Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Я слышала так. Наши два военных ведомства отдали два диаметрально противоположных приказа. Авиационный генералитет раз и навсегда запретил докладывать себе что-либо о летающих тарелках. У нас неопознанных летающих объектов нет. У нас всё под контролем. А морское ведомство тайно распорядилось детально информировать себя обо всех подобных явлениях и подозрениях. Дело в том, что НЛО неотвязно пасли наши суда-авианосцы, если на них находились ракеты с ядерными боеголовками. А если пустышки – тогда не сопровождали. Как утки, что спокойно летают над охотником с незаряженным ружьем. Но едва зарядит – облетают стороной. Чувствуют, блин.

Есть мысль, что верховное существо (существа), связанное (связанные) с нами в трех из многих своих измерений, не хочет (не хотят) допустить окончательной нашей гибели. Многомерный, многоликий, многорукий Бог существует если не полностью в нас, то наиболее существенной своей частию в нас. Ампутация головы ни в коем случае не допускается. Так было написано в дореволюционном фельдшерском справочнике. Вы скажете: Гуслиана, ты несешь сама не знаешь какую чушь. Уж коли дорожит нами, ценит нас (не смею сказать – любит), то зачем мучает? Из такой кровавой истории выбились – и снова в нее впилились. Что, страданье плодотворно для души нашей? но так мы договоримся до инквизиции. Не хочу такого знанья. Буду искать другого. Если оно открывается лишь за гробом – умру запросто. Подумаешь, эка важность.

Я: Гуслиана, остановись. Ты впадаешь в ересь.

ГУСЛИАНА (робко): Я не нарочно. Но это само напрашивается. Даже удивительно, что никто не высказал этого раньше.

Я: Заткнись. Сто раз высказывали. Ты что, всю философию перечитала? то-то.

57. Обыкновенное чудо

нашло меня у Инны. Вошел Георгий – молодой, лет сорока. Высокий, стройный, глаза как две новых сверхъярких звезды. Взор не оторвешь. Первая мысль была: если женат, я умру. Насчет отбить кого-то у меня не работает. Нехорошее это дело, и в голову не приходит, и не знаю как взяться, и шансов у меня никаких. У такого красавца небось и жена ой-ёй-ёй. Хорош, гад. Андрей Георгиевич, а не Врун Юрьевич. А вдруг свободен? мало вероятно. Но подождем умирать. Сверхсущества витают поблизости, аж иной раз волосы шевелятся. Чудо дышит у меня за спиной. Зацепи меня, чудо. Коснись меня.

Он сказал, что, являясь душеприказчиком покойного отца, взялся лично передать мне завещанье, в котором я упомянута. (Как в кино.) Все хлопоты о разводе (его?!? нет, моем…) согласно отцовской воле он также берет на себя. (Из всего сказанного я заключила лишь то, что увижу новоявленное божество мое еще не раз,) После развода мы всё оформим. (Что оформим?!? а, мое вступленье в право собственности, всего-навсего.) И ушел. Смеркается поздно, последние дни весны. В комнате стоит неостывшее сиянье.

58. Happy end

Он появлялся откуда-то из параллельного мира. Давал мне на подпись какие-то бумаги. К середине лета уже называл меня на ты. Смеялся: «Давай сменим тебе имя обратно на Надежду? поиграла – и хватит. Ведь вступают же разведенные люди в брак снова друг с другом. Правда, правда. Какие-то знаменитости.» Сразу же вслед за моим разводом так и сделали. Я переселилась на Сеславинскую. Евгении там не было, и портрета ее зловещего, ни ведьминской ее ауры. О Максиме я вообще не вспомнила. Другой кто покропил бы углы святой водой – мы только посмеялись. Это уже были мы, мы двое. Я рассказывала Андрею всё: как Евгению с того света спихнули, как она под люстрой летала. Андрей слушал, не потешался. Так бывало Георгий серьезно относился к моим приготовлениям бегства на случай, если придут арестовывать. О жене Андрея, существует ли она в природе, я больше не думала. Не стал бы столь совершенный человек подавать ложную надежду некрасивой Надежде, которой уже стукнул тридцать один год.

