Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Постучали. Вежливенько, однако значительно. Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет? Открыто, входите. Вошел отец Александр, как привык ходить, в пальтишке поверх рясы. Знал батюшку в лицо один Борис – поперхнулся, заткнул свой фонтан, уступил новому гостю место. Степановна налила стакан чаю. Ну, не водку же… Но батюшка покосился на бутылку. Оробевшая Степановна поднесла ему и водки. Водку батюшка благосклонно выпил, прихлебнул и чаю. «Что это, Борис Львович, у нас все троллейбусы ходят дырявые. Видно, током пробивает в снежную погоду». – «Должно быть, отец Александр окончил технический вуз», – подумал Борис. Но поддержать начатый батюшкой разговор не решился. Безопасней, пожалуй, о конце света. Однако отец Александр сам пришел ему на помощь, не ведая того. Сменил тему. «У вас тут как в ноевом ковчеге. Кажется, есть уже врачеватель телесный, – он довольно точно кивнул на Игоря, – может и я, врачеватель душ, пригожусь». Степановна задохнулась от восторга. Как все склонные к безоговорочному признанью некоего абсолюта люди, она, секретарь ВЛКСМ в школьные годы, теперь ударилась в крайнее православие, что гораздо больше шло к честному ее характеру.

Конечно же батюшку подослала Вика с целью вернуть Игоря – и коню понятно. Но у батюшки сработали здравые датчики. Как-никак он хотя бы отчасти проникся своим служеньем. Едва вошел, почувствовал – здесь хорошо, смахивает на раннюю христианскую общину. Конечно, всякой твари по паре. Но любят друг друга, этого у них не отнимешь. А вот и Мария Магдалина – наметанный взгляд батюшки остановился на Свете. Света застеснялась, сложила под фартуком руки, покрасневшие от мытья посуды в холодной воде (на всю братию).

Тут нежданно-негаданно высветились два алкаша, что до поры вели себя тише воды ниже травы. Младший, невысокий, взял за плечо старшего, росточком еще помене, и держал такую речь – как бы от лица обоих: «А что, батюшка, не окрестить ли нас? мы небось не узбеки. Мы из шибко передового села Ленина, раньше было Алёнино. Земляки. Я Ленин Проскуров, он Чапаев Шапкин. Мы, мальчишки, его, жениха, Чапкой-Шапкой дразнили. Ну, батюшка?». Чапка было спрятался за высокого Серегу. Но Серега потворствовать не пожелал. Потеребил на неотмывающейся никакими средствами шее сохраненный в скитаниях крест и отодвинулся. Отец Александр поскреб в затылке и наконец рек: «Будете Леонид и Павел. Грамоте не забыли? (Те промолчали.) Вот, выучите и мне ответьте. (Батюшка вытащил из кармана пальтишка отпечатанный на принтере символ веры.) Вам нужен восприемник – крещеный, грамотный, достойной жизни. (Батюшка снова посмотрел на Игоря. Тот кивнул – без особого, впрочем, энтузиазма.) Он наставит вас в вере истинной». (Вот влип так влип. Могу наставить, что пить и в какой последовательности. И то, кажется, опоздал. Не вчi ученого ïсти хлiба печеного.) Отец Александр покосился на отменно грязные тельняшки добивающихся крещенья мужиков. «Вам понадобятся белые рубахи». Степановна засуетилась: «Будут… будут всем рубахи. (И явственно толкнула Свету в бок.) Батюшка, ведь и Светланы нету в святцах… как же быть?» – «Светлану нарекаем Фетинией, – повернулся отец Александр к магдалинке. – Готова ли ты, дочь моя, принять крещенье во оставление грехов? (Магдалинка склонила нечесаную голову в знак согласия.) Вот у тебя уже и восприемница есть. (Степановна порозовела от волненья и стала похожа на юную девушку.) Христос велел всех оделить, кто в первый день придет и кто в последний». – «Как это… в последний?» – вскинулся Борис, вспомнив недавние свои рассужденья. «Сие, Борис Львович, надлежит понимать духовно. Речь не о конце света, избави бог… это всё от лукавого. Мы говорим о тех, кто поздно пришел ко Христу. Так что укрепитесь духом, дети мои, и считайте себя оглашенными, сиречь приготовляемыми ко крещенью. А вы, господин доктор, и вы, матушка (глянул на торжественно выпрямившуюся Степановну) порадейте о душах их. (Порадеем, порадеем, – буркнул про себя Игорь.) Пусть затвердят молитву и уразумеют смысл ее». С тем отец Александр откланялся. Вот так. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Шел вернуть любовника богатой ханже, а довелось привести ко Христу три заблудших души. Тружусь, ровно миссионер в Африке. Батюшка осторожно ступал по лужам, поднявши рясу сколь возможно, не нарушив приличия. Тут зазвонил его мобильник: «Ну что, отец Александр? удалось уговорить?» – «Нет, дочь моя. Безнадежен».

