Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

ПРИМЕРКИ

Не делают на заказ таких пухлых губ и крепких, точно крымские яблочки, щек. Глаза мутноваты, но уж такая кругом муть. Не находка ревнивая к Алениной молодости мать, бабка, у которой зимой снега не выпросишь. Пятиэтажка в Солнечногорске, до отказа набитая по утрам электричка. Куда ни сунься – люди. Жизнь играет с Аленой Лиховой в пятый угол. Небось будешь знать кузькину мать сызмальства и не понаслышке. Ночью разбуди – процедишь сквозь зубы: на чужую кровать рот не разевать. Метут по плечам прямые волосы. В движеньях лень, в лице затаенная дерзость. Вот вам я. Пустили на свет – теперь терпите. Всем кланяться – голова отвалится. На всякое чиханье не наздравствуешься.

Лично я дала бы Алене интересную судьбу, мне не жалко. Но все хорошие места заняты – Бисмарком и Талейраном. Мне надо кровь из носу нарыть ей счастья – это как в бедном доме искать, что снести в подарок. До поры до времени, пока я не разберусь, Алена натянула неизменный голубой свитер second-hand на острые локти, которыми удобно толкаться в вагоне. Возит ими по столу, исписанному всякими небезынтересными разностями. Читальный зал высокий и обычно холодный. Жмешь-жмешь озябшие ноги под юбку. Сейчас, в апреле, пригрело через немытые стёкла, сквозь грязно-белые занавеси с бахромой и в сборках. Ожил зимний сад на керамических камешках, засыпанных в низкую мраморную ограду. Плотные листья, вытертые мокрой тряпкой, дышат не надышатся. Расцвел единственный цветок на мясистой зеленой ветке, будто ниточками перетянутой. Яркий, как Аленина алая улыбка. За окном гаражи, вдоль задней стены протянуты теплые трубы. Клочьями свисает техническая вата. Из затоптанной земли растет вишня, кто-то косточками стрелял. Тянет к закопченному небу два десятка цветущих прутиков.

Алена любит разве двух подруг, пустивших ее третьей на птичьих правах в общежитье. Институт в основном мужской, парней до фига и больше. Дома Алена сто лет не нужна – или, как она сама выражается, persona non grata. Алименты на нее кончились, у матери друг немногим старше Алены. Из тех, кто не любит работать. Занял Аленино место за столом и ест в три горла. Алене на любовном фронте выгода не светит. Слишком уж она сама заинтересованное лицо. Один вариант прогорел – надо хвататься за другой. Хорош ли, плох ли – думать некогда. Даже не пытается пересесть на ходу в другой поезд. Лишь бы подольше проехать на этом. Так обстоят дела. Тут ни прибавить ни убавить, ни изменить ни поправить. Подрабатывает в кафе, заменяет кого-то. Подружек кормят родители, а ее долю съел кот в Солнечногорске. Какую долю мне дать Алене? Пусть примерит разные. Авось либо какая-нибудь подойдет.

Первая Алена прохаживается вразвалочку по шоссе при въезде в Химки. Всё равно давно уж берет себе кого попало не глядя. Так пусть лучше будет на пожрать. А то девчонок в общежитье объела. Преподавательница по алгоритмическим языкам в любом случае обзовет, за дело и не за дело. Ее вечное словечко надо оправдать, чтоб не обидно было. Эти провалы по обе стороны шоссе… засоренная, мертвая земля, ни к селу ни к городу не относящаяся. И надо же, здесь тоже расцвело. Дом сломали, забор растащили, деревья сожгли. Яблоня завязалась узлом, прикинулась веником и теперь сорит бледно-розовыми лепестками. Свет фар иногда дает ей покрасоваться в обнимку с Алениным голубым свитером. С дороги кажется – двое целуются, то никто и не остановился.

Вторая Алена катает коляску с дочкой в чьем-то незнакомом мне дворе. Такой же пригород, только по другой дороге. Сделала свою бабку прабабкой, и та раскошелилась на грошовые ползунки. Мать на радостях заменила одного дармоеда другим. Свекровь взяла Алену к себе, чтоб не отпускать от себя кормильца. Время такое – все заработки у молодых. Теперь сын смотрит на сторону, а мать сноху в упор не видит. Впереди у Алены черт и что. Долгие годы труда и такого самоограниченья, какое ей не под силу. Она еще взвоет, но жизнь ушла на другой виток, и с концами. Расцвел аленький цветочек, краше которого нет на свете. Расти, я на тебя ветру венути не дам. Мы с тобой сыграем в дочки-матери. По-своему сыграем. Будешь водить во таких парней, и пусть все застрелятся.

