Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Таджика звали Фарух. Сейчас каждый третий таджик Фарух. Фарух взял с Сереги честное слово, что тусовок в подвале не будет. Отпраздновали новоселье втроем. Фарух притащил из мусорного контейнера настоящий столик и сам подпилил ему ножки, не доверив Сереге казенной пилы. Угощенье было роскошным: водка, колбаса, батон и два соленых огурца (их подели ли по-братски). Фаруху, казалось, льстил реализовавшийся перевертыш: в данный момент он занимал более высокое социальное положенье, чем нежели два его русских (или русскоязычных) товарища, и вполне искренне стремился им помочь. Обещал сезонную работу на подхвате: грести снег, обрезать тополя, собирать опавшие листья в черные полиэтиленовые мешки. Хватит надеяться на женщин. Серега сдержанно благодарил, а у Бориса в тепле глаза слипались. Уложили его на тех же Серегиных замызганных подушках от софы, спиной к горячей трубе. Допивали без него (Фарух был вполне современным мусульманином). Себе Серега постелил кем-то выброшенные старые пальто. Их Фарух хранил высушенными в подвале на случай, если приедут «племянники». Так он называл всех соплеменников, поэтому племянников могло быть много больше, чем вместит казенная каморка дворника (тоже в подвале, но в другом, оборудованном для проживанья). Борису снился длинный мыс, выдающийся в море и поросший травой, на который он по ошибке забрел, а теперь предстояло из последних сил возвращаться назад.

Виктория проводила в госпиталь своего постояльца, или партнера, или как его следует называть на второй же день постоя. В общем, Игоря. Немного пришла в себя (для этого ей потребовалось минут пятнадцать) и сказала вслух: надо решать. Речь шла о Борисе. Достала его паспорт, набрала любимый номер – подруга в такой час уже бодрствовала. Привычки друг друга дамы знали досконально. «Лида… ты себе не представляешь… его зовут Игорь. Он такой, такой… но ладно, об этом после. Надо решать с Борисом. Паспорт? вот он, передо мной. Возьму в паспортный стол два паспорта, свидетельство о разводе, свое свидетельство о собственности на квартиру. Скажу – он живет у другой женщины, а паспорт я припрятала, чтобы его выписать. Черти? ну не говорить же паспортистке про чертей. Отец Александр жилище освятил. Что еще я могу сделать? ничего. Лида, ты преувеличиваешь». И, оставшись недовольной, что нередко бывало между подругами, Виктория прекратила разговор. Честно говоря, лишь книжный склад мешал ей раньше выписать Бориса, поскольку всё равно непонятно было, как реально выдворить его. Один костюм по прозванью «тот, другой» – уже в ее шкафу, да летние сандалии. Хотя, с другой стороны, в аду всё это не понадобится. И Вика, решив одним махом теологические и административные вопросы, позвонила в паспортный стол. Прием с двух. Распростись с пропиской, Борис.

До двух Борис проспал. В два пришел Серега. Принес еду, доставленную пьющей Светой из невесткиного холодильника на троллейбусную остановку. Покормил Бориса. Тот так расчувствовался, что отдал Сереге свои полторы тыщи, над которыми еще вчера плакал. Серега припрятал их за трубу: черный день пока не наступил, равно как и конец света. Жизнь научила Серегу осторожности. Научит и Бориса. Да, хорошо бы иметь хотя бы один паспорт на двоих. Фарух будет оформлять на сдельную работу одного Бориса, ворочать станет Серега. А то ведь теперь выпускают холодильники с ключом. Что, если Светина сноха… В общем, часу в седьмом Борис, стуча зубами от страха, стоял под дверью Викиной квартиры. Наконец попал ключом в замочную скважину. Вошел озираясь. Квартира была пуста, никаких следов пожара он не заметил. И никаких следов своих книг тоже. А вот следы присутствия другого мужчины – это было. В шкафу висели чужие мужские шмотки, а его, Борисова, почти нового костюма не было.

