Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Рождество на промерзшей даче. Пахнет горелой пылью от бог знает где завалявшихся электропечек. Пахнет горелым воском – на елке настоящие свечи. Елка из лесу, а та, у калитки, стоит вся в снегу и в серебряной мишуре. Отец Александр как всегда по великим дням отсутствует: он при исполненье. Иван Николаич вычитывает за него: на земле мир, в человецех благоволенье. Алеша спит в большой картонной коробке на Серегином тулупе. Маша вьется над сыном, круглоликая, ни дать ни взять мадонна Корреджо. Острый месяц – ловко подвешен – качается меж ветвей. Нет, это ветки яблонь качаются. Год кончается, и ведовство не успело нам причинить вреда. Живем дальше.

Тринадцатое января, старый новый год, одиннадцатый час. Ясная ночь, небо что твой звездный атлас, только мифические фигуры не нарисованы. Скользко, но пробок нет – все сидят провожают. Олег едет в подвал, в свой родной андеграунд. Весь день в магазине была толчея. Устал как последняя кляча. Тойота его не слушается, поворачивает по давно скурвившемуся навигатору. Выкрутил руль до упора – никакого эффекта. Вроде еще не пил, а еду точно с автопилотом. Звонить Игорю – пусть выручает, берет на буксир. Мобильник тоже дурит: вместо Игорева кажет номер Виктории. Олег видит в зеркале – на заднем сиденье женщина. В машину он, крест на пузе, ее не сажал. Дама сверлит его, Олегово, отраженье жесткими зеньями. Видел Олесю Олег только раз, на ее же свадьбе. С тех пор она, как и Ольга, сильно переменилась. Наколдовали они себе красоты воз и маленькую тележку. Подумавши. Олег всё же спросил: Олеся, вы? куда вас везти? Молчит. А едем к Виктории. Олег оставил рулить и покорился судьбе.

Каким путем вошли в квартиру – Олег себе отчета не отдавал. Полное впечатленье, что в стельку пьян, хоть с рождества в рот не брал. Стол накрыт, а кушать не подано, и трапезующих не видно. Завезла его ведьма на ужин, а уж его ли будут потчевать или им кого потчевать – это как решит треугольник. Время идет неверно, полночь бьет, а ехали всего ничего. Игорь в подвале ему, Олегу, уж обзвонился, и никому кусок в горло не лезет. Отец Александр читает одними губами: «Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его». Что Олега по следам Фаруха заманили ведьмы – ни у кого сомнений нет. Умоляют Фаруха рассказать, каково ему в ихнем поганом вертепе гостилось. Но у того словно язык отнялся. Милицию, полицию, или как там ее, против ведовства не позовешь. А ведь когда-то отец Александр сам кропил углы Викиного жилья святой водой. Тьфу да и только. Вражья сила взяла верх. По грехам нашим. Всё деньги стяжаем – казнится батюшка. Казнись, казнись. Сам распустил Викторию, не окоротил вовремя. Теперь пожинаю плоды. Мысли отца Александра от осужденья собственной слабости перешли к печальной констатации общей несостоятельности нонешней церкви и тем самым приняли опасное направленье. Отец Александр одернул себя и воззвал к Игорю, умеющему творить добрые дела без лишних разглагольствований: «Господин доктор, скажите бога ради, можно ли чем горю помочь». Игорь ответил не долго думая: «Конечно, обидно, что мы провожаем год без Олега, а бабы там над ним издеваются. Заставляют голым бегать на четвереньках, ездят на нем верхом в том же голом виде. Могу себе представить. Но хорошо уж то, что мы знаем, где он. Рано или поздно его отпустят, с угрозыском иметь дело не захотят». Атеист он и есть атеист. Ни в бога ни в черта. Но всем стало покойней от его уверенности. Олег вернулся на следующий же день. Сказал ворожеям – дорогой за себя дам откуп. А ворожейки уж привыкли много тратить. Выпустили пленника, но в режиме ведьмпилота довезли до ближайшего банкомата. Очень современные колдуньи. Рассказывать об их тайных ритуалах Олег отказался. Даже заикался, отнекиваясь. Пришлось оставить в покое.