На работу Андрей же меня и устроил. В хорошее издательство «Литучеба». Договорился сразу, что август у меня будет за свой счет. Никто не мог устоять перед его обаяньем, а там во главе издательства была женщина. И мы поехали на дачу. Не на ту, звенигородскую, где я металась в темноте, ища лазейку наружу. На мою купавенскую. Оказалось, он ее потихоньку от меня привел в порядок. Таджики выдрали худую траву с огорода, посадили розы. Про крышу и забор я уж не говорю. Всё в шоколаде. Пряничный домик Гензеля и Гретель. Там мы и слюбились. Не я придумала – вычитала у Отто Вейнингера: очень красивая особь может интуитивно позволить себе взять некрасивую, как бы понадеявшись на собственные свои гены. Догадываюсь – он мне изменять не станет. Чудо будет держать планку. Так и так ему ровни не найти. Константин Сергеич Станиславский тому пример. Не водилось за ним такого блядства.

Живу в состоянии восторга. Расписались – это так, мелочь. Конечно, Стас был, Инна. И Кирилл, и Алена таджикская жена. Диво в другом: Андрей остался здесь, свернув свои дела в Канаде. Безо всякой просьбы с моей стороны. По моему молчаливому желанью. Всевластье Провиденья. Казнить так казнить, миловать так миловать. А где миловать, там и жаловать.

Было в мыльном сериале «Не родись красивой»: актриса Нелли Уварова так рванулась играть всерьез, что даже партнеров вытянула. Мне на роду было написано сияющее счастье. Его поначалу пытались подменить обманкой, как в «Лебедином озере». Не вышло. Много мелких чудес предваряло, предвещало большое чудо. Поляны Обираловки, похожие на залы дворца. Поле белых кайфовых маков. Перламутровые листочки, рассыпавшиеся и после собранные в теплой луже. Подобно бусам низались мелкие чудеса. По ним, по тайным отметинкам, разбросанным на лесной дороге, пришло спасенье. Именно спасенье, потому что без любви погибель. А может, друзья поднесли мне чудо на блюдечке с голубой каемочкой? Стас, Инна, Кирилл, Алена таджикская жена – мое постоянное поминанье. Так кому кланяться, кого благодарить? стою в растерянности.

ЗЕНИЦА ОКА

1

Бывает всяко. Бывает, в электричке хоть граната рвись – всё равно деваться некуда. Стоят, прижавшись друг к другу, смяв до безобразия свои энергетические оболочки. Прицепивши, если повезет, тяжелые сумки к спинке сиденья. Самое главное – не трепыхаться. Не делать волн. А то подавят тех, кто помельче, как тогда девчонок-фанаток в подземном переходе во время грозы. Но здесь все сидели. Правда, свободных мест не было. Прошла самостоятельная цыганюшка лет пяти. Ласково заглядывала всем в лаза, гладила чей-то пакет с бананами. Проехали Никольское. Тут создался направленный поток людей к головному вагону, как если бы шел контролер. Но нет. Сначала до сознанья дошло слово «газы». Идущие закрывались носовыми платками. Потом почувствовалось в воздухе. Встали уже все. Терпеливо-торопливо, не толкаясь, шли в соседний вагон. На лязгающем стыке говорили сквозь платки: «Не вступите… тут дерьмо». Ленька сердито спросил неведомо кого: «Чей это дизайн?». Легонькая Аленка молча перепрыгнула. В соседнем тамбуре отдышались и откашлялись. Прошел седой импозантный человек с собакой – она мучилась, давилась. Хозяин перемогался, двигал кадыком. Открыли все окна, сели, тихо переговариваясь. Кто-то что-то распылил в тамбуре и выскочил перед самым закрытием дверей. Видели со спины. Ленька вспомнил, что оставил в задымленном вагоне пакет с красками. Но возвращаться было трудно – еще не все прошли – и страшно. Какой там газ? Нервно-паралитический? слезоточивый? Будешь потом пять лет мучиться бронхитом, словно тараканов поморил. Тараканы ушли из Москвы. Не выдержали конкуренции, спасовали перед новыми русскими. Комбат убивает наповал.

