тогда.
А кто поможет теперь?
***
В Федерации есть всего две крылатые расы. Это гентбарцы, причём собственно крылатых особей у них мало, большинство гентбарцев бесполы в нашем понимании, как рабочие пчёлы, и не имеют крыльев. Вторая раса – скртчим, уроженцы Сильфиды. Они уже не настолько антропоморфны, как гентбарцы, чуждость видна во всём. Насекомые, конечно же. Крылатые они все поголовно, кроме детей, но дети до критического метаморфоза родительский дом-гнездо не покидают. Крылья у скртчим – прозрачные, трёхсегментные, сворачиваются в длинные трубочки за спиной, но когда их обладатель летит – невообразимое зрелище. Такой голографический отблеск, всех цветов радуги. Всё из-за чешуек, которыми покрыта перепонка крыла.
Вот как раз стайка скртчим и пролетела между мной и Костровым-младшим. Особей восемь, и они ещё характерно так перескрипывались на лету – у них очень скрипучий язык, теплокровным гуманоидам что на слух воспринять, что воспроизвести – нереально. Впрочем, практически все скртчим – превосходные телепаты, среди них много перворанговых.
Я восприняла от них тепло… такое, знаете ли, как будто солнечный луч скользит по щеке в тёплый весенний день. Что они передали Кострову-младшему, я не знаю. Но когда мимо пролетели все, его уже не было. Ушёл. Потерялся в толпе.
А я вдруг поняла, как дрожат у меня руки.
***
Профессор Жарова-Ламель могла позволить себе личную яхту, но принципиально пользовалась общим транспортом.
– Яхту надо уметь пилотировать, – объяснила она. – Учиться пилотировать мне некогда, да и психопрофиль не совсем тот, что нужен для полётов. Можно нанимать пилотов, но и здесь не всё так просто: согласование со всеми службами требует времени, летаю я не так уж часто, яхту надо обслуживать и содержать, и парковочное место опять же. Либо аренда, либо содержание. А рейсовый транспорт – вот он. Ходит по часам. Удобно!
Я не могла возразить, потому что у меня-то личного транспорта не было вовсе. Сама до Огневого машину брала в Транспортной Службе Алополянска!
– А я смогу пилотировать личную яхту? – спросила.
Анна Жановна снова окружила себя экранами, работа продолжалась в любое свободное время. Полёт к дальней пересадочной станции аркадийской локали? Какие мелочи, не отвлекаемся на ерунду…
Профессор посмотрела на меня поверх экранов и сказала:
– Сейчас – ничего сказать не могу. Тебе хорошо заплатили за два твоих проекта, яхту купить ты можешь, одноместную, – с моим, разумеется, разрешением. Но, Десима, учиться на пилота тебе пока ещё рано. Сначала необходимо пройти терапию. Я даже начальные курсы в виртуале тебе не рекомендую: воткнёшься в астероид на первом же этапе – все втыкаются от неумения, пройти нулевую локацию с первого раза без проблем никому ещё не удавалось. И сильный испуг спровоцирует паранормальный выброс...
Я только вздохнула. Анна Жановна была права, конечно же…
– Тебе скучно, верно? – понимающе спросила она. – Что поделаешь, дорога – всегда скучное дело. Кирилл Леониди по моей просьбе подготовил подборку материалов по уличному дизайну, можешь изучать. Тебя интересовала паранормальная организация пространства, об этом тоже там есть. Общие основы. Будет полезно.
– А просто рисовать… – я замолчала, уже зная ответ.
– Кто тебе запретит, – вздохнула профессор. – Уже рисовала ведь? А показать можешь?
Она смела экраны в сторону, и я оценила. Оставила важную работу – ради меня. Может, зря её затронула? Человек, инженер-генетик, занят важным делом, а я…
– Я теперь за тебя в ответе, Десима, – спокойно сказала Анна Жановна. – Ты всегда можешь обратиться ко мне в любое время.
– Вы читаете мысли?
– Ты до сих пор под телепатическим надзором, но это не чтение мыслей. Это наблюдение, и оно оправдано, как в том случае, когда ты внезапно встретила Дениса Кострова-младшего.
– Так это было не случайно! – догадалась я. – Они там не случайно полетели!
– Ты хорошо держалась и сама. Но подстраховаться всё же надо было. А у Кострова-младшего очень любопытное лицо.
– Чем же оно любопытное? – спросила я, внутренне ёжась.
Страх снова кольнул меня, и я отёрла вспотевшие ладони об одежду.
Анна Жановна покрутила пальцами:
– У него тоже наша генлиния, Ламель-17, как у тебя, это есть в открытом доступе, так что имеет смысл поинтересоваться детальнее, по нашей базе, содержащей все репродуктивные центры, работавшие с этой линией. Но есть и ещё кое-что… Например, совпадение в пространстве: Аркадия. Видишь ли, Десима, мне необходимо составить подробнейшую генную карту на тебя, чем я и занимаюсь. Вот когда работа будет завершена, я постараюсь тебе всё-всё объяснить. Ответить на все вопросы. Хорошо?