Нашел и костюм – Вика не успела снести его на помойку. И сандалии, и даже паспорт. Борис схватил его, уже со штампом о выписке, о выбытии неведомо куда. Ладно, всесильный Фарух объяснит кому надо, что приютил в казенной каморке (про пустой подвал с трубами ни-ни) мужика, выгнанного злою русской женщиной. Объяснит, как таджик таджику. В представлении Бориса все в ЖЭКе были таджики, сверху донизу. Борис засунул свое имущество в Викин полиэтиленовый пакет и поскорей смылся. Когда Вика обнаружила новые пропажи, ей пришлось переменить свою теорию о местопребывании Бориса. В самом деле, нафига чертям паспорт. Но менять замок она не стала, чтоб не полошить Игоря. Верней всего, Борис больше придти не осмелится.

Действительно не пришел. Незачем было. Трудовую книжку он легкомысленно оставил на последней своей работе в литературном музее, Трубниковский переулок, ныне задворки нового Арбата. Как оказалось, к счастью. Теперь пошел в почти новом костюме, отглаженном у Фаруха, и получил! отыскали таки! Это было первое чудо. Второе не заставило себя ждать. Фарух показал документы Бориса пятидесятилетней одинокой русской женщине, технику-смотрителю. Та посмотрела на печальную фотографию в паспорте, с удивленьем прочла, где только он не работал, и не отфутболила Фаруха с документами шестидесятилетнего интеллигентного еврея. Сказала неприветливо: «Ты у себя что ль его пропишешь? дураков нет». Но дураки были. Фарух, у которого на родине осталась жена с тремя выросшими сыновьями, так же хмуро выразил согласие прописать Бориса у себя. «Ты что ж, и снег грести за него станешь?» – спросила женщина еще жестче. «Мои проблемы», – возразил Фарух мрачно. И женщина оформила Бориса дворником, дав ему участок. Пусть не говорят, что у меня одни таджики работают. Третье чудо. Сотворилось и четвертое. Прописавши, Фарух поселил Бориса у себя. Серегин подвал Сереге же и остался. Но теперь Серега столовался, шился, мылся – всё у Фаруха. Так они и толкались боками в подвальной Фаруховой каморке: таджик, русский и еврей. Не подвал, а фонтан дружбы народов. Бывал и фонтан: прорывало старые трубы. Но больше у Сереги, его-то и затапливало. Ладно, Борисовых книг там не было и вообще не было на свете. А свои диванные подушки и чужие старые пальтишки предусмотрительный Серега держал на столике. Хоть и с подпиленными ножками, но он срабатывал. В подвал приходили рабочие из аварийки. Если это были достаточно пьющие русские мужики, Серега сам находил с ними общий язык. Ежели таджики – кивал на Фаруха, и тот прикрывал.

А Борис? Борис теперь не в три часа дня просыпался. Вставал вместе с Фарухом и сам себе говорил: граф, пахать подано. Скреб кое-как лед своей теннисной рукой. Вспоминал блаженные времена застоя, когда дворниками числились художники-авангардисты и ничего не делали. Теперь так не пойдет: подпирает таджикская конкуренция. Наконец выходил Серега и за два часа ему, как крошечке Хаврошечке, выполнял дневной урок, отнюдь не малый. Теперь зазря никто никому не платит. В сумерках шли к Фаруху обедать. Готовил Фарух – преотлично. А где-то там наверху шли побоища и демонстрации. Без Бориса проходили теннисные турниры. Без него собирались поэтические тусовки. Подборка его стихов, раз в жизни напечатанная в «Новом мире», до се удивляла случайного читателя, забредшего к полке со старыми журналами. Кассеты с записью его единственного концерта в центре славянской письменности Вика отнесла на помойку сразу же, раньше Борисова тайного (но ставшего явным) визита.