Третья Алена чистит поддон газовой плиты, открывает форточку, поводит носом – слышен запах подгоревшего жаркого. Ждет нагоняя от крутого мужа. Вышла замуж за контейнер. Мужем надо восхищаться, это основная обязанность Алены. Однако тащиться не приходится – туповат и трусоват. Кто-то может имитировать восторг, только не Алена. Ее песенка спета, но она об этом еще не знает. Нашлась весьма и весьма способная к восхищенью девушка. Объявляется пятиминутная готовность – с вещичками на выход. А то обрадовалась – купчик будет торговать, а я буду царевать. Как бы не так.

Четвертая Алена сидит в читальне, поджавши ноги под юбку. Пялится на алый цветок, раскрывшийся в конце ломкого листа с колючками. Грызет ручку, пишет стихи о любви. А что, разве такая есть? Выходит, есть. Может, раньше и не было, а теперь появилась. С тех пор как пришел из академического отпуска великовозрастный студент саксофонист Родион. Тут ты, Алена, и притормозила. Тебя не соблазнить ни тряпками, ни снедью. Похудела и задумалась, не умея подобрать ключ к сложному человеку. Чего-то в тебе не хватает, а чего – поди знай. Висит за стеклами весеннее дождливое небо. Задолбали настырные капли – судьба, судьбы, судьбе, судьбою, о судьбе. Неприступным бастионом стоит закрытый для постороннего вторженья чужой мир, и ни просвета, ни огонька.

Четыре платья примерила нестандартная Алена, и всё не впору. Четырех виртуальных Ален пришлось отправить в корзину. Нас было четыре сестры, четыре сестры нас было. А может быть, нас было не четыре, а пять? Пятая Алена вырывается из контекста, улыбается поверх отчаянья какой-то уж очень узнаваемой улыбкой. Идет, идет… долго идет прямо в кадр. Будто стрелку перевели с пути, занятого-перезанятого, на тот, что открыт ей одной. Десятая муза – муза кинематографии – не может долее игнорировать Алену. Встречный немолодой человек пристально смотрит через плюсовые очки в ее освободившиеся от мутной пелены глаза. Говорит: девушка, Вы не могли бы придти на кинопробы? И всё сразу становится на свои места. Видела своими глазами, как с высоты птичьего полета Алена спланировала на свое законное, на единственное место, уготованное штучному человеку, которое никем иным занято быть не может. Видела и успокоилась.

КОГО ВЕСНОЙ НЕ ДОСЧИТАЛИСЬ

Дом этот пуст, и если кто живет в нем,

Пусть возразит иль пусть вовек молчит.

Из Роберта Фроста

Военный аэродром Монино – мечта мальчишек тридцатых годов. Благодаря ему кругом нетронутые леса. Иной раз грозно гудит за облаками. Хозяин нашего битком набитого дома был летчик. На фасаде вырезано 1929, брёвна он заказывал из Сибири. Привезли, не поленились. Лукия Фроловна, вдова другого летчика, сохранила свой дом через дорогу целым, неделенным. За ним солнце садится в рощу с размаху, будто собирается снова подпрыгнуть. Роща еще сквозная, но уж по ночам свищет, а днем робко кукует. На стук в окно выходит баба, вся ушедшая вширь, да при этом еще вросшая в землю, начисто лишенная поясницы, точно леший спины или Анчутка пяток. Замотана платками: один по несуществующей пояснице, второй на голове, третий крест-накрест. Намотано-перенамотано. Вечерний луч бьет в крытый коридор, ведущий от калитки на задах к хлеву. Козушки матушки, вы сыты ли пьяны ли? Бегут, стучат по дощатому настилу, топчут свой же навоз. Опять таинственно звучит небо, да собака лает-разрывается на цепи. Ой, съест ни за что ни про что. Хозяйка наливает мне банку молока. Кругом кошки, плошки. Лукия Фроловна, а где Володька? Это сосед. Где его машина? он всё на нее краску распылял. Такая ржавая, доброго слова не стоит. Выкрасить да выбросить. Перекрашивал, как цыган кобылу. Номера забил – не то сам угнал, не то купил угнанную за гроши. Никуда не ездил, только красть капусту и до старой Купавны в общежитье. Чего ж это я спрашиваю? я его осенью последняя видела. Бежал от станции к дому, в тюремной одежке, с побитой рожей. Крикнул мне на бегу: машина там? – Нету! И пропал. Допытываться без пользы. Всё равно правды не скажут. А легенда разливается ручьями. Вроде бы поехал на поле воровать, поймали. Машину забрали – на нее не было никаких документов. Велосипедов пойманным с поличным вообще никогда не отдают. Посадили за капусту или за машину? – Кто как говорит. Другая версия: поехал в женское общежитье чулочно-носочной фабрики. Там вышла драка. Похоже на Володьку. Его задержали, а с машиной дальше по тому же сценарию. В одном все сходятся: Володьки уж нет в живых. Такая сейчас тюрьма – долго не протянешь. Притихло кругом – одним буяном стало меньше.