Ярослав крепко задумался. Если так играть – откуплюсь, чем только пожелаешь, – то следующим будет он. Похитят его. Нужно принять меры. Опередить их. А то вишь – шаровую молнию к носу. Шутка ли. Попрыскать машину святой водой? пустое. Опрыскали целую квартиру – и такое в ней развелось. Живучи у отца Александра, Ярослав всё же не мог с ним посоветоваться. Обратился к своим фотомоделям. Характер у них был тот еще. До ведьминского не дотягивал совсем немножко. И Ярослав решил: подобное – подобным. Собрал их, тринадцать, у себя в кабинете. Взаимная ненависть красоток стояла в воздухе – хоть топор вешай. (Вот это мне и нужно.) Вострите уши, мои длинноногие. Клянусь говорить правду и только правду. И рассказал всё по ряду. Как шаровая молния стояла перед его, боссовым, носом. Как Борис ходил вызволять украденную книгу. Как три дня пропадал Фарух и по возвращенье выбросил журнал с Марининой фоткой. (Очень кстати упомянул – Марина вся передернулась.) Как околдовали Олега, и машину его, и мобильник, а в конце концов развели на приличные бабки. Девочки, вы ведь не дочери лоха. Не в монастыре воспитаны. Предложите, небесные ласточки, верный способ переиграть трех немолодых теток. Слушаю вас. (А что ему сказали – мы, право, не слыхали, но дело завертелось, счет времени пошел.)

Чернокнижником Виктория прозвала Бориса во дни сравнительно мягких отношений. Борис и впрямь сильно смахивал на Фауста. Был похож на что угодно, только не на себя– недавнего выкреста. Иван Николаичу понравилось данное Викой прозвище, и он долго смеялся. Потом отодвинул часть книжного шкафа, отпер потаенную дверцу, и взору Бориса предстали фолианты по черной и белой магии на нескольких языках. «Только, Борис, не обольщайтесь. Не ждите слишком многого. Не тратьте времени на постиженье вздора, смысл коего темен и невнятен. Просто выньте из шкафа, как снимают икону со стенки. Подержите в руках – возымеет действие. Сколько фаустов склонялось над этими томами. Это стоит намоленной иконы. Однако интуитивное деревенское ведовство намного результативнее. Им культурные люди тоже интересовались. Не одним лишь фольклором или народным лексиконом. Показал на непереплетенные книги с ятями времен Елены Блаватской. «Ну и крестный у меня», – подумал Борис с восторгом и ужасом.

Уже февраль не по-городскому яркими бликами солнца упрекал за немытые стекла, когда Ярослав привел глубоко уважаемых чернокнижников в собранье тринадцати злобных дев. Тринадцать пар прекрасных глаз в наклейных ресницах устремились на них, отнюдь не авантажно одетых. «Юные леди, – обратился неуверенным тоном Иван Николаич к необычной аудитории, – вы действительно хотите вступить на путь ведовства? Нынче за это не сжигают, и я не знаю, какими резонами убедить вас остаться в неведенье. Что, такова мода? на асфальте пишут по трафарету телефоны ясновидящих. Вы хороши точно тринадцать Сикстинских мадонн. Замечали ли вы, сколь красит женщину материнство?» Фотомодели, у коих не было доходу опричь того, что в их фигуре, промолчали. «Ну что ж, – вздохнул профессор, – начнем, пожалуй». И раскрыл рассыпающуюся на тонюсенькие тетрадочки пожелтевшую брошюру непочтенного вида. Подоткнул торчащие из нее нитки и стал читать со всей твердостью, какую предполагала старая орфография.

