Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

С Зыряновым раз пять-шесть случалась одна и та же история. Бывало, в советское время стоит в очереди и хорошо запомнит, кто перед ним. Потом, часа через два сидит с тем же человеком рядом в метро. Или переходит вместе с ним улицу, почти касаясь плечом. А скольких подобных случаев он не заметил! Нелепая мысль, что за ним следят, в голову не приходила. Просто всё непросто, и он обладал свойством склеиваться с людьми на неведомых дорожках повседневной жизни. И других людей склеивал. Когда-то, работая в НИИ, десять лет был уверен, что Ясин и Фрегер одно лицо. Поздоровавшись с утра, например, с Ясиным, с Фрегером упорно не здоровался. Он, наверное, и одинок был в отместку за свой нелепый дар склеиванья с чужими людьми. Но чтоб так склеиться с конкретным, почти знакомым человеком – такого с ним еще не случалось.

Девочка закончила разговор и пришла к нему на помощь. «Александр Иваныч, вы меня не сразу узнали. Это я». (Кто «я»? «Я» бывают разные.) Выручила из затрудненья и ушла в себя. Если бы знакомство состоялось немного позже, после Линдиной смерти, Зырянов решил бы, что видит новое воплощение Линды – такое повышенье она заслужила редкими собачьими добродетелями. На Белорусском вокзале новое Линдино воплощенье кивнуло ему и вышло. Порхал снежок. Все религии одинаково правы и неправы. Сформулируем гипотезу сами. Получится не хуже. Линдина душа (а она у нее была? не придирайтесь, богословы) вселилась (точно рак-отшельник в новую раковину) в самую удачную оболочку, какую когда-либо видела. Получилась вот такая деликатность. (А что, девчонка временно была без души? ну, что-то подобное.)

14

С некоторыми людьми легко, и не знаешь почему. С другими говоришь – будто воз везешь. И не возраст тут решает. Слушали же Зырянова студенты под лестницей. Зависит всецело от энергетики. Если соль не солона, чем сделаешь ее соленою? Не играй под суфлера, не пой под фанеру, не тяни кота за хвост. У Зырянова с собой было. Прихватил порядочно из других миров, отправляясь гостить на землю. Механизм передачи энергетики от человека к человеку не изучен, но сам факт сомненья не вызывает. Выздоравливают же в палате раненые, если заведется один живчик. Зырянов знал вдрызг больных людей, дерзавших лечить кого-то наложеньем рук (за деньги). Что можешь ты отдать, если у тебя на самого себя не хватает? Депрессивные психоаналитики, общенье с которыми явно вредно – это из той же оперы. Цельный и ясный, точь-в-точь вымытое до скрипа стеклышко, Зырянов был мощным энергодонором. Мог много отдать – и много еще оставалось. Видно, потому люди с ним и склеивались.

15

А вот глаза у Зырянова не были цельными и ясными. Сдался, пошел в серьезную глазную поликлинику. Назвали штук пять диагнозов и предупредили: оперировать опасно. Что здесь, что за границей – риск остается. А Зырянову как назло хотелось смотреть, смотреть и смотреть – пока еще видит. И полетел на Тенерифе. Ему в воздухе было весело и занятно, чувство опасности вовсе отсутствовало. Огляделся вокруг: не сидит ли поблизости знакомая темноволосая девочка. Пока нет, но еще появится. Раз он слепнет, провиденье должно послать Миньону, чтоб его водить. Худенькое плечико задержавшегося в подростковом возрасте существа. Старик – это подросток наоборот. До взрослого стандарта оба не дотягивают. Ей двадцать от начала, ему двадцать до конца. А сходство заметно. Так он и летел один – в полном салоне,, и рядом пустое кресло.