Так и сидели – Ленька с Аленкой рядом, притиснутые друг к другу, уже чужие. Красивый старик – для них старик, а так еще молодец – напротив. Собака у него промеж колен. Овчарка с несчастными глазами и в наморднике. Небось военнообязанная. Только навряд ли программа ее подготовки включает работу в противогазе. А вообще-то существуют собачьи противогазы? Вот раньше всех учуять запах газа и подать голос она, наверное, должна была. Может, и подала по-тихому, а хозяин не понял.

Уже чужие. Когда начинали эти граффити на железном заборе в Кучине, еще держались вместе. Ходили рядом, всё время нечаянно толкаясь боками, и говорили смущенными голосами. Но, когда дома у Аленки разглядывали Ленькины эскизы, сзади подошла рослая младшая сестра Катя. Прижавшись к Леньке, долго-долго делала свои замечанья. Потом позвала Леньку в ванную смыть гуашь у него с носа. С того часа Ленька к Аленке переменился. А им еще целый год в одной группе учиться. Начатые граффити по молчаливому уговору решили докончить, чтоб сфотографировать. В самом деле, о чем речь?

2

Человек с овчаркой вошел в метро, представил на собаку какой-то документ. Немецкая овчарка Линда Зырянова со специальной дрессировкой поводыря. Без оглоблей, без красного креста, но с правом проезда – в наморднике. У хозяина, экс-геолога, давно травмированы оба глаза при взрыве рудничного газа. Так что документ на любимую собаку он выправил. Однако за компьютером сидит исправно, вместе с собакой. И ничего.

Дома, в Кузьминках, снял с нее намордник. Она задышала, судорожно разевая пасть. Кошка завозилась – в клетке. Попугай захлопал крыльями в другой и заорал мерзким голосом: «Свободу кошке! Позоррр Александррру Зырррянову!» Александр Зырянов прикрыл клетку с попугаем платком, не желая вступать в перепалку. Почему кошка содержится в клетке – осталось неясным. Видно, уж такая аспидская кошка. Недаром попугай сильно ощипан, и в клетке валяются его перья. А всё ратует за свободу.

Зырянов вытащил на балкон разваливающееся кресло – болты ерзали, кроша засохший поролон. Сел наскоро готовить для студентов экзаменационные билеты. Лет ему на первый взгляд было за шестьдесят, по темпераменту холерик, по жизни анархист. С кафедры его тихо выживали, бессовестно эксплуатируя напоследок, спеша прибрать к рукам всё им сделанное (хорошо .сделанное). Он знал, что за аккуратную тетрадь с полной записью очередного его нового курса прилежная студентка получит автомат по совсем другой дисциплине – от завкафедрой Солодова. А зыряновские предметы сдать – раз плюнуть. Он человек беспечный. Учить любит, экзаменовать ненавидит. На кафедре его прорабатывали за двухбалльную систему оценок. Вот Солодову поди угоди – мастер грузить. Оба пришли в перестройку непростыми путями – Зырянов из геологии в парковый дизайн, Солодов от истории КПСС к истории русской дворянской усадьбы. Этот курс ему тоже готовил Зырянов. Да и вообще две специальности Зырянов сделал с нуля. По одной выпуск уже был, через год будет по второй. Тут его и попрут. Даже не скрывают. И продолжают доить. А кого еще? больше некого.

3

Учить – да, но больше всего он любил на них смотреть. Это тоже стало роскошью. Все они с третьего курса работают и на лекции ходят через пень-колоду. Ленька с Аленкой (теперь, пожалуй, следует говорить – и Ленька, и Аленка) вообще у Зырянова ни разу не появлялись. На младших курсах приготовленные Зыряновым лекции для них озвучивали люди Солодова. На четвертом курсе почти всё читал сам Зырянов – по первому разу (выделилась новая специальность). Ленька отксерил у себя на работе тетради Лиды Самохваловой (по-быстрому, пока не отдала Виктору Петровичу Солодову). Аленка просмотрела ксерокопии по диагонали, чтоб хотя бы суметь потом найти ответ на вопросы билета – своего и Ленькиного. Кооперация еще сработала, по привычке и необходимости. Сели вместе, шурша листами под столом. Перед ними развалился в кресле красивый старик из загазованной электрички. Такой заметный и узнаваемый, что Ленька-Аленка синхронно увидели (еще сохранили способность к синхронным виденьям) промеж его острых колен печальную овчарку в наморднике.