Серегу никто не заставлял. Он сам вызвался. Сказал: «Ведь я не на верфи родился. Не лебедкой из матери тащили. Родился я в деревне Волк под лесом, конца-края которому мы не знали. Никто на выход из лесу в ту, в восточную сторону не набрел. А ведьмы у нас были, с незапамятных времен. Жили с нами бок о бок, и мы знали, кто у нас знает. Ходили мы к ним, носили подарки. Иной раз спросишь кой о чем. Ответит, коли захочет. А подарок всегда возьмет. Лишь бы зла не натворила. Пойду-ка я взгляну на нонешних колдуний. Живьем не съедят. Поговорю как умею». Услыхала Света – и завыла. А Зина ну подвывать. И дитя у Зины на руках куксится. Пошел Серега в новой ЖЭКовской куртке по теплому апрельскому дождичку, по Борисом данному адресу, и про себя читает: свете тихий святые славы бессмертного отца. А в кармане у него Борисов ключ. Хотя что ведьмам ключ. Они себя и без замка оградят. Позвонил. Спрашивает противный такой голосочек: «Кто там?» – «Газовая служба». Открыла, не боится. Ее самоё впору бояться. Виктория, и голос ее был. Видел-слышал ее Серега, когда в подвал скандалить приходила. А она его узнала ли? Сидят на виду в большой комнате обе ейные подруги – ишь вырядились. Серега в кухню. Пошевелил зажигалкой возле конфорки. Даже вентиля не открывал – огонь ему в лицо как полыхнет! все брови опалил. А брови у Сереги были знатные. Обернулся – все три у него за спиной стоят, усмехаются. Поднял было Серега руку для крестного знаменья – рука не подымается. Вот оно ведовсто. Повели его в комнату – ноженьки сами идут. Усадили – ноги сами подкосились, так и плюхнулся в кресло. И давай допытываться: зачем ты, балда, к нам полез? По сказке так по сказке, обойдемся без подсказки. От одной мысли про Пушкина, как его в школе проходили, язык развязался. «У нас в подвале, – храбро начал Серега, – батюшка отец Александр за главного. Он тебе, Виктория (сердито смотрит на хозяйку), все углы кропилом кропил. А ты? где на тебе крест? Смотри, доиграешься». Встал с трудом, но своей волей. Пошатываясь, поплелся в прихожую. Пронеси, господи. Открыл замок Борисовым ключом – и давай бог ноги. На первый раз хватит с них. Пусть задумаются. (Фига два они задумаются. Добрые люди с вербой идут, а в вышине апрельской ночи сражаются стенка на стенку вышедшие из тел проклятые души колдуний. Тринадцать злобных дев, чуть пригубивших ведовства, против черной троицы матерых ведьм, погрязших в скверне. Эвэйявонна! Элингавэнга! Летят пух и перья из сумрачных крыл.)

Пасха всегда хороша. Попрание смерти, надежда на то, что тленья можно убежать. Лезь на колокольню, звони, покуда пускают. Колокола с облаками в сговоре. Поедем потом по лесной дороге, а лес нам: «Христос воскрес!» Откроется поле – стоит у опушки святая Русь рядами безмолвных фигур. И только лишь птичий щебет, и только северный свет.

Сорок дён всё Христос Воскрес, и сорок дён нет занятий в ведьмколледже. И что ж вы думали? тринадцать злобных дев не тратили времени даром. Лихое споро. Когда Иван Николаич пришел с ассистентом Борисом – девицы уж многое сами умели. Откуда взяли? А дядько лысый их знает. Эреньяведда! и подняли своих учителей над полом на полметра. Те повисели немножко и запросили пощады. Не тщись учить фотомоделей. Они тебя сами научат – ужо будешь помнить. Так облучили глазами, что господа чернокнижники отлеживались два дня. Вы за кого, тринадцать новых ворожей? Не на беду ли вас активировали? Раньше всей вашей работы было одеваться-раздеваться. Теперь от одного вашего взгляда у ни в чем не повинных людей расстегиваются молнии.

Они перестали сниматься для глянцевых журналов. Вообще отказались раздеваться прилюдно. Не иначе – у них наметились в зачаточном состоянье хвосты. Они купили апартаменты в новом доме, что навис над Фаруховым подвалом. Верхний этаж с выходом на рекреационную крышу. Квартиру из восьми комнат на все четыре стороны света, почти что пентхауз. Иван Николаич с Борисом там побывали – удостоились приглашенья. Лидерша – Фарухова Марина с журнальной обложки – заняла отдельную комнату. Остальные девушки по двое. И общая столовая с ЖЕРТВЕННИКОМ. Услыхавши, отец Александр оборотился лицом к новому ведовскому гнезду и громко запел: да воскреснет бог и расточатся враги его яко дым от лица огня. Что и повторял ежевечернее. Бог уже воскрес, уж месяца два как воскрес, светлый июнь на дворе, а они, видите ли, купили… откуда деньги? и так много? в такой короткий срок? Пес их знает. И куда они намерены стартовать с этой крыши?