16

Ну, были женщины. Но могли быть и получше. Мало он их настрелял, и всё бестолку. Опыта хватило, чтоб отбить охоту охотиться дальше. Вот острова в океане – самое то. На море-окияне, на острове Буяне деются чудеса. Вчера океан был злой как черт, сегодня смиренней голубицы на яйцах. Может, когда и смирен, только не весной. Шибается о скалы, вздымает разноцветные фонтаны, ворочает во такие бульники. Войти в него еще кой-как можно, если не убоишься. А вот выйти целое дело. Надо всё время оглядываться на идущую за тобой волну. Стать к ней боком, расставить ноги – только б не повалила. Волна перекатится через твою голову, обнажит каменистое дно, утащит из-под ног гальку с черным вулканическим песком. Тогда можно сделать еще несколько шагов. А где уж поднимается берег, там нужно подать ноги вперед подобно дельтапланеристу, и пусть волна сама тебя высадит, как на лопате. Трижды его крепко шарахнуло камнем, притерло к выступу скалы – отделался синяками. Это под Новороссийском его волна когда-то затаскала. Раз семь падал лицом вниз, но в конце концов вылез. Сейчас на гребне волны Зырянов поймал – не на берегу нашел – классные часы с двумя циферблатами. Если постоянно путешествовать, можно на одном циферблате сохранять свое домашнее время, на другом ставить местное. Так он и будет делать.

А вот и она идет, склеенная с Зыряновым юная леди – даже не удивился. За ней штук восемь девчонок лет по тринадцати, разного калибра, иные выше ее ростом. «Ну и ну! да разве с ними можно к океану?» – «Ничего, Александр Иваныч, они послушные. У меня теперь такая работа: возить группы детей. Купаю их в аквапарке, у нас абонемент. И дельфины там». – «Ну хотя бы диплом вы защитили?» – «Я его представлю, и на защите появлюсь. Корочку получу потом, между делом». И тут же полезла в воду, прямо в шортах, рассекая волны. Подопечные наблюдали с ужасом, но и с гордостью. По-видимому, стучать родителям не собирались. Выловленные Зыряновым часы – с коротковатым ремешком, с юношеской руки – отсчитывали секунды с момента, когда темная голова исчезала в массивной волне, до того как снова появлялась в поле зренья, облепленная прядями волос.

17

Вернулся в Москву. Жил бок о бок с мужиком, который строил мосты. Мужика звали Артемом. Уходил рано, приходил поздно. Выходных вообще не признавал – теперь многие так. Дома пил лишь растворимый кофе, ел вообще где-то там. Стирали ему тоже где-то там. Но деньги у мужика были, и отдавать себя полностью в чьи-то руки он не хотел. Зырянов его ох как понимал. Вымыть за Артема рекламную кофейную кружку он не считал западло. Уроков у него не было. Англоязычный бум уже миновал, а шевелиться не хотелось. Лежал на диване и грезил. Наконец очнулся и решился на операцию, бо трудно стало читать.

Первый глаз ему довели до кондиции, второй запороли. Сказали, что в его конкретном случае это блестящий результат. Вероятность успеха каждой операции была существенно меньше пятидесяти процентов. При неудаче с первым же глазом операцию на втором отменили бы вообще, да он и сам бы не пошел. Стояла тихая безвыездная осень. Деньги все были истрачены. Артем заплатил за полгода вперед, ему было по барабану – что сейчас, что потом. Зырянов глядел драгоценным глазом на клен под окном Артемовой комнаты и читал вслух названья книг на стеллажах. Нет слепоты – нет и Миньоны. Хотя где она тут, в Кузьминках, могла ему попасться? Должно быть, кунает в теплые моря девочек-переростков из богатых семей. Собаки – да, ничейные собаки попадались. Но брать их домой – хлопот не оберешься. Немного переждет, одноглазый полифем, и пустится в новые странствия.

Ну и хорошо, что не ослеп: водить его решительно некому. Покуда возился с глазами, ни на кого не похожая девочка вышла замуж в Испании. Но до Зырянова эта информация никогда не дойдет. Даже до меня дошла частично. Всё, что знаю, я сказала. Еще вижу: Зырянов сидит слушает со старой немецкой пластинки шубертовские песни Миньоны. Потом еще долго сам себе вычитывает вслух:

Nur wer die Schnsucht kennt,

Weiβ, was ich leide

Allein und abgetrennt

Von aller Freude.

За стеной храпит толковый, надежно приземленный Артем. Живы будем – не помрем.

ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ

Трюх, трюх, рюкзак. Оттягивайте руки, сумки. Надо поспеть за вечер в две тусовки. Придет к шапошному разбору – добрым людям спать пора. Разложит наспех книги где попало: на пианино, на столах, на стульях. Начнет рекламировать срывающимся голосом. (А чтоб вы пропали, Пастернаки и Мандельштамы.) Продаст одну, ну две – и снова в темноту. Домой, если это можно назвать домом. В квартиру к бывшей жене, как раз к скандалу. Закроется в комнате, на которую не имеет никаких юридических прав, по нонешним законам о собственности. В комнатушке, до потолка заваленной книгами. Кончился книжный дефицит – иссякла его фарцовка. И московский демографический перекос ушел в прошлое. Мужчины больше не калымят у черта на рогах. Все тут, свои и чужие. Бери – не хочу. Строительный бум в преддверии экономического чуда.

А ведь Борис привык, чтоб его содержали полные блондинки, пригревшиеся на доходных местах. Администратор гостиницы, типа того. Кормили за то, что он такой исключительный. Хорошие у него стихи или плохие – блондинки понимать не обязаны. (На самом деле хорошие.) И похож он, с волосами и бородой, на кудрявый безотрывный рисунок Пикассо. И знает всё и еще кое-что. Но встать раньше трех часов дня у него не получается, из-за чего ни в каком учреждении он не прижился. (А образованье отличное.) Я не как все! перестаньте меня мучить! Почему вы все такие жестокие, женщины… раньше вы такими не были. (Раньше еда была дешевле.) Я же супертеннисист. (Уже не модно.) Дайте мне по крайней мере денег на участие в турнире. (Пошел на. Ты ни разу не взял призовых. Кто станет на тебя ставить? тебе шестьдесят. Оформи минимальную пенсию – четыре тыщи или даже больше – и сваливай вместе со своим книжным складом. Минималку всем дают, даже без стажа. Самым отстойным. Таким как ты.) Ах, если бы какой-то запасной вариант… с хорошими условиями, конечно.

Инженеришки, бывало, привозили из командировок, откуда-нибудь из Киргизии, дефицитные книги на русском языке, залежавшиеся бестолку в магазине заштатного райцентра. В Москве фарцовщики получали книги из-под прилавка и продавали на улице прямо у дверей. После появилось хитрое понятие «книгообмен». Предприимчивые люди загружали доверху автобус и колесили по России. По грошу, по грошу, купи, сменяй! На самом деле купи, и не по грошу. В магазинах появились полки книгообмена, и с них, безо всякого, конечно, обмена, можно было в десять раз дороже купить Книгу. Потом плотину прорвало. Теперь хоть видит око, да зуб неймет. Купить всё что хочется культурному человеку настолько нереально – не стоит и начинать. А что творилось в букинистических году в девяностом! страшно было смотреть, как люди проедали любовно собранные библиотеки. Висели объявленья об оптовой покупке с выездом на дом. До сего дня горькие пропойцы раскладывают на земле книжки, только уже плохонькие.

Почти не было в моем детстве книг, не было музыки, поля, леса. Много чего не было. Часами я переворачивала листы двух чудом уцелевших запачканных книг: «Портрет в искусстве восемнадцатого века» и «Техника фресковой живописи». То немногое, что стояло на полке, знала наизусть. Пела, что мать пела (потрясавшее душу). Чудовищное несовпаденье генетически заложенного с реальностью, которую всучила жизнь – через это прошли многие. Отсюда острота любви ко всему, чего нас лишили. Лишенцы мы. Лишенцы. И отсюда непреодолимое желанье сделать нечто поддерживающее людей или хотя бы пробуждающее. Ведь не дали мне пропасть жившие раньше. Малой малости хватило. Добавь. Добавь хоть зернышко сама. Ага, добавлю. И канет, растворится сделанное мною в мощном потоке попсы.