Ну конечно же Зырянов их вспомнил. Ребята из задымленного вагона. А на лекции кто ходить будет? Пушкин? Но на какие-либо репрессивные меры Зырянова не хватает. То и нечего делать вид. Какое удачное сочетанье: тонкий парень и девочка обалденной высокодуховной красоты. (Надо же, не подурнела. Плохо, что вся группа знает. Ленька растворился в новых ощущеньях – с Катей дело уже сделано. Пока Аленка улыбалась своим мыслям, сестренка, спрямив дистанцию, в два счета вышла к финишу. Аленка отстает всё больше и больше, как вышедший из графика поезд. Будь здесь взаправду собака, а не призрак собаки, она бы живо учуяла. А Зырянов что. Разве он разглядит своими рудничнотравмированными глазами. Велели оперировать, теперь это запросто, но он боится превратиться в тролля. Чужие. Только-только отчалили друг от друга – точно материки, и уже океан между ними.)

4

Значит, последний год, до выпуска этой группы. Зырянову было по правде шестьдесят пять, не так уж много. Кандидат геолого-минералогических наук, курам на смех. Сейчас всякий учит тому, чему сам не учился. Это бы еще ничего. Но уж очень явно, очень открыто перешел он на их сторону, на два поколенья вниз. «Вы только нас и понимаете, – сказали ему студенты в качестве сомнительного комплимента, – у нас в заднице шило и у вас шило». Шило так шило. На том сидим. Пусть не учатся, шут с ними. Только б не наркотики. Под лестницей, возле круглого иллюминатора, на покореженных батареях центрального отопленья была ихняя наркотусовка. Зырянова туда допускали, зная, что не донесет. Зырянов, подогреваемый снизу, вычитывал им с гораздо большим жаром, чем на лекциях: «Понимаете, доза не стоит на месте. Она может только расти. У вас будут такие боли – как в застенке. Такая тоска – хоть в петлю лезь». Слушали, чувствуя его бескорыстную любовь – и гнули свое. Ловил за руку распространителя наркотиков, лет двадцати восьми на вид. Спросил у него документы. Тот буркнул: «Бояться надо вам, а не мне», – и показал паспорт. Фамилия была Топунов. В тот же вечер встретил Зырянова на площадке возле его квартиры. Ухмыльнулся и прошел мимо. Да, не повоюешь. За ними сила.

5

Зырянова вышвырнули на год раньше, он неверно рассчитал. Просто отказали в продленье контракта. Курсовые работы четвертого года обученья (надиктованные год назад им, Зыряновым, для шести преподавателей–руководителей) его же, Зырянова, заранее заставили расширить до дипломных, слегка изменив названье. На полгода устроили формальную преддипломную практику под эгидой завкафедрой Солодова. И всё. Выкрутились. Обошлись. Иди гуляй. Не укоряй нас умным видом. Он оказался в невесомости с собакой, кошкой и попугаем. Подайте моей собаке – не повезло ей со мной. Снова Зырянов едет с ней по нижегородской ветке в Купавну. Там питомник, поставляющий собак-поводырей. Линде надо сдать собачий зачет на продленье профудостоверенья. Лесная дорога перегорожена бревнами, доходящими до середины тропы. Экзаменатор ведет псину на коротком поводке, и чуть-чуть не доходя бревна псина должна тявкнуть.

Утром из города еще мало кто едет. На платформе Новогиреево в вагон входит девчонка, что списывала у него под носом, когда он еще не знал о своих злоключеньях (а она о своих уже знала). Идет по внезапно опустевшему вагону, почти не отягощая пола, с безотчетным благородством склонив голову. Заметила его с собакой, сделала стойку. Неожиданно для себя Зырянов сказал старорежимным слогом: «Садитесь, дитя мое». Несмотря на шорты и маечку, будто схваченную двумя пальцами промеж лопаток, она выглядела вопиюще несовременно. Собака тут же положила ей голову на колени, разинула пасть без намордника, обслюнявила загорелые ноги, с мгновенно возникшей преданностью уставилась в лицо – не пришлось объяснять, что не кусается. Остальные люди вовсе исчезли куда-то. Так и ехали – двое в вагоне, не считая собаки. Про давешнего парня Зырянов не спросил, хватило ума. Кой-чему научился у любимой собаки.