Лукия Фроловна пасет коз на поляне. Стоит недвижно, как лесное идолище. А меня обижают реутовские фабричные работницы. Выходят артелью из лесу. Старшая показывает пальцем: что, девки, отберем у этой ягоды? Я взмолилась: побойтесь Бога, у Вас много, у меня на донышке. Тут Лукия Фроловна поворотилась грузно, точно скифская баба. Я пулей к ней. Когда оглянулась – на поляне кроме нас никого. В грибную пору хожу с источенным ломким ножичком. Навстречу провокатор Ванёк, живет возле леса в доме с красной звездой. Воевать не воевал, это называется «и приравненные к ним лица». Был гэбешник нижних чинов. Чем занимался – лучше не думать. Теперь его видели вахтером в министерстве, здоровается подобострастно. Здесь ищет, на ком выместить неутоленное зверство. Столкнулся со мной носом к носу. Кричит: караул! режут! убивают! Сдвинулась с места Лукия Фроловна, ровно тяжелая икона сошла. Ванёк живо назад в кусты. Можно подумать, он мне дела и не шил. Оборона моя Лукия Фроловна.

Реутовски бабы встают с самого ранья. Я когда-то пыталась огородничать. Вырос у меня за забором кабачок. Пусть, думаю, подрастет. На рассвете слышу – бабоньки, кабачок! Только я его и видела. Лукия Фроловна у себя натянула колючую проволоку. Коз подоит, калитку запрет, собаку спустит и в девять ляжет, чтоб чуть свет встать. Что в мае, что в августе. Пока-то еще сгустится тьма и начнется таинственная ночная жизнь. Деревья зашумят без ветра. Разорется барсук, взобравшись на столб и колотя без толку лапами. Единожды коротко вскрикнет птица. Еж начнет топотать и фыркать свинячьим рыльцем. Станет медленно поворачиваться небесный штурвал, задевая звездами о ветви. На поляне будет дежурить сменщица Лукии Фроловны – горбоносая яга, пася старого козла, сверлящего пристальным взглядом сосновые стволы. Антенны с крыш пошлют друг другу еле слышный звенящий сигнал и полетят на шабаш, перекликаясь в вышине. Поднимется с аэродрома Монино тяжелый бомбардировщик и уйдет куда подальше отрабатывать катапультированье команды через верхние люки вместе с креслами.

Разгорится утро, только не выйдет Анна Петровна подметать асфальт. Ее не досчитались прошлой весной. Взамен нее появится правнучка Люда – похожа один к одному. Будет мести-скрести, поглядывать недетским сумрачным взором. Улицу выметет, сора из избы не вынесет. Оседлает нестирающуюся прабабкину метлу – не из роду, а в род. Завьется в ведьминскую школу, где нет ни каникул ни выходных, столько из тьмы веков наворочено всякого ведовства.

In wundershönen Monat May приезжает не очень чтоб уж очень сильная колдунья Ираида Копенкина. Селится по выморочным домам. Ластится к древним бабкам, прибирает к рукам. Жила по нахалке в дальнем отсеке нашего большого дома-ковчега. Теперь втерлась в избу прямо супротив Лукии Фроловны. Со дня на день вернется из Америки небогатый наследник. Пора думать, куда слинять. Но у Лукии Фроловны такая собачка – не подступишься. Майскими короткими ночами Ираида за неименьем печной трубы садится на вытяжку от АГВ. Машет шалью с покойницы. Насылает хворь на крепость мою Лукию Фроловну. Всё долгое лето хожу я тереть слабовыраженную Лунину поясницу пчелиной и змеиной мазью. Осенью оставляю Лунюшку, погружающуюся в спячку, на милость Божию.