Одна кассета завалилась за ящик письменного стола и уцелела при уборке. Игорь нашел ее месяца через три, когда расстановка сил в квартире полностью определилась. Он тут же воспроизвел видеозапись и строго спросил Вику: кто это? Вика, столь находчивая, когда дело касалось ее торговли, тут дала маху. Приняла виноватый вид, замялась, не вдруг нашлась ответить. Игорю показалось – такая фотомордия раньше мелькала среди фоток в Викином компьютере. Правильно показалось. Упущенье… надо было стереть. Теперь Вика принуждена была отчитаться в недавнем прошлом. Дело не в том, что был, конечно же был кто-то. Дело в том, что исчез при невыясненных обстоятельствах. Прямо скажем, при несколько необычных – в том и состояла причина Викиного замешательства. Игорь же был хирургом не в каком-то ином ведомственном госпитале, а конкретно в госпитале МВД. Не удивительно, что ему всюду мерещился криминал. Тем более что казенный спирт был под замком именно у него, он-то его в тягучие ночные дежурства и попивал. Кассету Игорь сунул в карман. После безо всякого перехода задал вроде бы не относящийся к делу вопрос: что за дыра у нас в обоих замках? И попал в точку – Вика смутилась окончательно. Игорь не стал слушать ее сбивчивых объяснений. Ушел в свою! комнату, закрылся на слегка поврежденный замок, взял телефонную книгу и стал звонить в центр славянской письменности. Получилось. Ему дали сотовый телефон Бориса.

Пустое дело. Борис зарядного устройства у Вики в страшной спешке не нашел. И вообще не включал ни разу мобильника с той самой ночевки в клетке. Стоял февраль. Мело, мело по всей земле, во все пределы. Когда Борис ложился на кровать с железной сеткой, что уступил ему Фарух, и закрывал глаза – перед ними высились одни сугробы. Фарух с Серегой смотрели допотопный ламповый черно-белый телевизор. Там мелькали голые девушки. Их особенно любил Фарух: ему казалось, что он уже в мусульманском раю и видит гурий. Скромный Серега помалкивал. Фарух, взглянув на усталого Бориса, выключал звук, и тихий ангел пролетал под низким потолком – по диагонали, чтобы путь получился подлинней. А утром оказывалось, что деревья поломались под тяжестью выпавшего за ночь снега. У Бориса ныла спина и тянуло ноги. Адонаи, всесильный бог моего народа! не дай мне сломаться под тяжестью жизни подобно этим деревьям. Одинокая женщина, техник-смотритель, думала, что за Бориса работает двужильный Фарух и дивилась прочности их симбиоза. Серега умудрился до сих пор не попасться ей на глаза. Его хранил Николай-угодник, усердный ко всем поморам. И сам Серега в работе нащупал прирожденное усердие помора – метель помогла. Гребет и гребет, точно экскаватор. В просвет между пятиэтажками видно улицу. Едут одна за одной снегоуборочные машины. А вот тащится закрытый автомобиль побольше реанимационного. На дверце православный крест. Острым зреньем Серега различает надпись: помощь бездомным. Очень похоже на собачий ящик. Серега на всякий случай отступает поглубже во двор. Борис, жив еще? (Борис не отвечает.) Ступай домой, я сам закончу. Борис плетется «домой», сейчас это значит – к Фаруху. Благо ключ есть. Про томных блондинок брежневских времен Борис не вспоминает. Посмотрели бы они, постаревшие цирцеи, что сталось с их кудрявым поэтом. Вьюга опять за свое. Нарушает порядок, с трудом наведенный Борисом. Север-убийца, уймешься ли ты наконец?

Умаявшись, Борис спит. Фарух пробует позвонить домой, но деньги на счету кончились. Включает в сеть со своим зарядным устройством Борисов мобильник. Подошло. Ого, сколько у Бориса тут денег (Игорь ему кинул). И сразу выскочила эсэмэска от Билайн с Игоревым номером: этот абонент звонил пятнадцать раз. Альтруист Фарух сохранил номер, звонит: «Вы Борису кто?» – «Кто, кто… он жив?» – «Жив, живет у меня в подвале». – «А Вика ему кто?» – «Кто, кто… – передразнивает Фарух. – Вика сука». И вырубил связь. За окном подвала светит неясный фонарь. Злые духи севера летят белыми стаями. Дома зацвел миндаль. Соседи носят друг другу плов, закрыв миски полотенцами. А женщины… Фарух вздыхает. Откладывает в сторону Борисов мобильник. Мысленно он уже позвонил домой. Укладываясь на полу, размышляет о скверных последствиях женской эмансипации. Игорь тоже думает: «А ведь чурка прав. Сука – она и есть сука». И зачем на свете столько правд? Если бог велел делиться, то почему Вика должна делиться именно с Борисом? или с ними обоими, как готов считать сам Игорь?