Проводив батюшку, некоторое время помолчали. «Это вам не Лермонтова читать», – сказал Игорь в сторону Бориса и Фаруха с некоторой укоризною. Затем, покопавшись в памяти, добавил: «…его же царствию не будет конца. Не слабо, правда? а вы говорите – метеорит, метеорит. Маловеры». Степановна светилась от счастья. Света нерешительно спросила, какие такие грехи ей придется оставить. Все разошлись во мнениях. Не красть у снохи еды для товарищей? не выпить с ними? не пожалеть Серегу? Всё выходило неладно. Условились уповать на милость божию. Не согрешишь – не покаешься. Не покаешься – не спасешься. В подвальную яму капало-поддакивало: так! так!

Отец Александр сидел у Виктории, пил чай с тирольским пирогом и давал своей духовной дочери советы весьма странного свойства. Суть их сводилась к следующему: клин клином вышибают. Надо поставить крест на Игоре и заново сдать комнату одинокому мужчине, нуждающемуся в заботе и попечении. Виктория поняла указания своего духовника буквально. Ее нового постояльца звали для разнообразия Олегом. Что-то вроде приказчика в расположенном неподалеку мебельном магазине. На Игоря похож как гвоздь на панихиду, или как свинья на апельсин. Осторожный взгляд, напряженные движенья. Во всей повадке читалось: как бы не кинули. Навстречу ухаживаньям Виктории шел туго. Кто ее знает, эту сдобную дамочку. Пришлось отцу Александру сыграть роль сводника – похоже, не впервой. Он явился по наводке Виктории в первый же Олегов выходной. Пока Виктория собирала угощенье для якобы невзначай наведавшегося гостя, батюшка в коридоре столкнулся носом к носу с Олегом, разговорил его и незаметно развеял опасенья. Заодно оставил Олегу свой сотовый номер: если выйдет какое неудовольствие, он поговорит с духовной дочерью. После визита батюшки пошло как по маслу – даром что пост. Продавали вербу на ходу, и возносился крест всесвятской церкви превыше наглых новостроек. Я пару дней назад глянула из окна вагона уже тронувшегося поезда – за холмом сиял приземистый золотой купол, такой огромадный, аж сердце зашлось. Посмотрела в расписанье – проехали Новочеркасск, оплот белого движенья. Родной был храм, мне и сверкнул.

Блеснуло и Олегу – прошло мимо закоснелой в повседневности души. Непонятно что. Эта пергидрольная блондинка – ну ее к лешему. Вторая волна кризиса, мебель ни фига не продается – плевать с высокого дерева. Квартиры нет и не будет, при нонешних-то ценах, а ему хоть бы хны. Как хотите, только отец Александр между строк заказной похвалы Виктории что-то не то внушил Олегу. Он и сам-то переменился, отец Александр. Короче, Олег батюшке позвонил. Что сказать? нечего. Это я, Олег, Викин квартирант. Нет, всё в шоколаде. Просто хотел поговорить. (А может, и повидаться.) И ничтоже сумняшеся отец Александр назначил Олегу свиданье в подвале.

Олег шел как новенький – сам себя не узнавал. Ну уж эти попы… умеют, блин. Все они экстрасенсы. Мне бы так с покупателем… говоришь про одно – впариваешь другое. Тут зазвонила церковь. Мелочные мысли оставили Олега, он неловко перекрестился. Ангел, подглядывавший из облачка, возликовал, вострубил в золотую трубу. За звоном Олег не услышал и за сияньем креста не заметил. Шел, отражаясь в лужах, к Фаруху в тесный подвал.