Юная леди сказала, что ехала сфотографировать сделанные ими (тут она поперхнулась) на заборе в Кучине граффити, но по дороге израсходовала последние кадры. На что – не упомянула. Зырянов тоже объяснил цель своего путешествия. Не сговариваясь вышли в Кучине. Отыскали ржавый забор. Зырянов попросту сфотографировал своими двумя травмированными глазами предлагаемые художества. Остался в эстетическом плане вполне удовлетворен. Пошли к платформе – той что из Москвы, дождались электрички, поехали в Купавну. Там болели вдвоем за Линду – она сдала экзамен, хоть и не без греха. Подавала голос слишком рано от большого усердия. Обратно ехали – девушка всё молчала, витала в облаках. В Кучине дернулась, точно хотела еще раз взглянуть, но удержалась, усидела на месте. Вышла в Новогирееве, думая в простоте, что осенью увидит обретенного друга. А Зырянов знал, что не увидит. Имени-фамилии неловкой шпаргалочницы он не помнил, и незачем было спрашивать.

6

Свадьба Леньки с Катей назначена на август, ее надо перетерпеть, чтоб пронеслась над Аленкой, ровно поезд над рассыпавшей грибы девочкой. Не явиться, сбежать – стыдно, слишком заметно. Нужно, чтобы в ЗАГСе и в кафе рядом с Аленкой был рослый, красивый молодой человек, это спасет положенье. Таковой в наличии имелся, но идти в ЗАГС даже в качестве пассивного свидетеля ни в какую не соглашался. Неподходящее место ЗАГС для такого подарочного парня. Аленка с горя всплакнула – совершенно искренне, безо всякой корысти, и он умилосердился. Отстояли бюрократическую обедню. Наделенная властью женщина задала вопрос по новому стандарту: «Леонид и Екатерина! добровольно ли, обдуманно ли (на последнем сделала ударенье) ваше намеренье вступить в брак?». Что они могли ответить, кроме как «да»?

Отсидели и в кафе – тут Аленкин кавалер оказался на высоте: танцевал только с ней, и вообще. Спасибо ему. Теперь можно уезжать на все четыре стороны. Кто в свадебное путешествие, Аленка – куда глаза глядят. Глаза глядели на Испанию. Только в одиночку ехать нельзя. И вот уж идут под нещадным испанским солнцем – Аленка, еще две девчонки. Все с рюкзачками, и ни одна испано-сюиза их не подбирает. Если не искать приключений на свою голову, то их и не будет. А в сентябре Аленка смотрела по всему расписанью – фамилию Зырянов будто черт хвостом смел. Уехал в Америку лекции читать?

7

Как же. Держи карман шире. К крупным неурядицам Зырянова добавились многочисленные мелкие. В один прекрасный день он не закрыл как следует обе клетки, поставленные друг от друга по возможности дальше – насколько позволял метраж. Строго говоря, имелась и другая маленькая изолированная комнатка, но там жили книги – никаких попугаев. Так вот: воспользовавшись хозяйской оплошностью, кошка совершила дерзкий побег – и попугая с собой прихватила. Перья же – практически все – оставила за ненадобностью, выложив по полу красивым веером. Домитинговался, попка-дурак? свободу кошке, свободу кошке… Зырянов остался один с Линдою, что, может, было и к лучшему. Легко получив документ на право провоза ее в поезде дальнего следованья, Зырянов тоже стал собираться куда глаза глядят.