Борису снится, что не где-нибудь, а в Германии у него есть трое братьев по отцу. Двоих он видит ясно: один черен точно мурин, другой костист и обтянут кожей, ровно дикий гусь. Третий непонятен. Покойный отец Бориса, осторожный начальник планового отдела в мукомольном! научно-исследовательском институте, не грешил ни сном ни духом. Тем более в Германии, куда нога его не ступала. А утром над ухом у Бориса запищало. Пришла эсэмэска: «Согласен Вика сука ищу Бориса Игорь». Искомый Борис вычислил Игоря, звонит. В кабинете по соседству с операционной раздался записанный Игорем вопль роженицы. Дремавшая медсестра вздрогнула, но успокоилась, услыхав: «Алло, дежурный хирург слушает». На том конце голос полупридушенной мышки: «Это Борис». – «Скажи, блин, адрес. Сейчас подъеду».

Ползет в пробках, чертыхается, дергает сцепленье. Плохая у Игоря машина. Надо бы хуже, да некуда. Он работает в ментовском госпитале за служебную квартиру, которую ему, приехавшему «из» Украины, дали три года назад. Теперь там живет его бывшая супруга, сварливая хохлушка, с его же пятилетним сыном. Зловредная жена соображать должна: ведь может так случиться, что не на кого злиться. А жёны ментов не считают нужным доплачивать ему, хирургу, спасающему жизнь их мужей. Их мужья сами спасают общество от бандитов, рискуя жизнью. По понятиям Игоря вполне справедливо, чтоб его, Игоря, кормила накрашенная пройдоха Вика. Так ей и надо. Ну, а поэт? кому он сейчас нахрен нужен? При советской власти – да, они хоть воспевали. Дело нелегкое: воспевать-то было нечего. А теперь? издают за свой счет никому не нужные книжки. Всучивают их в подарок таким же дуракам, те выбрасывают навязанные с дарственной надписью книги на помойку. Срам да и только. Всё это в слезах рассказала Игорю Вика, когда он ее хорошенько потряс. Краска капала с ее ресниц. Было очевидно – бабенка говорит правду. Но мужская солидарность копошилась в сердце Игоря. Может быть, когда мы выйдем из состояния лихорадочного зарабатыванья денег… Хотя вряд ли – Америка вообще не вышла. Может, сработает инерция уваженья к великой русской литературе? но причем тут этот неудалый еврей? Честно говоря, Борисовы стихи, те, что на диске, Игорю не понравились. И на посмертную славу надежда плоха. Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, блин. А в 2029 году на нас налетит метеорит. Вот тебе и великая русская культура. И вообще теперь без раскрутки ничего не делается. А раскрутка стоит денег. Так на кой Игорю сдался этот курчавый графоман? лишняя головная боль. Жив Борис – и слава богу. Остается еще загадка поврежденных замков. Но это не его, Игорева, печаль. Тоже нашелся Шерлок Холмс. Нет никаких оснований взваливать себе на плечи слабака-стихоплета. Пишут, блин. Издаются, их мать. Голодают. Ради чего? Ей-богу, кабы не пробка, повернул бы назад. Тут промежду двух домов Игорь увидел гребущего снег человека с кудрявой почти седой бородой и мировой скорбью в глазах. Он. Приехали.

Борис не ждал от свиданья ничего хорошего. Сейчас Викин дружок начнет взыскивать с него, Бориса, деньги, которые он, Борис, должен Вике. Таковой долг имелся, и довольно давно. Еще и прибьет. Что он сам, Борис, может кого-нибудь прибить, ему не приходило в голову. Он был идеальный Пьеро. Человек, получающий оплеухи – по меланхолическому своему темпераменту. Незнакомец остановил машину при въезде в их двор. Бибикнул ему, Борису. Вышел, хлопнул дверцей. И тут перед Борисом ясно встали три его брата из Германии, то есть из сна. Вот этот и был третьим. Он ткнул в снег лопату и обнял Игоря с таким жаром, что тот растерялся, но всё ж кивнул на лопату: дескать, не забудь. И они пошли в обнимку к чернявому брату Фаруху.