Сидели точно семечки в огурце. Сколько же радости впереди! Пасха – раз, четыре крещенья (Олега, считай, уже огласили). Венчанье Юрия с Машей на красную горку – отец Александр же и повенчает, честью и славою. Вон и Зина пришла, благодарная санитарка. Общее настроенье нелюбви к Виктории сообщилось и Олегу, довольно слабовольному, несмотря на тяжелую боксерскую челюсть. Любая компания ищет козла отпущенья, тут уж ничего не поделаешь. У отца Александра у самого рыльце было в пушку: одной рукою он брал деньги богатой прихожанки, другой же уводил из-под ее носа ейных квартирантов (читай любовников). Одним словом, Олег начал проситься в подвал. Все сочли – неуместно. После долгих препирательств Олега забрала к себе милосердная самаритянка Зина. Дивны дела твои, господи. Не иначе, чернокнижник Борис проклял Викторию страшным иудейским проклятьем. Хотя за что – непонятно. Весьма обычная дамочка, наблюдающая свою выгоду. Ловящая рыбку в мутной постперестроечной воде и пытающаяся ее спокойно съесть. Не удается.

Пасха пришла в свой срок. Ясная, погожая, как ей и полагается. Вернулись от заутрени – Борис с Фарухом уж накрыли стол. Вдовый отец Александр (единственный сын коего давно переселился в Америку) разговлялся со всей честной компанией. Потом спешно уехал служить обедню – на дырявом троллейбусе, прочно занявшем место в нашей истории и не желающем его уступать. Солнце заглянуло в подвал отсветами чужих окон. Борис с безупречно подстриженной бородой читал вслух Пастернака, как всегда не глядя в обожженную книгу, но держа ее перед собой для убедительности: «И вдруг навстречу крестный ход выходит с плащаницей, и две березы у ворот должны посторониться». Сколько у него было слушателей? все, кроме отсутствующего отца Александра. Давайте считать: Фарух, Серега, Игорь, Олег, Юра, Ленин-Леонид, Чапаев-Павел, Светлана-Фетинья, Маша, Зина и Степановна. Итого одиннадцать, сам двенадцатый. Когда ж вернулся (не надо говорить, какой троллейбус оседлавши) отец Александр, получилось нечто вроде тайной вечери. Конечно, на леонардовского Иуду больше всех смахивал Борис, но никто не заметил. Стол же был им убран искусно-любовно. Святить куличи ходила Степановна со Светой на подхвате – без очереди, по блату. Бумажные цветочки воткнула Маша. Олег привез на своей машине (она была много лучше Игоревой) такую прорву вкусной еды, что хватило на всю святую неделю. Заметьте – у союза тринадцати теперь водились деньги. И две машины, примите во вниманье. Так что в следующий выходной на дачу к Степановне поехали все, кроме отца Александра и Юры с Машей. Ставши вдруг равнодушен к выручке, Олег уступил дежурство в самый бойкий торговый день второму приказчику. Игорь заранее отработал две ночи подряд. Юра с Машей убирали праздничный мусор (всё больше яичную скорлупу) на всех трех участках: Фаруха, Сереги, Бориса. Отец Александр служил по чину – тут уж отдай не греши.

Дорога к Степановне всё становится краше. Дурак сын отца Александра, променявший весенний розовый лес на аризонскую сушь. Замостить шоссе не проблема – уже замостили. Всех бы и было наших забот, что о пустом российском просторе. Расступился лес, разлилась река, и гудёт зеленый шум что пасхальный звон. Дорога свободна. Едут играючи, сигналят друг другу, будто свадьба катит. А что, скоро и свадьба. Юрку будем женить, которого Игорь с того света вытащил. Господи, как Борису весело на родине. Не исторической – названной. С чего начинается родина? с колбасного бутерброда. Не поделись тогда на троллейбусной остановке с Борисом четверо алкашей, ничего бы не было. Теперь делим горе и радость. Впрочем – и горя мало. А радости полные сети. Знай выбирай – идет косяком. Чего стоят одни синенькие пролески, вылезшие у Степановны по всему участку. А через две недели поехали – уже и барвинки цвели – умильные сиреневые крестики на жесткой, глянцевитой, по виду как у брусники листве. Украинский песенный цветок, любимец национальный. Зелененький барвiночку, стелися низенько, а ты милый, чорнобривый, присунься близенько. Или же: несе Галя воду, коромисло гнеться, а за ней Иванко як барвiнок вьеться.