Сумел проскочить не разбудив ЕЕ. Весь в мыле. О том, чтобы принять душ, не может быть и речи. Это когда ЕЕ не будет. Далеко за полдень он встанет, ОНА как раз уйдет к себе в магазинчик. Без НЕЕ можно и яичницу поджарить. Придет – он уже смылся. (Трюх, трюх, мой рюкзак.) Только запах горелого масла витает. Недовольно поведет носом. Как он ЕЙ мешает! выписать его к чертям собачьим. Жилье приватизировано до их женитьбы. ЕЕ полное право после развода вышвырнуть незадачливого книгоношу. Куда? за кудыкины горы. Пусть покупает дом в деревне. У него наверняка где-нибудь кубышка зарыта.

Фига два. Родители умерли в Киеве, квартиру завещали сестре. Там у нее дети, внуки. Был раньше прописан в Москве у тетки, с университетских времен. Та отдала квартиру соседям, что ходили за ней, умирающей. А он – всё по женщинам, пока любили. (И пока еда ничего не стоила, заметьте.) Жизнь приучает со школы вскакивать по будильнику, брести по лужам, сидеть до звонка, молчать как рыба об лед. К нему не пристало. (Ко мне тоже не пристал, но меня спасло наглое хулиганство. Вопрос темперамента.) Что у человека аллергия на казенные зданья – могу понять. Хоть лично я люблю их обживать не по назначенью. Но как в бедном его мозгу возникло чванливое чувство исключительности – не возьму в толк. Тут всю жизнь прячешь свою нестандартность – и всю жизнь она тебе гадит.

Даже во сне трюх-трюх. Надо остановиться. Надо что-то придумать. Скоро не будет сил всё это взвалить на спину. А навар такой плевый, что приходится таскать всё больше и больше. Инерция жизни. Влез во что-то, раскрутил. Теперь попробуй сверни раскрученное. Некоторое количество книг у него в чулане тусовочного кафе. Они там однажды уже поплыли, когда наверху в офисе трубы лопнули. Бывшая жена зорко следит, чтоб он не привез этой книжной заначки обратно домой. А кафе перестало пускать его в чулан. Отрезан от своего товара. Уж это мне жалкое мелкое предпринимательство. Когда-то было запретным и дерзким. Потом явным и разнузданным, в период всеобщего пофигизма. Теперь почти никакое. Если учесть Борисову неистребимую меланхолию, получается вовсе грустно. Пропади пропадом вся мировая литература. Случись что-нибудь! случись! Господи, да что может случиться? земля что ли разверзнется? Помоги мне, всесильный бог моего народа. Я не такой как все. Мой народ не такой, как все народы. Стихи у меня не такие, как у всех. (Тут он прав.) Пусть стихи мои не пропадут, когда господь станет испепелять в гневе своем все книги. Нет, нет, не истребляй груды книг, Адонаи. Я должен торговать. Деды мои и прадеды торговали. А я, поэт, – чем могу я торговать, кроме книг? не бюстгальтерами же. Трюх, трюх, мой рюкзак. Оттягивайте руки, сумки.

Детей не родил. Дома не строил. Кто дома не строил – земли не достоин. Предлагает себя каждой женщине, у которой нет мужа и (поэтому) есть деньги. Выбирать не приходится. Это очень горько. Предлагает то, чего фактически уже нет. Это страшно. Тащится в предзимней ранней темноте к троллейбусной остановке. Трюх, трюх. Печатает тяжелые шаги по чуть присыпанному первым снежком тротуару. Ровненько так выпал. На остановке живет бомж, родом из Архангельска, звать Сергеем. Валенки, тулуп, ушанка. Спит на лавочке. Сейчас бодрствует. У него гости: два мужика и баба с сильно побитой рожей. Борису очень хочется поставить тяжелый рюкзак, но некуда. Стоит полупустая бутылка, разложена колбаса, хлеб, честно поделенное на четыре части яблоко. А помнишь, Серега, когда тебя Таня выгнала… Да, бомж иногда исчезает, затем появляется вновь. Милиции по барабану. Паспорт забрали, и тем ограничились. Троллейбуса долго нет. Борис бы от ихней колбасы не отказался. Куда он сейчас идет – там не накормят. Есть места, где и кормят. Но всё ж не любят. Говорят: «Собирайтесь скорей, а то этот букинист придет. Вы хотите с ним встретиться?» Он раскладывает книги, пока люди одеваются, и не дает запереть помещенье. Задерживает всех, однако к метро его подвозят. Интеллигенты мягкосердечны.