Фарух вкалывал на своем участке, возле музыкальной школы. Борис ткнул в куртку Игорю и сказал: «Мой племянник». Это означало: мы с ним одной крови, он и я. Натяжка: Игорь был стопроцентно русским, насколько это возможно после трехсотлетнего татаро-монгольского ига. Борис же был стопроцентным евреем, насколько возможно после многолетних крестовых походов. Но для Фаруха такого объясненья было достаточно. Лопату на пле-чо! и в подвал. Серегу прихватили по дороге.

У Игоря с собой было. Как-никак после трехмесячного столованья у ругаемой всеми словами Вики он был просто богач. К тому же с утра прихватил у нее из холодильника пару паштетов да два лаваша из хлебницы. Сели. Завируха-метель опять поднялась за низким окошком. А здесь – теплые трубы на всю пятиэтажку и неподпиленный стол. И одна сетчатая кровать, на которой уместились трое мужиков, а Фарух на корточках. Сколько ему ни говорили – де на корточках неудобно – он только пожимал плечьми. У них это национальная поза. Сидишь на собственных пятках, отдыхаешь. Фарух слушал как дитя, раскрывши рот, про стрельбу по ночам, про раненых ментов – и даже забывал есть паштет. Снегом завалило уже половину подвального окна. Завтра придется поднять решетку, доставать снег. Нет усталости , нет забот впереди. Есть только бесконечное счастье теплого укрылища и присутствия драгоценных товарищей. Игорь никогда не был бездомным, но сейчас проникся. Подвал казался ему настоящим раем, к Вике совсем не хотелось. На кой она сдалась. Сын Игоря, трое сыновей Фаруха – всё было далёко. Что за полчаса езды на машине, что за три часа полета. А снег завалил уже три четверти окна. Не выдавил бы стекла. Ну, тут уж надо положиться на единого сущего бога. Фарух помолился по-своему, и стали укладываться: на кровать, под кроватью и возле кровати. Вика позвонила, Игорь ответил: дежурство, блин. Борис мяукнул в трубку. Вика подумала: Игорь с дежурным санитаром напились медицинского спирту. Погасили свет. Борис читал: «В глубокой теснине Дарьяла». Телевизор бездействовал. Если бывают часы счастья, то вот это был такой час.

Чудеса: всем приснился один и тот же сон. Будто снег пошел в обратную сторону, с земли на небо. Сам убрался, и грести его не пришлось. Было очень красиво, когда к небу поднялась вьюжная стена. Небо глотало и глотало летящий к нему снег, образуя пузатые тучи да поскорей прогоняя их прочь. Вот так бы и все заботы.

Игорь собирался в госпиталь. Там и побреюсь – голову тоже. Там и помоюсь. Там мне и белье даст санитарка, которой я сына спас. Всё даст, включая носки. У ней целый склад моего белья. На кой мне эта Вика. До чего ж отвратительны нам женщины, если сходишься с ними из невинной корысти. Заеду заберу вещи – и привет. Фаруха он видел, садясь в машину, но даже не подумал спросить позволенья привезти свое барахло. Снег всё падал – с неба на землю, а не наоборот. Борис передвигал его большой железной лопатой и писал в голове стихи – о бесконечной беспочвенной нежности и своенравной насущной свободе. Редчайший случай – стихи у него в теперешней трудной жизни не писались. Небо сомкнулось с землей в единое месиво. На Борисе образовалась вторая куртка – из снега. Фарух защитил стекло подвального окна выпиленной по размеру фанеркой – и успокоился.

Игорь заехал днем к Вике – ее не было. Забрал вещи, даже не оставив записки. Закинул их к Фаруху (безо всяких объяснений) и пошел искать техника-смотрителя. Нашел. Вгляделся в суровое лицо, улыбнулся. Похожа на госпитальных санитарок. Улыбка вышла искренней и была принята – Игорю повезло. Еще ни слова не сказав, вынул из дипломата бутылку. Реакции отторжения не последовало. Даже не заперев кабинета, женщина достала из шкафа стаканы и стала слушать, чуть пригубив из своего. Про ночные дежурства, про раненых ментов, про служебную квартиру, про крикливую жену. Про Вику и ее магазинчик, где торгуют круглосуточно неведомо чем. Про Бориса, Фаруха и Серегу. Тут Анна Степановна (так ее звали) спросила: «А Серега – это кто?». Игорь раскололся. Рассказал и про архангельского бомжа, и про клетку с висячим для понта замком, и про подвал с теплыми трубами – они еще всё время лопались. «Надо же, – удивилась Степановна, – обвели меня вокруг пальца. А я ведь, когда потоп был, ходила в подвал сорок девятого дома. Там еще столик стоял подпиленный со всяким тряпьем. Фарух сказал – трубы укрывать. Ни фига себе. Так что вы хотите?» – «Нам бы еще комнатушку рядом с Фарухом… там электрики. А электриков к сантехникам в тридцать четвертый». – «Расписал как размазал. Ладно, переселю таджиков-электриков к таджикам-сантехникам. Набьют еще полок, доски я дам. Скажи Фаруху – я распорядилась». Игорь положил на стол большую коробку конфет и расцеловал в обе щёки техника-санитарку, типовой образчик одинокой пятидесятилетней русской женщины.