Купель была за перегородкой. Отец Александр спрашивал грозно: отрекаешься ли сатаны? Все принимающие крещенье струхнули, кроме разве Олега – он поджал губы и ответил сухо: отрекаюсь. Подумал строптиво: а я к нему и не прирекался. Но батюшке видней. Корысть – дело сатанинское. А кто лопает всякий день привозимую Олегом в огромных количествах нарезку? отец Александр в первую голову, дай бог на доброе здоровье. Без Олеговой торговой корысти в подвале бы гроша ломаного не водилось. Леонид, Павел и Фетинья до сих пор без работы. На их рожи кто посмотрит – ни в какую не возьмет. Им от водки отрекаться надо, а не от сатаны. Батюшка строго взглянул на Олега – тот вернулся мыслями к святости обряда. Непонятно, как Олег, столь подверженный влияниям, у новых русских работающий, умудрился до сего дня не креститься.

Игорь теперь живет у Степановны – ее однокомнатная квартира в соседнем подъезде. Побомжевал маненько – и хватит. Если Олегу в подвале не место, то Игорю и подавно. Степановна варит такие борщи, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сам отец Александр не брезгует иной раз отобедать у пары, в гражданском браке состоящей. Какие у Степановны половички, какие фикусы! как в добрые советские времена. Кто же в подвале, в двух комнатушках? Фарух с Борисом – это уже устоялось. К Сереге пустили Свету. Светина сноха обрадовалась пуще ее самой. Хотела отдать какую-то мебель (разгрузить квартиру). Мебель! даже смешно о ней говорить. Олеговы грузчики, когда заносят в квартиру мебель, обычно получают дополнительные деньги с просьбой что-то забрать. Деньги им, а о выбрасываемой мебели докладывают Олегу (его приказ). Меблировали подвал – фу ты ну ты. Пора подумать о Юре с Машей. Живут у Машиной бабушки. Нынче в дом берут и до свадьбы. Называется бой-френд. Нравы подтягиваем к мировому стандарту. Отец Александр, дедушка двоих граждан штата Аризона, и не думает возражать. Меблировали и Машину бабушку. Вот и красная горка, вот и свадьба. Игорь – посажённый отец Юрия, он заслужил. Зина притулилась рядом с ним, нарядная и застенчивая. Олег со Степановной отдают сироту Машу. Такая вот рокировка. Бабушка дома лежит: от волненья заболела. Ничего, Зина выходит. В лепешку расшибется, а выходит, семья как-никак. И что это жизнь к нам стала такая добрая. Аж страшно – не оборвалось бы. Тополями пахнет после дождя – закачаешься. Темнота по улицам ходит – светлее белого дня.

Ну, а эти неофиты из косного села Ленина, эти красного пояса курские соловьи, они-то зачем в Москве? где, у кого ютятся? Строители из общежития? были сто лет назад. Теперь им под пятьдесят. Кому они нафиг надобны? Держат какие-то бабы, имя им легион. Держали бы и Серегу, но у Сереги характер. Он хвостом не виляет, ему и сам черт не брат.

Над пятиэтажкой, где процветала новоявленная христианская община, навис гигантский коммерческий дом – ступенчатый, буквой «г» в основании. Летнее солнышко уходило за нижнюю его часть очень скоро. Остались две бедные березки, обиженно жавшиеся к хрущевке. Борис убирал под окнами мусор, когда на элитной веранде поверх подземного гаража появился его товарищ, переводчик с фарси Семен. Свесил очкастую голову, опершись на решетку (решетка была неплохая). Борис, что ты делаешь? – Разве не видишь? я убираю мусор. А ты что тут делаешь? – Гощу у дамы, она поэтесса песенница. Может, ты знаешь? «его уже не вернуть… да, да, его уже не вернуть». – И ты, Семен, собираешься перевести ЭТО на фарси? – Нет, у них свои тексты. Я, как бы выразиться… в общем, она ко мне благосклонна. А ты где живешь? – В подвале. – Пойдем, покажешь. (О том, чтоб Бориса позвать на веранду, речь не шла). Их встретил Фарух – он священнодействовал над газовой плитой. Света мыла за ним посуду, конечно – холодной водой. Семен на фарси обратился учтиво к Фаруху, потом прочел из Фирдоуси. Фарух расцвел и позвал Семена на плов. Слово за слово выяснилось: положенье Семена шатко, и если в нем осталась хоть капля гордости, давно пора уходить. Уходить же некуда. Обыкновенная история. Ну что, Семен был взят к Борису с Фарухом третьим. Фарух снова спал на полу, и Семен читал ему из Низами.