Глаза глядели всё хуже. Предательски сливались ступеньки – нога натыкалась на ровный пол там, где его вроде еще и быть не должно. Растрепавшись, тыкалась нитка рядом с игольным ушком. И неясно было, развернуто это ушко к тебе или стоит боком. Ступни ног уходили вдаль, точно у Алисы, откусившей краешек гриба. Ногти там, на периферии, росли загадочно и бесконтрольно, пока не начинали цеплять друг друга. Когда Зырянов наклонялся к витрине с продуктами, за двойным стеклом витрины-очков всё смещалось и, смешавшись, терялось. Нетерпеливые продавцы сердились: долго выбираете. Еще на него припала куриная слепота: в сумерках не видел ну просто ни фига. Многократно усиливались в восприятии городской смог и серая загородная гарь. Сидя за ноутбуком, должен был занавешивать все окна – от солнца изображенье уходило вглубь экрана и там тонуло, а раньше всех стрелка мышки. И всё же страшно было трогать лаза – что лазером, что скальпелем. Мир пока был так прекрасен – а ну как исчезнет? Или станешь видеть всё иначе злым подрезанным глазом. Вспомните Пера Гюнта. Он вырвался, не пошел на такое дело.

Однако ж пришлось. Врач сказала, что у него случай нехороший. Давно следовало наблюдаться. Не то удивительно, что он слепнет сейчас, а то, что до сих пор не слеп. Ну, взрыв произошел сорок лет тому назад, тогда всё это было неоперабельно. Но и компьютеров не было. Компьютер – основной враг. (Нет, нет! я его люблю!) И ничего врач не предложила. А когда Зырянов к ней прицепился как репей, сказала: операцией в данном случае много не отыграешь. И не всякий за нее возьмется. Тут полно осложняющих обстоятельств. Травмированы глаза в равной степени, и оба под ударом, если операция пойдет не так, как хотелось бы. Вопрос завис.

8

А загранпаспорт Зырянов стал оформлять само собой. Уже давно собирался, но по старой советской привычке ожидал всевозможных издевательств. Пошлют по всем учрежденьям, где он прежде работал – он их сменил немало – ставить печати в первом отделе. Но этого не случилось. Заполнил от руки выцветший бланк, который ему достали по доброте душевной из допотопного шкафа с самого дна. И через месяц получил паспорт. Зачем, спрашивается? ну куда поедешь с собакой? в Эстонию? и то не наверняка. Во всяком случае, канитель будет изрядная. Как он соскучился по светлой Балтике. По дюнам, валунам, по стелющимся кустам шиповника.

В темный ноябрьский день производил инвентаризацию прежде ездивших с ним вещичек, очень загодя и без конкретного прицела. Готовь летом сани, а зимой телегу. Так ему было веселей. Прикидывал, сколько денег заработает к лету уроками английского. Когда-то окончил курсы. При нужде у него худо-бедно появлялись и уроки, и деньги. А слабенькая мысль о неудобствах путешествия с собакой в это время где-то там уже сработала. Господи, Линда, что с тобой? Псина лежала на полу и задыхалась. Ветеринар опоздал – издохла за полчаса до его прихода. Сказал: у животных чувствительность к некоторым вещам выше нашей. Доза никотина от одной сигареты для лошади смертельна. Неизвестно, какой там газ распыляли в электричке, но у собаки повреждены легкие. Они скоротечно разрушались, как если бы были отморожены при пятидесяти градусах ниже нуля. Холодные осенние дожди – процесс обострился. Вот так.

9

И в землю закопал, и надпись написал, что: у него была собака, он ее любил. Теперь можно ехать куда угодно. Хоть к черту на рога. Хоть на Сейшелы – почти экватор. Сидит, листает малый географический атлас. Телефон звонит – по ком? Сейчас возьмет трубку и положит. Какой-нибудь социологический опрос. Александр Иваныч, вы не в Америке? – Что я там забыл? – Я ваш телефон на кафедре взяла. Нам раздали темы дипломных работ, у меня практически та же, что была в том году как курсовая. Не пойму, нарочно или нечаянно. Руководитель Солодов, был и остается. Ребята говорят – это всё вы писали, вас надо спрашивать. Вы меня не помните? тогда, в электричке. – Я на кафедре больше не работаю. Обращайтесь к Солодову. – Вы ведь всем помогали, даже не по своим предметам. Из вашей аудитории по мобильному подсказывали в соседнюю, где шел экзамен, а вы диктовали. Что вы молчите, будто у вас любимая собака сдохла. – Сдохла. – Ой. И отключилась. Опять ни имени, ни фамилии.