Как обживали – мыли, драили, меблировали! Еще три ржавых сетчатых кровати со свалки. Матрасы, списанные из госпиталя. Не очень ветхое постельное белье из того же источника. (Сын санитарки уже сам ездил в Москву из своего Красновидова. Счастливая мать была посвящена во все мелочи Игорева переселенья.) Столы и стулья из конторы домоуправленья – там делали ремонт и всё поменяли. Второй старенький телевизор – подарок Светы. Сноха выбросила – свекровь подобрала. Света была допущена в расширенные апартаменты как друг дома. Ей приглянулся Игорь (губа не дура), и она старалась, хозяйничала. Игорь же не видел между Викой и Светой принципиальной разницы. Бабы они и есть бабы. В подвальные окна текла талая вода – март. Тут появилась в уютно свитом гнезде строгая Степановна. Света немедленно отступила в тень – уступила ей Игоря. Слишком роскошен Игорь для пьянчужки с троллейбусной остановки. Сиди смирно, вяжи шарф Сереге и не выступай. Серега принимал все перемены своей участи с философским спокойствием. Стоицизм был заложен у него в генах. Борис с Фарухом довольствовались возвышенной дружбой. Борис читал своему названному брату наизусть длинные поэмы. Фарух часами сидел неподвижно с выраженьем восторга на лице.

Да, еще. Игорь лично просил Степановну заняться легализацией Сереги. Послушалась, пошла к участковому. Обещала поселить в подвал (уже поселила). Сулилась дать ему дворницкую работу (которую он давно уже рьяно исполнял). Вызволила Серегин паспорт, сделала ему регистрацию. О вы, одинокие женщины предпенсионного возраста! вы, рабочие лошадки, на которых всё держится! имя вам доблесть.

Следующим был Борис. Степановна пошла с ним в райсобес. Оставив его сидеть в коридоре, говорила с глазу на глаз с теткой, оформляющей пенсии. Примерно так: ведь и еврей не собака, и ему хлеб есть надо. Поэты люди чокнутые, но снег он всю зиму убирал как путный. В общем, райсобесовская краля повздыхала над трудовой книжкой Бориса и минималку ему назначила. Шли назад. Сосульки с грохотом валились с крыш. Необычно яркое солнце вместе с только что выпавшим снегом слепило и утомляло, как, бывало, в горах. Серьезная Степановна велела Борису расчистить дорожку к остановке и удалилась исполнять повседневные свои обязанности.

Борис колол лед, когда мимо проехал троллейбус с прожженной дырой. На переднем сиденье у окна единолично разместился в коротком пальтишке поверх рясы отец Александр. Узнал Бориса, коего видел и раньше. Перекрестился: господи, твоя воля! Борис же, сосредоточась – как бы не тюкнуть себя ломом по ноге – ни на знакомый троллейбус, ни на мало знакомого батюшку не посмотрел.