Не только интеллигенты. Пока водитель троллейбуса там где-то играет в домино, отчего и ходят троллейбусы всегда по четверо, слабопьющая бомжиная компания отодвигает свою закуску, дает Борису место, наливает ему в чужую стопочку и сует в руку – он едва успел перчатку снять – полновесный колбасный бутерброд. Выпил, съел. На душе полегчало. Эта вот, побитая – она не злая, только никудышная. Ее самоё из дома сноха гонит. Пока троллейбус придет, всё узнаешь. Пришел таки. Борис забыл было рюкзак с книгами, но Света – так зовут побитую – напомнила. Хотела надеть ему на плечи – и не подняла. Что у тебя там, кирпичи? Едет, мурлычет: чижик, пыжик, где ты был? на скамейке водку пил. У мелких хозяйчиков, что якшаются с бывшей Борисовой женой, такие дурные лица – бомж Серега просто красавец в сравненье с ними. Крупный архангельский мужик, потомственный помор. Медведь медведем. А у него, у Бориса? Вечно ждущие денег глаза. Несчастное лицо неудачника. Боже, как плохо в России. И уехать нет сил. И там, за океаном, тоже надо что-то делать. Предпринимать что-то, а пойдет или нет, неизвестно. Верней всего нет. В советское время было много синекур. В его доме, на первом этаже, коллектор передвижных библиотек. Никто туда никогда не приезжал, никто ничего никуда не передвигал. Тоже мне передвижники. Три дамы пили кофий и в очередь бегали по магазинам – ловить, что выбросят на прилавок. Борис свел с ними дружбу и потихоньку воровал стоящие без движенья книги. О, ностальгия. О, благостный застой. Главное – не делай волн. А прокормиться в Москве не бог весть как трудно (было). Славная штука бомжиная колбаса. Славная бомжиная жизнь. Хорошо сейчас быть директором библиотеки. За книгами никто не ходит. Даже каталога нет. Интернет. За деньги скачивают. Иногда платные концерты. Платные выставки (плата с художника), презентации. Но эти дамы директора тоже чьи-то жены. Каких-то чиновников. Боже, как он обносился. У Бориса есть костюм, но Борис его экономит (в гроб его положат в этом костюме). Неплохо быть и директором районного молодежного центра. Тоже чьи-то жены. Молодежи эти центры сто лет не нужны. Бабушки водят внуков на платные музыкальные занятия. Старики ходят на свои поэтические тусовки. Заполняют анкеты без телефона. Формально им всем по семнадцать. Новая русская туфта. Темный месяц ноябрь. Самый трудный в году. Птичка в дальние страны, в теплый край, за синё море улетает до весны. Давно улетела, блин. Когда он, Борис, снова увидит Крым? Кры–ы-ым!!! Все границы открыты. Хошь бы и на Канарские острова. И око не видит, и зуб неймет.

Встал, чтоб выйти из троллейбуса у метро Полежаевская. Рюкзак болтается, легкий и пустой, как брюхо ощенившейся собаки. От волненья не вышел, снова сел, начал шарить. На дне рюкзака только диски. Достал один – с картонной коробочки глянула его собственная унылая физиономия. Запись с единственного концерта в здании международного фонда славянской письменности, где он вечно торчит. Если нет сил уехать, то стать хотя бы русским. В паспорте графы больше нет. Сошел на Беговой, топчется в недоуменье у фонаря под мокрым снегом. Господь услыхал его неразумную просьбу – испепелил книги раньше, чем бедняга успел отказаться от своих слов. Вот и дырочка в рюкзаке – круглая, с обожженными краями, точно от пули. Так и пахнет паленым – воздух влажный. Надо думать, и троллейбус поехал дырявый. Когда-нибудь докатит до Серегиной бомжиной скамьи. Если б вернуть те мгновенья, когда многожды битая Светлана пыталась поднять с нее тяжелый рюкзак! А что теперь у него дома? как его несанкционированный склад? и что думает ОНА о зияющем отверстии в лично ЕЙ принадлежащем потолке? и вообще? Остались ли на свете хоть какие-нибудь книги? Наказан лишь он или все чохом, заодно? Куда податься? В тусовку не имеет смысла, его дисков даром не берут. (А какая у него хорошая декламация!) Книжные магазины сейчас закрыты. Разве что в витринах?