Сборище нехристей не давало покою отцу Александру. Он быстро сообразил, что слабое звено в цепи мирового империализма – Семен, и склонил его креститься. Психологи, блин, эти попы. Крестить еврея! тут надо найти серьезного восприемника. Наконец придумали. Борис на филфаке МГУ был любимым учеником молодого тогда доцента Осмолова, увлеченного специалиста в области церковно-славянского языка. Теперь – профессор, светило. Но кланяться к нему должен идти сам Борис, иначе ничего не выйдет. Разговор о крещенье одного еврея перерос в разговор о крещенье двоих. Борис повздыхал и сдался. С гоями так с гоями. И скоро в подвале остался верен себе один Фарух – хозяин и столп. Семен писал таджикам извлечения из Корана (вешать на стенку) и кой-какие бумаги. Он принес в подвал книги, и ничего худого с ними не случилось. Проклятье, тяготевшее над Борисом, значительно ослабло.

А как же проклятье, тяготевшее над Викторией? похоже, только ужесточилось. Каждый день затянувшегося ожиданья ее пугал. Вот прошел, и опять ни-че-го. А вдруг у нее войдет в привычку быть несчастной? ходить с вытянутым лицом? или у окружающих войдет в привычку ее не замечать? Комнату Виктория сдала вроде бы одинокому мужчине. Но тот демонстративно звонил всякий вечер новой девушке и улепетывал. Перебрал имена самые экзотические. Что теперь – отказать ему сразу по истечении договора? Виктория поехала в Сан-Ремо, на широченные песчаные пляжи, в пятизвездочный отель, и снова ей было пусто. Похоже, новая русская жизнь наштамповала много таких Викторий. А в подвале сидел профессор Иван Николаич Осмолов, читал очарованному отцу Александру лекцию об изменениях церковно-славянского языка от киевской Руси к московской.

Начало июня получилось необычно жаркое, пыльное и загазованное. Так – значит так. У нас тоже есть две машины. Олег ли, Игорь ли, оба ли сразу перевозили вечером всех (Семен добавился, да еще Иван Николаич, получилось пятнадцать, считая себя самих) за две троллейбусных остановки, на липовый спуск к затопленным серебряным копям – рукав реки. Там, наверху, годуновская церковь слегка звонила от ветра. А здесь родник, узловатые, корни тополя, белые кувшинки в воде. Женщины шли до соседней полянки. Отец Александр снимал рясу и плавал с профессором вперегонки до барж, с которых перекликались, с которых весело бултыхались матросы, измазанные углём. Борис читал в сумерках по обугленному томику Алексея Константиныча Толстого вслух и как всегда наизусть: «Храм твой, господи, в небесах, но земля тоже твой приют». Книгу ему незаметно вернули, подмешав к бумагам Семена. Семен, это твой Алексей Константиныч? – Нет. Не ведаю чей. – Значит, мой.

Господи, сколько забот у Степановны – надо всех развести по постам. Нескончаемая головоломка. Света сиделкой при Машиной бабушке и по хозяйству в подвале. Маша учится на медсестру и помогает свекрови в госпитале. Юра охранник – как все. На посту его когда-то и подстрелили (большая редкость, обычно они стоят истуканами без приключений). Леонид с Павлом грузчиками у Олега. Их стараньями Фарух не спит больше на полу – три кровати влезли в одну из комнатушек. Семен корпит над переводами, за которые больше не платят – но у него есть пенсия и уваженье Фаруха, что немаловажно. Все остальные при деле. Всё остальное байда.