Подхватятся дачники столь торопливо, ровно бегут от зимы, тьмы и депрессии. Словно в городе всего этого не будет. Закончатся стройки. Разбегутся врассыпную, попрячутся таджики и узбеки, все мечтающие завести здесь торговлю. Их так много, что и в Москве на них не хватит покупателей. Потянутся вереницей с электрички в темноте работающие люди. Собаки-пустобрехи, не разбирая, будут провожать лаем своего и чужого. Ляжет глухой снег, прикрывши летние недоделки.

Нерушимая стена моя Лунюшка наконец-то вспомнит про телевизор. Не выработав своей системы предпочтений, станет смотреть всё подряд Замельтешат диск-жокеи, покажет себя примелькавшаяся нагота. Значит, так надо. Устанет от мерцанья клипов, выключит эту мороку, погасит свет. Сразу проявится за стеклом сугроб, и вечерняя звезда, и одно освещенное окошко. Кто-то живет в чужом доме, пытается зацепиться в Москве. Видит во сне цветущие абрикосы. Закрывается в электричке от ментов газетой, будто много в ней понимает. Лунюшке приснится прошедшая весна, вишни в цвету и белая пуховая коза с понятливыми человечьими глазами.

Приезжаю на другую весну. Немного разобравшись, спешу с банкой через улицу. Стою перед запертой средь белого дня калиткой, кричу в окна: Лукия Фроловна! А собака по двору шатается и волком воет. Вышли за ворота соседи, молча глядят. Тут до меня дошло: Луня зимы не перезимовала. Повернулась я не солоно хлебавши и пошла восвояси. Собака выла до утра, поутру подрыла забор и утекла в лес сама о себе промышлять. Я же такой завела обычай: весной, идучи со станции, расспрашивать по дороге, все ли живы, чтоб никого с того света не кликать А то этак докличешься и рад не будешь.

ЭТОТ ДЕНЬ СВОБОДЫ

Здесь духоты не чувствуешь. Сохранившиеся боярские палаты, приткнувшаяся к ним церковка – такие же решетчатые оконца – не церковка, а кубик с маковкой – да еще ломтик зубчатой стены – все они родня небесному своду. Открывается какой-то нужный канал, и получается хорошо. Леденёв сидит с краю покатого газона на крышке канализационного люка, рядом незнакомый человек с острой палкой ищет шампиньонов. У них с Леденёвым время немереное, никому не нужное. Сейчас Леденёв вернется в министерство, покажет вахтеру институтский пропуск с пропечатанным чернильным знаком – лампочкой, означающей право входа. Съест за обе щеки в столовой ихнюю дешевую хорошую еду. Снова будет без особой надежды, но и без особого отчаянья ловить Льва Сушняка, бывшего своего коллегу, тогда такого неприметного. Перестроечной волной Льва вынесло наверх, теперь он распоряжается деньгами на околонаучные разработки и рыкает будь здоров. Позавчера Леденёв провел весь день в темном коридоре, а Сушняк попросту сидел не у себя. Кому надо, тот знал. Наутро Леденёв было поймал хвост Сушняка, входившего в свой кабинет, но секретарша встала намертво. Леденёв даже обедом пожертвовал, чтоб припереть неуловимого Льва, и напрасно. В глубоком кабинете с предбанником оказался второй, дальний выход. Сушняк утек, и секретарша запирала кабинет на глазах у неунывающего Леденёва. Сегодня лев рыкающий вроде бы еще до начала рабочего дня «отъехал». Сказали – до трех. Ой, не придет, загорает где-то на пляже. Открывает беспокойные глаза, когда ветер с налету рванет пестрый тент. Видит из-под кабинки чужие пятки в песке. Сейчас, в разгар кампании подписанья договоров основная его работа – уклоняться. После – ах, где ж ты был раньше… всё расхватали. Покуда Сушняк на конспиративном положенье, его неразговорчивые сотрудники – из тех, что сидят по одному, но без секретарши – уткнули глаза в толстые газеты, зарабатывая заслуженный инфаркт. Всякий, отворив дверь, может видеть их служебное рвенье, но стоит лишь войти и обратиться к ним – вылетишь пробкой. Секретарша Сушняка отвечает на телефонные звонки, иной раз в ее блеклую интонацию вдруг ворвется служебный восторг. Это бывает редко – начальству не до Сушняка, оно всецело поглощено приватизацией. Шел я лугом однажды и вдруг увидал, как делили коврижку сова и шакал, и коврижку шакал проглотил целиком, а сове только блюдечко дал с ободком. Обстановка напоминает город, уже оставленный одной из воюющих сторон и еще не занятый другою. Время мародерства. Старая ложь лежит едкой пылью на казенных бумагах – страшно вздохнуть. Новая стоит в воздухе, хоть топор вешай. Леденёв терпеливо дожидается шапошного разбора. Выходит на улицу, в другую эпоху, о смутах и опасностях коей молчат белые палаты, идет по медленно спадающей жаре к Красной площади. За историческим музеем выстроились пустые стулья, перед ними хор с оркестром. Женщина в длинном синем платье поет: «Мне ли, Господи, мне по силам ли трудный подвиг сей, и достоин ли я Твоей любви? Кто мне силу даст, силу крепкую, кто мне мудрость даст, умудрит меня?». Леденёв присаживается вползадницы на стул, хор трогательно выкладывается для одного слушателя. По окончании кантаты Леденёв встает и поначалу пятится раком, точно в церкви. Потом, развернувшись на сто восемьдесят градусов, удаляется откель пришел, мимо трибуны лобного места. Бог даст день, и Бог даст сил.