Перешел через Хорошевку, сел на троллейбус в обратную сторону. Вон женщина читает. Кажется, Достоевский. Борис вздохнул с облеченьем. Если сгорели только его книги, это даже к лучшему. Самое время переменить участь . На какую? да на любую. Оно, казалось, ниже нельзя сидеть в дыре. А вот и дырка в обшивке троллейбуса. Неужто Борис так долго медлил под фонарем, в полной прострации, что троллейбус успел обернуться? не по воздуху же он, троллейбус, летел? Хотя… всё может быть, если реальность сдала позиции. Жизнь Бориса стала ирреальной уже давно. Он просто этого не замечал. Бомжиный бутерброд открыл ему глаза. Не думай о хлебе насущном. Бог даст день – и бог даст пищу.

Бомжиная скамья была пуста. Но следы – большие следы снежного человека йеху – явственно вели по новенькому снежку. Приглашали за собой Бориса, у которого не было планов на будущее. Натягиваясь изо всех сил, Борис старался ставить свои ступни сорокового размера точно в Серегины следы, последний раз отпечатавшиеся при входе в подъезд на обрывке коврика. Шлепая о стенки пустым рюкзаком, Борис поднялся на пятый этаж хрущевки. Еще один марш лестницы вверх – решетка перед дверью на чердак, висячий замок на решетке и громкий храп Сереги, поджавшего длинные ноги на прокрустовом ложе из трухлявых подушек от софы советского производства.

А сон бомжиный чуток. Серега вскочил, по-собачьи встряхнулся, с трудом просунул чудовищных размеров клешню сквозь решетку, снял для балды висящий замок. Потеснился с удивительным проворством и собственноручно уложил Бориса к себе под бок. Боясь пошевелиться, Борис обдумывал предстоящую ему бомжиную жизнь. Однажды в девяностых он увидел на станции метро объявленье: в бане по такому-то адресу лица без определенного места жительства могут не предъявляя документов бесплатно вымыться и пройти санитарную обработку. Это насчет вшей. Весьма гуманно. Сентиментальные ностальгические мысли перемежались в голове Бориса с отчаянно смелыми планами будущего юродства и бомжевания. О времена, когда еврей мог получить политическое убежище в Германии или в Канаде, а в его конкретном случае и в США – он в партии не был – с бесплатной медицинской страховкой и много чем еще. О, блаженные времена официального советского антисемитизма! где вы? как вернуть вас? Теперь Борис мог рассчитывать лишь на необъяснимое милосердие новой власти – на незаработанную пенсию, один продуктовый набор в год (его должны признать одиноким пенсионером, это было бы только справедливо). Еще, если подойдет размер – бесплатная куртка и кроссовки. Очень кстати было бы. И вообще бог не фраер. Его новый товарищ, большеногий Серега, и того не получит, не имеючи паспорта. Функционирует ли еще бесплатная анонимная баня? Судя по запаху, исходящему от крупного Серегиного тела, нет. Ничего не светит Сереге, кроме временного благорасположенья пьющих подруг и, соответственно, временного пристанища. Вот с этим у Бориса намного хуже. Все его знакомые женщины – умные от природы стреляные воробьихи, на мякине не проведешь. Всучить им книгу – куда ни шло, а вот себя самого – ни в какую. Новая русская действительность их быстро умудрила. В чем – в чем, а в этом натаскала. Возьмешь человека в лодку – как раз потонешь. Прекрасные были времена, когда недалекие женщины получали неплохие деньги, не столько по должности, сколько по еще большей глупости и еще большей обеспеченности дающих взятки лиц. Будь благословенна эта долго не скудевшая рука. Деревянные советские деньги из нее так трусились, так легко, весело сыпались, что и Борису перепадало. Вполне достаточно перепадало. Борода его кудрявилась, глаза глядели гордо. Маленькое брюшко, тугое словно барабан, сообщало облику Бориса дополнительную важность. Правая рука по-хорошему должна быть толще левой у всякого порядочно теннисиста, чего у Бориса не наблюдалось. Больше трепался, чем тренировался.