О, Лида, ты только подумай… ты только послушай: наш отец Александр окрестил Бориса и его друга Семена… того, очкастого, сумасшедшего… жил у известной авторши шоу-текстов… тоже пристроился. А теперь приютился в том же подвале, где Игорь, Олег и Борис. Там отстойник бывших моих любовников. Там какая-то секта. И отец Александр – ты только представь себе – купается с ними вместе под самой троицкой церковью. Стыд и срам. Я больше ему не звоню. (И не надо. Мы дружно не любим Викторию. В царские времена могла бы пожаловаться в духовную консисторию. Сейчас же нет смысла. Сиди и не выступай.)

Участок в шесть соток, принадлежащий Степановне, – кусочек неласковой названной родины для Бориса. Заборов нет – так, канавки. За канавкою огородничает очень нудный старик – каждый вздох его слышен. Жена, на двадцать лет помоложе, не приезжает. Достал, надоел. Был мелкий начальник – на том рехнулся умом. Зовут его Карпом. А у Степановны елочка в человеческий рост – нарядим под новый год. Мы тут надолго. Борис тут надолго застрял. Подъемы и спады жизни. Погода – под богом ходим. И страх как хочется снова писать. Семену же можно. Может быть, можно и мне. (Борис искал в себе и никак не мог нащупать источника, что фонтанировал прежде. Точно ребенок, на ночь клал под подушку пять уцелевших книг. Видел во сне их страницы, знакомые наизусть. Утром – всё то же. И всё-таки рядом Семен. Это уже кое-что.) (Как мы однако зависимы! плохие из нас робинзоны. Бог дал Борису штук пять простодушных пятниц, а он еще недоволен. Фарух телевизор при нем не включал, с помойки притащенный, и всякий раз выключал, чуть только Борис входил – такие, блин, деликатные люди. Какого ему рожна.)

За годы вынужденного сосуществования бок о бок с возненавидевшей его Викторией Борис успел получить стойкую женобоязнь. Какая-то разновидность той же болезни намечалась и у Игоря, и у Олега. Они лечились народными средствами, взявши женщин попроще, совсем не гламурных. Им, считай повезло. Только им, не Борису. Новый жилец Виктории, Ярослав, сразу учуяв недоброе, взял свои превентивные меры. А именно, гулял по-черному, не давая однако повода выгнать себя до срока. Отец Александр в этот дом был уже не ходок, и атмосфера накалилась до предела.

У них у обоих, Виктории и Ярослава, конечно же были тачки. Ночью машины жильцов элитных домов стояли в два ряда на проезжей части, на тротуаре тоже. Лезли колесами друг другу на спину, как молодые бычки. Иной раз злоумышленники из черной зависти прокалывали им шины. Выехать утром с узенькой улочки становилось трудней и трудней. По той, по иной ли причине в один прекрасный день Виктория ехала на троллейбусе. Троллейбус, конечно же, был с дырой. Высоко стоящее солнце подглядывало в дыру за Викторией острым своим лучом. В луче роились пылинки, луч переливался – и вдруг упал на плечо Ярослава. А Ярослав тут зачем? ему надоели пробки? он дал обет бороться с загрязнением воздуха? на кой ляд его сюда занесло? Увидев врага, Виктория передернулась. Грянул гром среди ясного неба. В дыру над Викторией вплыла шаровая молния и заходила по салону. Люди не смели пошевелиться. Молния постояла у самого Ярославова носа и вышла вон. Редкий грибной дождик плевался в стекла, чертил косые полоски. Предупреждение: Ярославу пора съезжать, не то худо будет.

Ярослав зашел на Соколе в церковь – перекрестить бы лоб, поставить бы свечку после таких треволнений. Отец Александр служил. У него знаменитый приход, батюшка в моде. А про юродство его подвальное новые русские знать не обязаны. Мог бы жить припеваючи, так и жил до поры. Черт же его попутал – незнамо куда загнал. По-христиански делится с ненасытной ордой. Хоронит – Машину бабушку, царствие ей небесное. Как ни старалась Зина – не выходила. На всё божья воля. Венчает (Юру и Машу), отпускает грехи. Вот еще грешник пришел – Ярослав. Батюшка видел его у Виктории, когда в остатний раз ее посетил. И Ярослав его запомнил. Батюшка, грешен. Думаю, буду и дальше грешить. А крест вот ношу. Слаб, батюшка. И Ярослав появился в подвале – шестнадцатым. Гад, красив. Не достался Виктории. Редактор глянцевого журнала – отсюда столько девиц. Сплошной соблазн. Но так влюбился в непривычную обстановку подвала, что снизил обороты и выделил время друзьям. Отец Александр забрал его жить к себе. Всех их будто околдовали. Сошествие духа святого или дьявольский морок – только они принимали друг друга за братьев, и получалось это само собой. Как давно не разрешали нам христианской любви – аж душа иссохла. Какие такие враги могут быть у народа? все мы внутри народа, все мы народ, и народ не полон без каждого. Не больно мы хороши, но уж так нас проредили, постарались.