Когда на следующий день в подвале появилась Вика, среди присутствующих воцарилось неловкое молчанье. Проигнорировав остальных, в том числе Бориса, Вика бросилась к Игорю. Тот демонстративно положил руку на классически пролетарское плечо Степановны. Вика разразилась рыданьями. «Такой гнусный подвал… такая безобразная женщина… сплошная антисанитария». Что антисанитарно – подвал или женщина? Еще о Свете можно было так выразиться, но о Степановне… Фарух не выдержал. Встал, повел плечьми – в них была косая сажень, не меньше. Убрав руки за спину, стал своим железным торсом выдвигать Вику из комнаты. Вика, не поняв маневра, обняла его со всей силой страсти. Обвитый прекраснейшею змеею счастливейший Лаокоон сделал два-три широких шага, вынес даму в коридор, оторвал от себя. Затем быстро вскочил в дверь и закрылся на замок. Какие вопли были за стеной, какой, блин, спектакль! Полное торжество бомжиной идеи над буржуазной размеренностью. Когда крики стихли, шаги удалились, Борис ни к селу и ни к городу задал вопрос: «Серега, а кем ты был в прежней жизни?». Речь шла не о переселенье душ, а лишь о Серегиной биографии. Сменить пластинку в данный момент казалось очень даже кстати. Самое то.

Он работал на верфи, как Петр Первый. Или как Лех Валенса. Возле печально скрипящих лебедок. Иной раз над ним и лебеди пролетали. За что уволили? пил. Тогда всех увольняли, кого и без причины. И вообще денег давно не платили. Зато теперь все члены бомжкомпании работают. Кроме Светы. Но Свете исполнилось пятьдесят, и у нее наработано двадцать лет стажа в горячем цеху у пресса. Спасительница Степановна выхлопотала и ей пенсию, велев три дня не пить перед визитом в райсобес. Восседает Степановна на почетном месте. Одесную сидит обожаемо-уважаемый Игорь. Степенно-неспешно пьет Степановна здоровье новой подруги – Светы. Да, подруги – водой не разольешь. Дивны дела твои, господи.

В торжественные эти минуты раздался робкий стук в дверь. Фарух было напрягся, но на пороге стоял сын госпитальной санитарки Юра. Без костылей, без палочки. Целитель его Игорь бросился ему навстреч. Посадил на свое место, сам сел на корточки, точно Фарух. С кем поведешься, от того и наберешься. Наливал ему, целовал его, любовался им. Ангелы радовались в чистом небе. Март был обманчив, а первое апреля – нет. И тут Степановна заговорила про свой дачный-удачный участок. Далековато, но ведь у Игоря машина. Пять человек сядет. Она, Игорь, Борис, Фарух, Серега. Свету оставим дежурить здесь. Объясним ей на трезвую голову, что к чему. Юра – нет, он пока еще не работник. Будет наезжать в гости. Девушка? приезжай с девушкой. (Слышите? девушка! а ведь после операции я трое суток не уходил, всё над ним трясся – не то выживет, не то помрет.)

Два дня заставляли Свету дыхнуть и тренировали убирать дворы. В выходные поехали. Игорь обеспечил тылы – отдежурил заранее по максимуму. Когда видишь по обе стороны шоссе сосновый лес, подсвеченный розовым вешним солнцем – какие тебе к черту Канары. На земле островки снега и темные проталины. Кажется, едешь в свое именье, вот-вот забелеют колонны прадедовского дома. Борис перестал существовать отдельно – Серега, Игорь, Фарух, Степановна были его различными воплощеньями. Плюс какие-то мифические личности, еще к компании не присоединившиеся. Хотел стать русским ходючи в центр славянской письменности. А стал живучи у таджика в подвале по милости неподкупной Степановны – богатырши Настасьи Микуличны. Она, да знакомая лишь по рассказам Игоря работящая благодарная санитарка Зина – они и есть Россия, другой нечего искать. Не хочу отсюда, никуда не хочу. Прикипел. Авось не пропаду.

Тут Игорь остановил и скомандовал: в лес, врассыпную. Степановна, разминая затекшие ноги, пошла подалей. Борис отклонился от своих троих братьев. Мял в руке только что ставшую родной землю. Не хочу ничем торговать. Буду мести и чистить – грязи на мой век хватит. Скрести, покуда есть силы. А потом – потом. Степановна укажет, что делать. Управляться с пятиэтажками, которые по генплану должно было снести к 2010ому году – эдак можно управиться и с целой неуправляемой страной. Здесь нельзя управлять, здесь дай бог управиться.