Сейчас пустое брюхо лежало подобно пустому рюкзаку. Но рюкзак хотя бы грел спину, а брюхо само зябло под короткой курткой. Поспеши, непостижная уму государственная благотворительность. Я возьму куртку любого цвета, лишь бы подлинней. Даровому коню в зубы не смотрят. Серега заворочался во сне и прикрыл зябкие колени Бориса полой своего необъятного тулупа. Интуитивная доброта неиспорченного цивилизацией человека. Приветствую тебя, новое знанье, явившееся сразу же, чуть только я ступил на стезю отверженных.

Поздний, немощный ноябрьский рассвет не достигал бомжиного укрылища, когда Борис наконец забылся спасительным сном. Серега, напротив, встал, заботливо накрыл Бориса почти новым байковым одеялом, подоткнув края, и отправился вниз за всеми своими нуждами, в том числе опохмелочной. Вообще говоря, удалился до вечера. Во всяком случае, так всегда бывало. А Борис всё спал. Во сне видел ЕЕ в тоге, с распущенными власами, с четырьмя грозными очами, с извивающейся змеей, зажатой в правой руке. Слабый стон срывался с уст Бориса. Старуха с пятого этажа, из ближней квартиры, долго возилась с ключом, наконец открыла дверь. Стала осторожно спускаться за продуктами, ставя ступни бочком на стертые ступени. Оглянулась на бутафорский висячий замок, перекрестила спящего, приняв его сослепу за Серегу. «Не встает, сердешный. Стонет. Видать, простыл. И то сказать – ни кола ни двора. Охохонюшки. Куда только людей несет? Ерема, Ерема, сидел бы ты дома. Всё своя жена когда пожалела бы». Так и причитала, уже на площадке четвертого этажа, оттого не разобрать было.

ОНА проснулась заполдень. ЕЕ звали Викой. Коли ей дано имя, то это уже просто она, такая же, как они все. И нефига ее бояться, раз время претерпело непредсказуемый излом. Первым делом Вика толкнула евойную дверь. То есть свою собственную дверь, собственным своим попустительством оставленную в распоряженье этого слизняка, тухляка, или как там она его еще называла в нескончаемом внутреннем монологе. На удивленье свету дверь открылась. А он, наглец, запирал дверь на самовольно вставленный замок – уходя и приходя. Как мы, женщины, снисходительны и долготерпеливы. Вика не вдруг увидала маленькую горелую дырочку возле замочной скважины, словно тут орудовали автогеном. Такая же дырочка была в замке входной двери. И в стекле нижнего лестничного оконца, отчего слегка подувало по ногам. Еще попахивало преисподней, как в театре, когда действие того требует. Но Вике было ни к чему. Она моментально сфотографировала бойкими глазами (их было всего два, но и того хватило) пустую комнату. Мигом отправила сообщенье в свой шустрый мозг бизнесвуменши. Тотчас схватилась за мобильник. Звонок на любимый номер – лучшей подруге. Лида! Лида, ты не спишь? он съехал. Да, да, с книжками. Я тебе позвоню потом. Сейчас вызову Люсю убрать комнату, и завтра можно сдать. Пока. Тут Вика потянула носом и повела глазами. Взгляд ее упал на ранее не замеченную дыру. Звонить! только непонятно кому. В милицию? караул, ограбили? Представляли же книжки некую ценность. Но этот адский запах… что, если Бориса утащили черти? даже днем поминать их не след. Однако, честно говоря, он вполне заслужил.

Вика была набожна. И позвонила своему духовнику, пастырю известному в определенных кругах, охотно исповедовавшему по телефону, сотовому тоже. Деньги за исполненную требу Виктория всегда переводила со своего счета Билайн на его. Отец Александр? Да, Виктория. Батюшка, я в большом сомненье. Не откажите приехать лично. Благодарю вас. Пересылаю деньги на такси туда и обратно, за беспокойство тоже. (Деловая, блин.)