10

Книги тридцать лет назад были единственным утешеньем. Теперь появилась реальная жизнь с ее приключеньями и соблазнами. Сдать к чертям собачьим комнату и летать, летать. Ставить всё новые штампы в загранпаспорте. Только какую сдать? Большую, звериную – там он и сам спал – или маленькую, библиотечную? А может, на библиотечную навесить замок? перенести на тамошний диван свою постель? Книги, при его-то хорошей памяти, давно переписались в мозг. Прощай, затворническая жизнь, запыленные стеллажи. Сдал маленькую комнату сорокапятилетнему мужику из Самары, специалисту по строительству мостов. Тот сказал, ему узенького диванчика за глаза хватит. А уж какую куму навестить – сообразит. Так он собой распорядился. Его вольная воля. И зыряновская,тоже.

11

В западном фольклоре тоже всегда старшая сестра оставлена ради меньшой.

Колечко старшей подарил,

Биннори, о Биннори,

Но больше младшую любил

У славных мельниц Биннори.

А старшая злодействует:

Недолго младшая плыла,

Биннори, о Биннори,

Недолго старшую звала

У славных мельниц Биннори.

Не то в России. У нас в сходной ситуации из старших сестер получаются актрисы Комиссаржевские. В западной поэзии всегда белокурая дочь – перл.

Коль черный локон под фатой,

Домой скорей лети,

А если локон золотой –

Не торопись в пути.

В канатной лавке раздобудь

Веревку для меня

И поезжай в обратный путь

Не горяча коня.

Но здесь всё наоборот. Из двух сестер старшая действительно была темненькая, но она и красавица, и перл. Произошел сбой программы. Ради того случилось чудо: она похорошела и стала похожа на Мелисанду. Теперь новая проблема: кому такой перл. Никто не заслуживает.

12

Дело было с одной стороны в январе, с другой стороны в Египте. Безлошадный-бессобачный Зырянов жил в отеле. Верней сказать – в парке, длинном и вытянутом, что примыкал торцом к узкому заливчику, потом уходил далеко в пустыню, в ничейную землю. Парк офигенный, а так вообще пейзажа не было. Если смотреть с мола – черная земля свалена как попало. Искусственный берег. То есть пейзаж появлялся ненадолго: в закатный час проступали вроде бы очень близкие горы, ни дать ни взять верблюд о многих горбах. Зырянов приставал к нахальному водителю автокара: это Абиссиния? Тот, отлично говоря по-русски, отвечал: да, да, Абиссиния. Зырянов не унимался, спрашивал про садовников, черных, как сапожное голенище: это нубийцы? Да, да, нубийцы (только отвяжись). А цветы благоухали – на одном и том же дереве розовые в соседстве с белыми, как будто так и надо.

Ночь ложилась душная, на молу никого не встретишь, и дамба к насыпанному острову перекрыта запертыми воротцами. Утром Зырянов уходил подальше от музыки и так называемых аниматоров (затейников) к самой пристани, откуда весело отчаливали белые прогулочные суденышки – еще веселей возвращались. Под каждую пальму сочилась вода из трубки, а то бы ей давно каюк. Пустыня дышала рядом. Где-то там, в соленом закрытом море водились акулы. Но здесь видели только одну, четыре года назад, и то с конца мола. Никого не съела, понюхала и ушла.

Зырянов плавал так долго, что его уже на ногах качало, кода вылез. Набрал мелких ракушек (здесь были и гигантские, но он находил лишь осколки их). Положил набранные на край топчана под тростниковый грибок. А они высунули щупальца (живые!), пошли к краю, там сгруппировались – и вниз (так ежик падает со стола). Опять достали свои конечности и отправились к морю. По берегу гулял на изломанных ногах ибис – пережиток древнего Египта.

Люди ушли на обед. А Зырянов, на полупансионе, пожевал утащенного за завтраком хлеба с сыром и сгрыз яблоко. Чужая девчонка спросила: «Можно я положу возле вас шорты и сплаваю на остров?» – «Конечно, дитя мое», – не подумав ответил Зырянов. Второй раз в жизни употребил такой архаизм. Девочка положила джинсовые шорты там, где только что ползали раки-отшельники (это были именно они), заглянула Зырянову в лицо и сказала изменившимся голосом: «Здравствуйте, Александр Иваныч. Мне очень жаль, что Линда сдохла». – «Мне тоже жаль». – «Я тут рядом в подростковом отеле – вроде вожатой. Подлезла под забор. У вас парк, а у нас просто берег». Шагнула к воде, поплыла. Зырянов сам бы ее не узнал – солнце слепило, а глаза видели всё хуже. Когда проснулся (как заснул – не заметил), шорты уже ушли вместе с хозяйкой. Вместо них на топчане лежала тень от пальмы.