. В компьютере у Бориса полнейший винегрет. Церковные тексты для патриархии и отрывочные переводы описания магических ритуалов. Тексты ссорятся, наезжают друг на друга, подпускают направленного вируса. Распечатки Борис старательно вычитывает. Всё равно давеча отправил в патриархию по электронной почте бесовский текст. Ему вежливым тоном проговорили по скайпу: вкралась ошибка, пошлите заново. Послал. И про себя послал их, святош за деньги, ко всем чертям. Эвелладенья!

У корпорации Викольголес давно ничего не выходит. Выследили слабенького Семена, подкараулили втроем, сидя в новой машине у продуктового магазина. Семен, на побегушках используемый, вышел с тяжелыми сумками. Открыли дверцу, бибикнули – сел, развалился точно генерал Топтыгин. А навигатор кажет Фарухов адрес, и тачка в опробованном режиме автопилота везет седока с поклажей в подвал. Похоже, тринадцать способных недоучек ведут двойную игру. Искореняют Вику как класс и одновременно держат весь подвал под прицелом. Бди, отец Александр. – А я не дремлю. Колкий терн у меня на ложе.

Июнь, всеобщий любимец. Как на земле хорошо. Оставьте, оставьте нас здесь погостить – не натворим авось непоправимого зла. Алеша начал ходить, Света держит его за рубашку. Двухсветная изба с трудом прогревается после зимы. Алеша подымает голову – в каждом окне зависла улыбка тех, кто его растит. Поднял голову, упал и даже не плачет – слишком светел июнь.

Нет середины. Немолодые тетки советской закалки – Степановна с Зиной, печальницы обо всех. Светлана, пьющая пенсионерка, и пожилая ведьма Виктория. Маша, юная мать. Тринадцать прекрасных колдуний с журнальных обложек. Меж ними Олеся и Ольга, им лет по сорок, но пальца в рот не клади – они тоже «знают». Кого же любить, кому верить? бедный Борис. Сотворим ему пару из воздуха – всё в нашей власти. А уж сумеет ли он прилепиться – не знаю Тут я бессильна.

Но кто же придет и откуда? И что ему нужно, Борису? Если б я знала. Мир полон крючков без петель и петель без крючков. Ему нужна игра в одни ворота. Чтоб его поселили, обслужили, накормили, обласкали. Чтоб его понимали, чтоб им восхищались. Вот видите: добавилось новое требованье – пониманья. Раньше такого пункта не было. Избалован дружбой. А человек он сложный, поди пойми. Не могу поголовно осчастливить своих героев. Довольствуйтесь полумерами.

Полумерами и довольствуемся. Иван Николаич сменил после Олеси трех домработниц. Третировал, к книгам не разрешал подходить. Четвертую звали Ириной. Она ютилась поблизости, три остановки того же пораженного божьим гневом троллейбуса, в семье сына. Одну квартиру продав, они потеряли, чтоб не сказать покрепче, все деньги. Не удержали в руках небольшого торгового дела. Ирина выслушала запрет, относящийся к книжным шкафам, и тут же нарушила. У рыцаря Синяя Борода были такие жены. Нашла рукописный утерянный часослов и выложила на стол, посрамив недоверье хозяина. Где нашла? не трудитесь, не угадаете. В давние дни Иван Николаич на смех украл в чиновничьем кабинете пустой переплет с надписью: Карл Маркс, «Капитал». В него Олеся спрятала часослов, надеясь продать со временем подороже. После такой находки Ирина с триумфом утвердилась в должности haustochter. Только в подвал ее не пускали – причуда Иван Николаича. Плевать, Ирина отлично могла проводить одинокие вечера за чтеньем эзотерической литературы. Ключ от хранилища отыскала легко. Симпатичное существо, вы не находите? Август стоял спокойный, с легким налетом грусти. День убывал, и струились дни, точно в песочных часах. Вот, появилась женщина. Женская партия в опере. Это не для профессора, это для секретаря. Борис, сказавшись занятым, пропускал тусовки в подвале.

Леонид с Павлом, умельцы предместья, прошедшие школу халтурной стройки во времена перестройки, состряпали отопленье в новом доме на участке Степановны. Газ в принципе был, платите и подключайтесь. Ну, заплатили из нескудеющей общей казны. Теплая осень ходит вкруг теплого дома, шуршит чуть слышным дождем. Мы ждем – придут темные вечера, Вчера улетали птицы. А Свете лишь бы напиться. О рифма, вечный тиран!