Завтра с утра на работу. Единственный оставшийся у Леденёва подчиненный Слава Старосельский, массивный и некоммуникабельный, будет смотреть на него волком. Заявится Славина жена, злая и безобразная. Такую плохую жену надо долго искать. Приведет двух хмурых дочерей шести и семи лет, сама же увеется, бросив осуждающий взгляд на виновника своих бед Леденёва. Малявки станут не по-девчоночьи рисовать танки с красной звездой. Наштампуют их до фига, танки пойдут ломить стеною, загонят Леденёва в угол. Он прилепится к распахнутому окну, уставится на крышу актового зала. Посреди ее виднеется одинокий башмак, развернутый сюда носком, будто нарочно поставлен тем, кто хотел сам себе о чем-то напомнить. Слава Старосельский начнет натужно осваивать несовершенный компьютер «Роботрон», еще без мышки, с кнопочным управленьем. В их проходную комнату из дальней вылезет зав. Отделом кадров по прозвищу Хорь Калиныч, родом хохол, лицом же вылитый немец – дитя оккупации, и по возрасту подходит. Проводит плавающим взором Леденёва, поспешно отскочившего от окна, стандартно поприветствует: «Какие люди ходят без охраны!». А Леденёв только того и ждал. Отметившись таким оригинальным образом, отбудет на свое безуспешное сафари – охотиться на льва. Гонялся, гонялся братец лис за братцем кроликом. Нет уж, тут скорей кролик гонялся за лисом – игра в перевертыши. Леденёву самому смешно, как тщетно пытается он сохранить прежний созерцательный образ жизни – уже ясно, не выйдет. Через пятнадцать, двадцать лет вновь наберут научно-исследовательские институты, для своих. Все революции таковы, и бархатные тоже. Привилегии умерли – да здравствуют привилегии.

Еще этой зимой Леденёв и Слава Старосельский с семьей кормились с сушняковского договора. Когда-то Леденёв катался на горных лыжах с разведенной женой Сушняка Галиной Денисовной. То есть Леденёв катался, а Галина Денисовна загорала. Через нее Леденёву достался этот договор, и весь год носил он Сушняку в бумажных пакетах толстые пачки свежеотпечатанных, мерзко пахнущих типографской краской двухсотрублевок. Отдавал при людях – тогда у Сушняка еще не было длинного кабинета с приемной. Говорил бодро: «Бутерброды от Галины Денисовны». Сушняк не глядя совал в карман. Собеседники его не любопытствовали, что вкусны ли бутерброды. На полке рабочего секретера демонстративно лежала облезлая-подкаретная заячья шапка. К лету ситуация изменилась: Сушняк поднялся на следующую ступень по социальной лестнице и не нуждался более в маскараде. Той порой всё чиновничество скопом освоило новый финт. Договора теперь оформлялись на фирмы, нуждающиеся в отмывке денег, и те возвращали заказчику девяносто пять процентов денег. Леденёв же отдавал половину от тех сорока процентов договорной суммы, что оставлял им со Славой на зарплату институт. Так и не довелось Леденёву увидеть интерьер нового сушняковского кабинета. Воображенье рисовало часы с маятником и длинный стол для совещаний. В длинном столе, должно быть, размещались долгие ящики. В бюрократической преемственности усматривалось нечто примиряющее с действительностью.