13

Уже Зырянову оставалось там жить дня четыре – вдруг местные все зашевелились. На прогулочных теплоходах вывесили потрепанные государственные флажки. На молу, наоборот, большой блекло-зеленый. Предполагаемые нубийцы, вместо того чтоб стричь газон, уселись на водные велосипеды, среди них две женщины (случай небывалый, в курортной зоне работали только мужчины, а женщины всех оттенков кожи прятались где-то в других местах и на люди не показывались). Уселись, катались, и при этом еще пели во всё горло. Мужчины усердно крутили педали, женщины прохлаждались колой. Зырянов спросил того же бойкого водителя автокара: что за праздник сегодня? Тот предпочел не отвечать.

Ночью запел муэдзин. Пел красиво и долго. Замолк, можно уснуть. Нет – отдохнувши, запел опять. И в следующую ночь всё по новой. Причина была неясна. Зырянов ни с кем не общался и телевизора не включал уже больше недели, с мрачного дня теракта в Домодедово. «А вы включите»,– посоветовали ему соотечественники на остановке автокара. Включил – батюшки светы! революция! Не у нас, у них. Из Каира нельзя вылететь. Все ринулись сюда в Хургаду. (Зырянов считал, что «хургада» значит «пустыня».) Мобильника Зырянов с собой не взял, беспокоиться о нем было некому. Как-то странно его тур был оформлен – без обратного билета. Там получите. «Там» тоже не получил. Гид сказал: сажать в самолет будут по паспорту. Общей эвакуации не объявляли, но люди старались улететь раньше срока. В Хургаде уже били стекла и громили магазины. Зырянов свой срок дожил. На дверях столовой висел список, кто на какой рейс. Главное не опоздать к автобусу.

В аэропорту был тот еще бардак. Сажали не по паспорту, а по туристическому ваучеру. Зырянов его вчера выбросил, потом извлек из мусорной корзины. Спросили: «Вы куда хотите прилететь? в Шереметьево или в Домодедово?» – «Да какая разница!» (Куда полетел его багаж – вот в чем вопрос.) Наши наседали, крыли по трапам, кашей грузился последний эшелон. Наконец сел в большой пузатый боинг. Рядом безымянная девочка в тех же шортах и той же фигурной маечке. Навсегда она пропала под тенью загара, как та цыганюшка, что шла по вагонам в день их знакомства. Сидели нервничали: выпустят рейс или нет. Выпустили, и полетели они в московскую зиму. Беседовали друг с другом не больше, чем с третьим пассажиром, что сидел возле прохода. Насчет встать-пропустить или передать стаканчик соку.

А в Шереметьево сажать не хотели. Уж знали, в какой обстановке загружали. Кто там летит – бог ведает. Только не хватало им у себя теракта. Кружили минут сорок. Зырянов, налетавшись в тайгу, доброжелательно объяснял, не своей студентке, а всем желающим слушать: так кружат, когда хотят сбросить топливо перед аварийной посадкой. Измученные соседи цыкнули на него: заткнись, умник. И были правы. Наконец сели. Аплодировали, чуть только боинг подпрыгнул, коснувшись земли, теперь так принято. Если хочешь вдобавок перекреститься – пожалуйста, никто не удивится. Пошли по длинному рукаву в зданье. Подслеповатый Зырянов переодевшуюся девочку в толпе давно потерял, да и не искал. Получить багаж и рвать когти. Долго не узнавал чемодана, хоть и привязал к ручке пестрый шерстяной поясок от кофты покойной матери. Нашел, забрал. Поплутал по залам, вышел к электричке. В первом же вагоне плюхнулся в кресло. Напротив, через проход, лицом к нему сидела та же девочка. Узнал не сразу – лишь когда она заговорила по мобильному. Нехорошо получилось. Не будь он таким слепым, прошел бы мимо.