Ирину и на дачу не брали. Ночевала в квартире профессора, блюла профессорскую библиотеку, покуда мнительный Иван Николаич ездил по разбитой дороге с друзьями в бревенчатый дом. Борису хотелось остаться тоже – боже, как изменился! Но там, у Степановны, нежданно-негаданно выбросили другую приманку. Наверху, в дальней сухой каморке (отопленье было сделано в двух этажах, хвала Леониду и Павлу), вдруг обнаружились наваленные штабелями чуть-чуть горелые книги Бориса. Едва лишь увидел – ему от волнения стало дурно. Перебирал из последних сил – все или не все? Стоял четвертый в нашей призрачной повести мрачный ноябрь, и ни одно окно не светилось в дачном поселке. Ни в новых коттеджах, ни в старых дощатых домах. У нас оазис тепла, и Борис, вздев очки, читает вслух друзьям растрепанного Платонова. Тихо гудит котел под лестницей, тихо ступает ночь. Отец Александр, почему со мною такое творится? Мы привыкли к чуду рожденья и смерти, к чуду восхода солнца, к недолгому чуду любви. Книга – чудо сама по себе, отживающее и тленное. Вон, у Платонова отваливается переплет. Отчего они у меня исчезают и появляются? Батюшка только разводит руками. Не всё доступно уму. (Заговорил про чудо любви. Это что-то новое.) Ярослав продолжает отношенья с приведьмленными фотомоделями. Ну и как? Очень круто. Право же, они раньше такими клевыми не были, мои девочки. Батюшка делает вид, что не слышит.

Пашка, Игорев сын, давно уже ходит в школу, а Игорь катит баллон на Галю, Пашкину мать. Мол, она тоже ведьма. Ты жил с ней – хвоста не видел. Брось, не трепись. – Сам брось. Хохлушки все как одна… (Ирина тоже оттуда. Химическая завивка, немного склонна к полноте. Маленького росточка, на ведьму ничуть не похожа. Туда же, сидит изучает старинное в ведовство. По стенам шатаются тени Виктории, Ольги, Олеси. В окно стучатся перстнями тринадцать встревоженных дев. Боятся Ирины. Один Борис не боится. Подходит, целует сзади в жесткие завитки. Всякая женщина зло. Но дважды бывает хорошей: или на ложе любви, или на смертном одре.)

Фарух уехал на родину – ненадолго. Не был четыре года. Фаруху сорок пять, жене сорок три, сыновьям всем за двадцать. Какой был смысл для семьи в его отъезде? почитай, никакого. Он им практически не помогал. Так, слал подарки. И что ему в русском снеге? На удачу надеялся? не сбылось. Не могут без нас, приросли к России. А снег? кто его убирает, покуда Фарух там женит младшего сына? Фарухов «племянник», Серега, Света и остальные все понемножку. Лопат хватает. Сошлись покинутые народы, ищут работы, ищут защиты у нас, не умеющих жить. А снег и летит, всё лежит.

Фарух же летит обратно на север над снежными тучами. Уже позвонил Степановне перед вылетом. А простодушный отец Александр сказал духовной дочери Лидии, что для разминки сгребает снег, но завтра выйдет дворник таджик Фарух, и эта забава кончится. Вика нашла в интернете рейс из Таджикистана. Господи, как трясет самолет – то и дело ныряет в воздушные ямы. Но самое страшное дело у ведьм не выходит. Фарух по прибытии в Домодедово сразу пошел в мечеть. Пятнадцать ступенек по лестнице – и молись не хочу.

Теперь вот Ирина. Ну куда она лезет? Прямая юбка, позднесоветский вид. Как она, милая, быстро стала для всех угрозой. За спиной у профессора раздвигает шкафы и уходит за полку, набитую старыми фолиантами, в неведомое измерение, в параллельный мир. Ирина!!! Борис, когда она только успела – полминуты назад нам кофе сюда принесла. Ну, женщина… тихий омут… сумела к нам подольститься, Воля моя – я сжег бы их всех на одном костре.