Иван Николаич Осмолов однажды лично проверил чистоту участка, убранного Борисом, и остался доволен. Долго хвалил, потом сказал как бы между прочим, что беседовал с Анной Степановной с глазу на глаз и нашел благоволенье в ее очах. Она не станет возражать, если Борис съездит вместо него, Ивана Николаича, в Питер на симпозиум и сделает совместный с ним, с Иваном Николаичем, доклад о поэзии Тредиаковского. Текст доклада уже существует: Иван Николаич подредактировал и дополнил сохраненный им Борисов диплом (почти сорокалетней давности). Симпозиум будет происходить в питерском доме творчества, в Комарове, и займет всего один день. Он, Иван Николаич, собирался поехать сам и вообще пожить там недельку. Уже и оплатил через интернет свое проживанье. Но неотложные дела (интересно, какие? с отцом Александром наперегонки плавать?) удерживают его в Москве. Уже и позвонил, что вместо себя пришлет своего соавтора. Билетов туда и обратно еще не брал, но готов профинансировать поездку Бориса, если тот любезно согласится заменить его, Ивана Николаича, на симпозиуме. Борис, всю жизнь привыкший сидеть у кого-то на шее, на сей раз воспротивился. (Люди меняются, и Борис не исключенье.) Но Иван Николаич настоял. Ему, дескать, важно, чтоб доклад был сделан. Он обещал. Их двоих! уже включили в программу. И показал отпечатанный на принтере буклет. Кругом обошел Бориса. Видно, решил последовательно благодетельствовать ему. Занялся реабилитацией Бориса как интеллигента. Борис повертел в руках буклет, подумал: без меня меня женили, меня дома не было. Но спорить глупо: само идет в руки. И Борис стал насвистывать: на недельку до второго я уеду в Комарово. Ну, не до второго, но на белые июньские ночи – это точно.

Чугунка басурманская! Была ты нам мила, как из Москвы до Питера возила за три рублика. А коли по пять рубликов платить – так черт с тобой. В советские времена Борис ездил за восемь рублей в Питер к знакомым дамам и жил там сколько душе угодно, на привычную халяву. Но и теперь, слава богу, нашел дневной сидячий поезд, который шел почти как Сапсан, разница меньше часу, и стоил втрое дешевле. Вот его-то Борис и оседлает, туда и обратно. Будем надеяться, молния с небес не продырявит Борисова вагона. Он, Борис, стал такой смирный, что грому небесному просто не за что его, Бориса, разразить. Не станет же молния испепелять сильно устаревшую студенческую работу, заботливо сохраненную и великодушно подредактированную профессором Осмоловым. Очень ей, молнии, нужно.

Приехал утром. Пока перебирался с Московского вокзала на Финляндский, питерцы показались ему ненарядными и неустроенными в сравненье с зажравшимися москвичами. Ехал на электричке мимо уцелевших финских станций с новыми названьями, совсем недолго. Комарово – это что, финские Коломяги? Так вот что значит «иметь дачу в Финляндии». Это рядом с Питером.