Будучи весьма грузным, сообразно своему духовному сану, отец Александр тем не менее явился не замешкав. Деньги на такси он тратить не стал, поскольку жил поблизости. Приехал на том же заговоренном, продырявленном нездешней силою троллейбусе. В ходе долгой беседы подозренье Виктории о мистической подоплеке происшествия сменилось твердой уверенностью. В такой ситуации милицию лучше не впутывать. Дело ясное, что дело темное, как говорили в те времена, когда Виктории еще на свете не было. Решено было нынче же окропить углы святой водой. Покуда, испив чаю с кексом и кисловатыми конфетами «Рафаэлло», отец Александр встал. Попросил хозяйку его не провожать и отбыл на том же дырявом троллейбусе. На нем же вскоре приехал с кропилом, получив из рук хозяйки еще денег «за такси» и прочее. Уж коли так пошло, что поврежденный по неосторожной заявке Бориса троллейбус стал действующим лицом в данной истории – так оно и будет идти.

Прожженный троллейбус четвертый раз за день открыл отцу Александру свою переднюю дверь. Той порою Борис проснулся, поскольку належанное Серегою тепло давно улетучилось из-под байкового одеяла. Первой мыслью Бориса было: ОНА! с утра учуяла носом, увидала четырьмя глазами явственные следы пожара и приняла решенье. Какое – легко догадаться. Немедля выписать его, захламившего комнату своей макулатурой и устроившего пожар, чего давно следовало ожидать. Паспорт Бориса ОНА загодя изъяла и припрятала. ОНА слишком долго колебалась. Теперь вот придется делать ремонт. За его счет, конечно. Пусть распечатает свою кубышку. ОНА все кивает на несуществующий долларовый клад. Борис выгреб из кармана полторы тысячи – рублей не долларов, конечно, – и малодушно заплакал.

И тут – о чудо – послышались тяжелые шаги. Серега поднимался к нему с целым набором самодельно изготовленных принадлежностей для туалета своего нового товарища, а также с запасом провизии к весьма поздней трапезе – не то завтраку, не то ужину. Кто сказал ему, медведю, сколь трудно этому слабаку, новичку на трудном пути бомжеванья? Кто вложил в широкую грудь его столь действенное чувство состраданья? не знаю. Так или иначе, Борис исполнил все предписанья своего опекуна и принялся за еду, явив такую прыть, что Серега диву дался. В теннисе Борис несомненно стал бы чемпионом, употреби он подобный натиск. Вообще-то он был человек вялый. Серега же, к чести его будь сказано, не подумал, как трудно станет кормить такого прожорливого птенца. Лишь накрыл Бориса тем же одеялом и удалился, унося всё, что следовало унести. О, бог не фраер. Доподлинно так.

Окропить углы, конечно, полезно. Комнату Вика сдала на другой же день сорокалетнему разведенному хирургу Игорю, работающему в ведомственном госпитале совсем рядом. Деньги за месяц вперед получила в присутствии посредника. Посредники цену никогда не сбивают, поскольку сами получают комиссию в размере первой месячной оплаты. Она, оплата, оказалась первой и последней. Отношения легко перешагнули границу. Начиная со следующего утра Вика кормила Игоря, вообще не смея заикнуться о каких-либо деньгах. Теплое местечко, пятнадцать лет назад занятое Борисом, перешло к Игорю. Только и всего. Впрочем, для Бориса оно давно стало холодным. Холодней Серегиной клетки. Отольются ли кошке мышкины слезки? посмотрим.

Вика заблуждалась, думая, что Борис горит в адском пламени. За сутки Серегиного гостеприимства он успел промерзнуть до костей, и левая нога его ныла сверху донизу. А зима только начиналась. Но за сутки и Серега много чего успел. Успел достичь соглашенья с дворником-таджиком. На нижнем уровне национальная рознь отсутствует. Таджику тоже здесь холодно. Серега популярно объяснил, что сам он архангельский и мороза не боится. А новый его товарищ родом из Киева, там будет потепле. В общем, ключ от подвала, где горячие трубы, он успел получить. Под покровом темноты Борис с Серегой переселились, аккуратно навесив фиктивный замок на клетку, откуда улетели две птички.