Пришлось взять ее в подвал. Так безопасней. Пусть лучше будет на нашей стороне. Похоже, заткнет за пояс шестнадцать уже состоявшихся ведьм (тринадцать плюс три). Итого восемнадцать наших, считая дитя. «Их» семнадцать, если добавить Галю, Игореву жену. Разве фотомодели уже против нас? черт их знает. Без Ирины не обойтись. Она сама водит собственные старенькие жигули. Садиться с ней. рискуют только Борис, да Иван Николаич, да Семен – после долгих уговоров. Она раздвигает глазами пробки. Прет впереди подвального кортежа словно атомный ледокол. Куда? а на дачу. Еще и весна не настала – на дворе масленица. Когда зима изломится, медведь переворотится… Блины Ирина печет ловчей Степановны. Куда там Зине и Свете. Ирина добилась того, что Иван Николаич окончательно перевел ее из приходящих домработниц в проживающие. Раньше лишь оставлял дежурить, уезжая. Опять трое в трех комнатах – профессор, Борис, Ирина. Но теперь Борис плюс Ирина. Совсем другой коленкор. А вот и март воссиял. И сразу купил нас со всеми потрохами умытым солнышком.

Фарух современный мусульманин, отец Александр современный священник. Время берет своё. Батюшка насторожился, когда появилась в подвале Ирина. Пришлось Иван Николаичу прочесть ему лекцию о черной и белой магии. Гм… белая? и мягкий батюшка уступил. Тут Степановна с Зиной начали подозрительно хорошеть. Лет сорок, больше не дашь. Ирина сообразила, сколь хрупко подвальное братство. Хватит с нас одного Ярослава. Пусть гуляет, а другие ни–ни. Гурии-фурии фотомодели умышляют втайне против нашего сообщества. Не допускать. Стеречь.

Не получилось. Похитили Леонида и Павла. Их не было две недели. В подвале сходили с ума. Они появились внезапно на элитной веранде, откуда поглядывал некогда на Бориса Семен. Отмытые, остриженные по последней моде, будто двое Онегиных перед выездом в свет. В тонкосуконных пальто, с тоненькими ноутбуками. Весь андеграунд столпился внизу, глазея на них. Все мы задрали головы возле драной березы, ожившей нежданно-негаданно под напором весны. Милые, вы? спускайтесь, спускайтесь сюда скорее. Нет. Деловая встреча. Уже сигналит шофер. Мы регистрируем фирму. Нет времени. Извините. Поворотились спиною и зашагали прочь. Нас стало шестнадцать, как некогда. Так и не появились безымянные женщины наших двоих мужиков.

Галя, Игорева жена, бранчливая покинутая хохлушка. Она-то как раз объявилась. Давно, года три с лишним тому назад, узнала у госпитальных сестер Игорев первый адрес после побега и городской телефон (то есть Викин). Иной раз звонила по нему, красноречиво и враждебно молча. Но Вику не перемолчишь. Сейчас вот Галина заговорила. Долго же собиралась – сын уже в третьем классе. Ваш муж? спрашивайте его в другом месте. Впрочем, зайдите на досуге ко мне. Три ведьмы переглянулись. Триумвират безмолвно вынес вердикт: оприходовать эту бабенку. Недаром мы посчитали Галину семнадцатым номером. Семнадцать против шестнадцати. На их стороне перевес.

Теперь колдуем на Игоря. Самая распространенная в отделе реклам операция – возвращенье блудного мужа. Весна, три с половиной года как ушел из семьи – перегиб семилетнего цикла – вдвойне удобный момент. У Игоря в голове клубятся законные мысли: что ему тут, в подвале, нешто медом помазано, когда у него богатство – девятилетний сын? Почти что мужик. Пойти, заткнуть крикливой женщине наглухо рот поцелуями – разве он, Игорь не в силах? Разве не в силах он верховодить в семье? Только как встретят его? (Прекрасно встретят. Весь квартет ведьм постарается.) Главное – не появляться в подвале уже никогда. (И не появится долго.) Там велико обаяние дружбы. Держаться, не подпадать. (Сейчас ведьмквартет выполнит операцию «позвони мне».) Игорь звонит Галине. Прощай, любимый подвал. Вот нас опять пятнадцать. А ведьм на сегодня шестнадцать. Поведьмовала Галина – и за щеку. Но всё же у них превосходство. Мы потеряли лучшего, в том нет никаких сомнений. Как мы залечим рану, как у нас сложится жизнь? Чтоб у него сложилась. Чтоб его сын простил.