Ворота были заперты. В беседке какие-то на симпозиум приехавшие и спать не ложившиеся пили с утра пораньше. Борис окликнул их слабым голосом. Они пошли принесли ключи, впустили Бориса, а калитку заперли, хотя утро уже совсем раскочегарилось. Бориса поселили одного в номере с высоким окном. Старые советские шпингалеты немножко покривлялись и сдались. Распахнул рамы. В саду цвели яблони – это во второй половине июня! Отсидел на симпозиуме – знакомые лица нашлись. Вечером маленький банкетик, а потом всех будто ветром сдуло. Утром завтракали вчетвером: Борис, давно с ним дружный питерский переводчик Петр Григорьич Серебренников и какие-то две торговые тетки, к делу не относящиеся. Пришел директор (недавний). Самолично подал Борису с его другом завтрак на подносе, а теток проигнорировал. Сидели, ели жидкую кашу. Петр Григорьич читал: нас много, нас, может быть, четверо, Борис съел положенный ему кусочек сыру и осторожно спросил: а куда это все подевались? И услышал скорбную повесть. Четыре года Комарово стояло нежилое, с лопнувшими трубами отопленья. Наконец пришел бизнесмен со своими деньгами на директорскую должность. Сделал капитальный ремонт, оборудовал несколько номеров люкс, в том числе для себя, и собрался было эксплуатировать свои вложения, не делая скидки писателям. Тут литфонд наложил лапу и выиграл все суды. Видно, некое соглашенье с литфондом у неосторожного бизнесмена было, но достаточной юридической силы не возымело. И теперь через два дня на третий приезжает судебный исполнитель с милицией и представителями литфонда. Оттого и замки, оттого все и дали дёру. Ах, вот чем дело, – сказал Борис и пошел купаться.

Ни фига себе – сам себя найду в пучине. Здесь, чтоб затонуть, надо идти пешком по колено в воде аж до Кронштадта. Не песня, а сплошная обманка. Красив залив, светлый под северным небом, но для купанья абсолютно бесполезен. И шоссе прижимается к берегу, а за шоссе болотистый лес – вода стоит в каждой ямке. Ладно, что имеем – то имеем. Борис обвалялся в воде, словно отбивная в сухарях, и сел писать стихи. Возвращаясь к обеду, нашел дыру в заборе и неуклюже протащил через нее располневшее тело. Как он играл в теннис – загадка. Но книги таскал на горбу безропотно, это было. И снег возил лопатой, так что не будем злопыхательствовать. Стихи на заливе получились хорошие, однако хвалиться перед товарищем Борис не стал, а съел бедненький обед и снова зашагал как заведенный вниз по просеке, глазея на большие замшелые финские дома в лесу – к заливу. Здесь слово «море» не употребляется – уж очень на море не похоже. Так он и жил всю неделю: переворачивался в мелкой воде со спины на живот и писал стихи в тени тех немногих сосен, что не у самого шоссе.

Уже почти дожил свой срок, уже проводил товарища. Уже расширил дыру в заборе до удобных размеров. К бизнесмену приезжала секретарша, совала ему бумаги на подпись и уезжала тем же манером – с шофером от фирмы. Какие-то люди заглядывали со стороны беседки через забор, принюхивались. Говорили: вот с этого бока зайдем. Похоже, готовился штурм. Появился вооруженный охранник – директор нанял. Борис съел последний ужин, сдал книги прелестной библиотекарше, она же консьержка. У нее в распоряжении был один книжный шкаф. Но какие книги! И портрет Анны Ахматовой висел рядом на стенке. Борис залег спать, отворив окно в благоуханный сад. Все равно светло будет всю ночь.

Но не тут-то было. Через полчаса в коридоре началась возня. Повторялось без конца: ючи, ючи. Борис решил, что ссорятся двое еще не сбежавших рабочих: узбек и бородатый русский алкаш. Через час узбек постучал к нему в номер: вставайте, спускайтесь – там разбойное нападенье. Ну конечно, без него не обойдется. (Так это узбеку руки выламывали – отнимали ключи.) Борис спустился. Он и в этом изменился – былая робость его оставила. Внизу загорелый, хорошо стриженный директор метался среди двенадцати вооруженных мужчин. Обоих его работников, охранника, двух-трех женщин из обслуги уже не было. Не было и торговых теток. Никого не было. Все сбежали, покуда Борис грезил под высоким окном, в которое смотрела долгая вечерняя заря, не пуская тьму ночную на золотые небеса. Директор отчаянно бросился к Борису, пытаясь записать на мобильник его, Бориса, протест. Но у Бориса вырвался лишь слабый писк. Борису разрешили остаться до утра (а мне больше и не надо, ага!), директору же сказали: позвольте вам выйти вон. И Борис пошел спать.