Игорь зовет садиться. Садясь, заметил у заднего стекла несколько книг. Его книги, чуть обожженные господним гневом. Пастернак, Мандельштам, Ахматова, Цветаева. Хитовый набор. Минимум миниморум. Всё это давно переписано в мозг Бориса. Всё-таки вернули. Поощрили за правильные мысли. Как просто. Осмотрелся – никаких дыр в обшивке машины. Правда, дверца была приоткрыта, но Игорь от нее почти не отходил. Что ломать голову… вернули – спасибо. Будем читать вслух на даче у Степановны. Ему поверят, что это хорошо. Фарух же верит – пока не дальше Некрасова. Будем делать из своих великодушных друзей завзятых интеллектуалов. Не сразу и не вдруг, но сделаем. (Ну скажи на милость, персонаж мой Борис, на кой ляд делать из каждого человека интеллигента? никто не стал бы заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Это ты мог и рифмовать и торговать. Пожалуйста не выдумывай. У тебя последнее время всё складывается хорошо и поэтично.)

На даче у Степановны по углам участка еще держался крепкий ледок. Дом осел набок, поднимали домкратом. Подложили бетонную тумбу, украденную под покровом ночи возле колонки, торжественно именуемой в казенных бумагах «пожарный гидрант». Обогреватель подключили не через счетчик, а посредством зажимов-крокодилов прямо от оголенного провода. Сидели, света не зажигали, будто их тут и нет. Борис раскрыл книгу и читал в темноте наизусть страницу за страницей, пунктуально переворачивая листы. Потом оказалось, когда раньше времени кончилась – не по той книге читал. Серега давно спал, Степановна клевала носом, Игорь звучно зевал. Один Фарух проявил до конца обычное свое уваженье к учености. В Таджикистане в советское время было две письменности – случай уникальный. Я видела своими глазами, с каким почтеньем разговаривала продавщица с юношей, покупавшим книгу на фарси, и не в кириллице. Борису приснился мусульманский рай, и ничего дурного в том проснувшись он не нашел. Кто его знает, какой он – рай. Установленные нами перегородки до неба не доходят. Если уж попадешь в рай – узнаешь его, не ошибешься. Когда-то подросток Борис просил свою мать подать ему с того света какой-нибудь знак. Что-нибудь заранее условленное, означающее существование загробной жизни. Предполагалось – мать всё же раньше Бориса узнает тайну. Но подходящего сигнала они вдвоем так и не придумали. Слишком нестандартная задача.

Пьянчужка Света, напротив, с поставленной ей задачей отлично справилась. Правда, ей помогали все окрестные алкаши: питейное братство крепко. Получилось нечто вроде исправительных работ. Степановна приняла результаты и скупо похвалила. Апрель задул северным ветром недюжинной силы. От дальних тундр хлестало колючей снежной крупой. Полиэтиленовые пакеты взмывали ввысь точно воздушные змеи – неслись к югу, к югу. Но и на юге было не то что прохладно, а просто холодно. Насквозь продуло русскую равнину. Просквозило начисто. Сумерничали в подвале, сбившись в кучу, ни дать ни взять застигнутые непогодою овцы на горном пастбище: Виктор с тремя братьями, Степановна с малохольной Светой, да еще санитаркин сын Юра с девушкой Машей, до сих пор не произнесшей ни единого слова и своим молчаньем очень всем понравившейся. Приперлись еще два безымянных алкаша. Те, что некогда на троллейбусной остановке выделили Борису кусок хлеба с колбасой – за полчаса до крушенья Борисовой прежней жизни. В тесноте – не в обиде. Сидели, пригревшись боками, а Борис, теперь уже признанный бомжиный гуру, разглагольствовал о превратностях судьбы, в каком угодно масштабе, от конкретного индивидуума до человечества в целом. Если сейчас нам относительно комфортно на земном шаре, то это не навсегда. Стоит земной оси побольше накрениться – скажем, долбанет крупный метеорит – и прощай умеренный климат. «Кажется, он уже прощай», – вздохнул ребячливый Юра. «У человечества есть общие заботы, – продолжал звонить Борис, – нефига заниматься национальными разборками». Алкаши переглянулись с пониманием. Кажется, из моего центрального персонажа получается классический народник. Во всяком случае, неплохой оратор. Десять человек в подвале уже сидело, в основном на полу. Но это было еще не всё. Еще не вечер.