Всё в мире рождается и умирает. Человек, семья, этнос. И дружеские группировки тоже. Вы думали, Олег вечно будет жить у санитарки Зины? как бы не так. Олег не имеет ни в чем собственного мненья. Все крестятся – и Олег, рано ли, поздно ли. Игорь ушел из подвала – уйдет и Олег. Вопрос времени. Ходит с какой-то из фотомоделей, самою безобидной, по имени Эвелина. Где снюхались – я не знаю. Не ходит, конечно, – ездит. По ресторанам, я чай. Хочет жениться – отец Александр не венчает. Найдем другого, сговорчивей. (Не стали даже искать – так расписались.) Не ждите, ребята, Олега. Их стало пятнадцать, ведьм, – двенадцать моделей и Викино трио. А нас четырнадцать. Задержаться бы хоть на этой отметке. Денег у нас кот наплакал. Степановне с Зиной не стать привыкать к нужде и к беде. Три тачки у нас: Ярослава, Юры, Ирины. Мы едем на дачу. Летит за нами пасхальный – не прощальный ли – звон.

Коммуна наша, драгоценный сосуд! как разобьешь – не склеишь. Когда уходил от нас Иван Николаич (было и быльем поросло) – мы испугались. Но до поры обошлось. Теперь 18 – 4 = 14. На пасху сидим за слишком длинным дачным столом. Двухлетний Алеша болтает: баюшки, баюшки. Что это он, спать хочет? Нет, он батюшку ждет, отца Александра. Тот ему обещал яичко не простое, а золотое. Значит, нас за столом тринадцать? Двенадцать Нет Ярослава. Уже второй раз не ездит, без объявленья причин. В подвал иногда заглядывает, но от батюшки съехал, а куда – не сказал. Сильные наши уходят: в подвале им стало тесно. Оставивши нам недвижимость, отложились от нас.

С Ярославом не так хорошо получается, как с Олегом. Вроде он, Ярослав, изучил досконально фотомоделей. Вроде он сам их науськивал на ведовство. Мол, не дочери лоха. Не в монастыре, мол, воспитаны. Теперь такое творится, что еле решаюсь вам рассказать. Марина сложила с себя полномочия директрисы ведьмколледжа. Живет в одной комнате с подругою навсегда утраченной Эвелины. (Эвелина, не пожалевши доходной фигуры, затевает рожать.) Столовой с жертвенником не тронули. В освободившейся комнате селится Ярослав. Знакомьтесь: хохлацкий ведьмак (хорошо, что не вовкулак). Он тоже «из» Украины. Все хлынули к нам, на наше немерянное пространство, на нашу невиданную простоту. На этот раз двойная потеря: один из нас ушел к ним. И счет тринадцать – шестнадцать, они ведут. Отец Александр Ярослава больше в подвал не пускает. Кротко кропит кропилом по оскверненным углам. Июль, под горкой у родника зацвели столетние липы. Кувшинки раскрылись на длинных стеблях, проплывает отрадный звон.

Вот на пороге сентябрь, и сразу всё пригорюнилось. Вроде еще не желтеет, просто притихло и ждет. Бревенчатый дом наконец просох – лето было погожим. Камина у нас нету, это всё баловство. В обшитой вагонкой светелке чугунные батареи, а на стене картинки из старого «Огонька». Саврасовские ветлы на размытой дороге и репинская девочка с приспущенным пояском. Немилосердно крутится на кухне газовый счетчик. Света с Ириной варят на всю ораву обед. Не покидайте нас, милые. А уходить то и некому. Те, кого всюду ждут, уже улетели, блин.

Ярослав глянцевый журнал прикрыл. Издает две воинственные патриотические газеты: одну на русском, вторую на украинском языке. Газеты бранят друг дружку на чем свет стоит. Грозятся не на шутку. Сам Ярослав то кацап, а стукнется о землю – уже и хохол. Вновь ударится оземь – кацап. И никаких тебе синяков. Его фотомодели надели строгие костюмы, организуют антиправительственные митинги в Москве. Через час – овойявылко! перелетели на метлах в Киев и там баламутят. Обернули косы вкруг головы, розмовляют по-украïнськи. Где только выучились, заразы. Способные, блин. Ирина пока до них не касается. Заняты делом – и ладно. Чем бы дитя не тешилось. Ирина сконцентрировала вниманье на Викином логове. Всё-таки любит Бориса, охраняет его. Надо же, кто-то Бориса любит. Скоро ему шестьдесят четыре. Рыжая осень ложится под ноги, и на душе покой.