Надо срочно куда-то девать Славу, ликвидировать лабораторию и переменить участь. На другой день, уже бессовестно жаркий с утра, Леденёв, рискуя растаять, пошел на поклон к Петру Аристарховичу Свербееву, старику умному, принадлежащему к известной сто лет назад семье предпринимателей. Аристарха Викуловича Свербеева возглавить дело не прочили, а готовили в инженеры. Уезжать он не пожелал – нехотя стал советским спецом, за что и поплатился. Сейчас перед Леденёвым сидел его сын, задыхающийся седой астматик с обтянутыми тонкой кожей высокими висками. Договор профессору Свербееву со скрипом, скупо, но оформляли. Он был держателем кадастра нефтяных запасов и, стреляный воробей, умел не раскрывать всех карт разом. Славу Старосельского из симпатии к Леденёву взял, подписав тем самым своему любимцу вольную. Рядом сидящая Оксана Белоконь (нагрузка к договору, протеже какого-то чиновника) состроила недовольную мину. Молодая, красивая, нарядная, ну улыбнись в кои-то веки. Нет, улыбка была не предусмотрена протоколом. Леденёв поспешил известить Славу о положении вещей и помочь ему загодя перетащить пуды распечаток, по делу и не по делу. На старых БЭСМ отлично печатали самиздат.

У Славы была замедленная реакция. Долго шлепал растоптанными сандалиями по узкой комнатушке, вздыхая как корова, приговаривая: такие вот дела. Леденёв перебирал казенные бумаги, большинство в корзину, а какие-то себе под задницу, чтоб не потерять в суматохе. Наконец Слава написал заявленье о переходе, Леденёв сбегал за визой к Аристархычу. Нацарапал свое заявленье об уходе и обе бумажки подсунул под дверь зам. директора Алиеву, тоже где-то купающемуся. Как в других странах – это мы потихоньку узнаем, а у нас было и будет до скончанья веков наверху легче чем внизу. Слава сел пить чай, мешая в стакане кипятильником с оплавленной пластмассовой муфтой. Леденёв распрощался с ним до завтра и пошел обедать в бывшую райкомовскую столовую, куда бывало после двух пускали на объедки. Чье это нынче зданье – Леденёв не разобрался, но пускали точно так же после своих. Остатки сладки. Леденёв съел по-барски борщ и печеночные оладьи. Пошел пешком через Ленинский проспект, мимо пластиночного магазина в парк. Через президиум Академии наук, огибая клумбы. Задами, вдоль их теннисных кортов, в Нескучный сад.

В Нескучном на дорожке стояла мосфильмовская рессорная коляска без лошади, рядом никого не было. Леденёв забрался на подножку, посидел в экипаже. Река сквозь листву слепила глаза бликами. Повилика раскрывала граммофончики, поднявшись на стержне тимофеевой травы. Наигравшись, Леденёв пустился горками-овражками к доисторическим сооруженьям городского пионерского лагеря. Пролетарские дети на десятилетиями подновляемых железных щитах выглядели коренастыми и непримиримыми. Высоко держали локти над барабанами, готовые пхнуть кого угодно. Дощатый павильон поодаль разрывался от трубных гласов – импровизированная репетиция духовых. Наигрались и они. Смолкло кругом, омрачилась лазурь – случайное облачко набежало. Леденёв поднялся на сцену, в ракушку эстрады и с чувством спел «я помню тот Ванинский порт». Угомонился, сел на почерневший пенек. Пришел молодой отец, прекрасный, как юный бог. Долго носился с ребенком, держа его на вытянутых руках аки драгоценный сосуд. Наконец решился уложить и увез. Крокодил выплюнул краденое солнце, оно принялось пересчитывать по новой листья лип сверху донизу. Сбилось, встряхнуло их порывом послушного ветерка и снова пошло листать: тысяча шесть… тысяча семь… До сих пор за всё это надо было платить небольшую, посильную для Леденёва цену, играя на театре абсурда околонаучный фарс. С него, человека изобретательного, хвастающегося крепкой психикой, как с гуся вода. Нынче уж этим не откупишься, запросят побольше. Леденёв втянул живот до самого позвоночника, напряг мышцы и приготовился держать удар. Тут в поле зренья появилась кормящая мать лет двадцати, растрепанная, как растрепанная воробьиха. Всё говорила с младенцем ангельским голосом, низко наклонясь и осеняя чепчик дитяти прядями своих пушистых волос. Жизнь улыбалась Леденёву, пряча до поры вампирские клыки. Он не стал ждать от нее специального приглашенья. Поднял из-за пня набитую книгами сумку и зашагал к Калужской заставе, что слышна была совсем рядом.