Эвелина родила дочь, назвали Софьей. Принесли с Олегом вдвоем дитя во храм на Соколе. Отец Александр поначалу нахмурился, но девочка улыбнулась беззубой улыбкой, и батюшка не совладал с нахлынувшим умиленьем. Крестил Эвелину Евлампией. Та не спорила – абы как. Трижды она отрекалась от сатаны. Софью так Софьей и окрестил. Потом повенчал Олега с Евлампией, привенчав младенца Софию. Всё по чину. И снова нас стало семнадцать. Семнадцать против шестнадцати. Пока что мы побеждаем. Растет невеста Алеше. Жизнь идет – пошатнется, маненько прихромнет и шкандыбає дальше. Сжать зубы, терпеть, дождаться. В России надо жить долго. Нахрапом не выйдет. Ждем-с. Не надо нам революций. Тот, кто раскачивает, блин, лодку, сам всё потом приберет к рукам. И будет коли не хуже. Уже проходили. Лягушки, какого вы просите себе на болото царя? подумайте, блин. А отрицанье бесплодно.

И будто бы ТОТ, наверху, тоже умилосердился: Игорь стал захаживать в гости к нам с десятилетним Пашкой. Пашке немного скучно. Но в новый год поехали вместе с мамой его Галиной на дачу – он оживился, сам рубил елку в лесу. Степановна, жертвенный человек, только рада. Нас стало двадцать, подвал еле-еле вмещает. Откройся, широкий мир, распространи взаимную нашу любовь на всё человечество. Будет второе пришествие христианства – не на словах, на деле.

А что же языческий жертвенник в столовой двенадцати ведьм и одного недавнего ведьмака? Пока обезглавили петуха, но очень хотели бы обезглавить Бориса. Хватит ему пить кровь христианских младенцев. Дескать, крещеный жид что прощеный вор. Всё разговорчики. Не захотят в лагеря. Не настолько безумны. Но в голове у них опасный сумбур. Что им, язычникам, до хрпстианских младенцев? и вообще, разве у нас какой младенец пропал? Вон они, Соня с Алешей, румяные от мороза. Затихни, ведьминский клан. Не мути нам воду. Ирина взлетела на крышу, обводит их окна длинной метлой. Утихли. В жертву приносят сонного судака. Так-то лучше. Ешьте его – петуха вы съели. А Галя-то с нами! ага! И борются с переменным успехом тьма со светом, любовь со злом.

Помните, как думал Олег, идучи первый раз в подвал: квартиры нет и не будет, при нонешних-то ценах. Людям свойственно ошибаться. Возьми да и помри бабушка Эвелины. Хотя, по чести сказать, этого следовало ожидать: возраст. Кто отпевал? отец Александр. Пусть ей земля будет пухом. Нарекая Эвелину Евлампией, батюшка, сам того не ведая, угодил покойной. Кто-то в ее купеческом роду такое имя носил. Бабушка про то никогда не упоминала. Но квартиру отписала на Эвелину и ключ оставила ей. В шкатулке с жар-птицей на крышке (как ни жалко, пришлось взломать) нашлись драгоценности, утаенные от советской власти не этой ли самой Евлампией? Что же, по-вашему, сделал Олег? Оставил подневольное место в мебельном магазине и завел свой собственный книжный – под влияньем Бориса. Он что, рехнулся, Олег? никак нет. Книжное дело прибыльное. Для Сонечки взяли няньку узбечку, красавица Эвелина встала сама за прилавок. Ее гигантский фотопортрет в витрине. Борис – консультант в торговле Олега, его мнением руководствуются. Но места у Иван Николаича он не оставил. Ведь ворожит ему Ирина, не кто иной. Новые лужи весна разлила, и в них мелькает удача Бориса. Вон, рябит и сверкает – другому кому не поймать.