Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

ИЗ НООСФЕРЫ С ЛЮБОВЬЮ

Семнадцатилетняя девушка, надевшая мужскую шляпу, еще не Коко Шанель, но уже около того. Если к тому же она учится на факультете дизайна, играет на саксофоне, обожает сноуборд, пишет нечто среднее между прозой и поэзией, у ней глаза как у лани, прекрасно поставленное контральто – это уже серьезно. Портрет Лизы Кропотовой надо писать охрой и умброй, в свободной манере и свободной темно-зеленой футболке. Само собой, в эпатажной шляпе. На среднем пальце – немного тяжеловатый малахитовый перстень. Сейчас юная особа сойдет с полотна, вырвется из круга молчанья, пойдет лепить свои нестандартные ошибки, ваять собственную ни на что не похожую жизнь.

Что до меня, то я, Елизавета Владимировна Кропотова, родилась в 1896-м, прихожусь Лизе троюродной прабабкой. Отец мой, мичман, взорвался вместе с «Корейцем», мать пережила его на полгода. Состоянием, унаследованным от деда, я могла распорядиться в двадцать один год, в ноябре семнадцатого – оно уплыло. Не всё. Опекунша-тетушка, добрый гений моего сиротского отрочества, имела право снимать со счета в швейцарском банке деньги на мое образованье. Едва мне минуло шестнадцать, мы стакнулись и отправились на год в Италию, где я брала уроки пенья и живописи. После на год в Германию – мне понадобилось учиться еще и садоводству. Война оборвала этот цикл «Годы странствий» со всеми его тарантеллами. Мы вернулись в Россию, я обручилась с уходящим на фронт офицером. Теперь мое хорошо поставленное контральто звучало над штамбовыми розами в нашем имении – Призорове. Малахитовый перстень с какой-то таинственной семейной историей пока надевался мне на средний палец – палец Сатурна, немного длинноватый, как бывает у людей, склонных к оккультизму. Всякий день я писала рыцарские баллады в духе Вальтера Скотта, посвящая их моему жениху. Покрыв темные волосы фетровой шляпой кузена, подолгу глядела в зеркало. Смуглая девушка из неведомого зазеркалья напряженно всматривалась в мои глаза. Кто она? Согласно гороскопу, в предшествующей жизни я была моряком-ирландцем. Кельтский тембр в своем голосе легко узнавала. Окрас был явно привнесенный: предки-крестоносцы плавали в Святую землю. Меня убили в Москве на Белорусском вокзале летом восемнадцатого года. Только что встретила с поезда своего жениха. Целились в него – он шел в погонах – да плохо стреляли. Я держала белые розы в руке с перстнем, уже переместившимся на безымянный палец – палец Аполлона. Пела почти что в полный голос недавно разученное: pietà, signore, а мой спутник неотрывно мною любовался. Пуля покинула ствол, бросилась мне на грудь, заодно пробила брешь еще где-то. Моя сущность вслед за долго звучащей музыкальной фразой отлетела в ореоле любви, вместе с запахом роз и редкостным узором удачно срезанного малахита. В темно-зеленых разводах, наверное, было зашифровано нечто, своего рода пароль. Так или иначе, ноосфера меня не отторгла, я получила рассредоточенное бессмертье – по сумме очков, как сказала бы новенькая Лиза – ощутила мерцанье и покалыванье, будто находясь внутри северного сиянья. Не чувствуя больше теченья времени, наблюдала сверху за собственным погребеньем – подавленные родные хоронили то, что уже не имело ценности. И сразу же оказалась в рыжей осени, над черноземными полями Призорова. Отстраненно глядя на узловатые дубовые ветви, что протянулись параллельно земле, роняла промеж желудей первые пришедшие ко мне, теперешней, слова: люблю дубы в прозрачном октябре, червленые багряные знамена. Хотя опадающие дубовые листья были скорей темно-золотыми, точно старинные монеты из кубышки. Время исчезло, и я увидела второе пришествие Елизаветы Владимировны Кропотовой, родившейся, подробно мне, под знаком скорпиона. Вот, совсем еще девчонка, идет по московскому асфальту, и к ней прикован мой многоочитый взор.

Эта темно-зеленая футболка ровно ко мне приросла. Стираю, сушу, надеваю опять. Люблю себя в зелень одетой. Согласно расчетам начинающих астрологов, в прежних воплощеньях я ирландка или ирландец – тут они расходятся. Интригующий всех перстень, мое единственное наследство, пока немного велик. Ношу на пальце Сатурна, под который приходит линия судьбы. Узоры на камне – волны, рождаемые морской пучиной. Бурную судьбу сулит мне фамильный перстень. Мягкая чеховская шляпа, уже побывавшая в химчистке, тоже великовата, держится только на ушах. Голос звучит приглушенно, отражаясь от фетровых полей: pietà, signore… Господи, вот привязалась ко мне эта печальная мелодия… где я ее слышала? Стихи приходят мне в голову, лишь надену перстень на левую руку. Иной раз очень странные, явно не мои. Его скороходы сбежали с высот, искали, нашли и молили: о леди, к утру повелитель умрет, придите вернуть его к силе. Я такой чепухи не пишу, возьмите назад. На правую руку, перстень! ликвидируем глюк… теперь пожалте опять на левую. Вот пошли мои стихи – летящие, танцующие строфы. Они не ухнут в бездну, накапливаются где-то на моем счету. Депонировано, до поры до времени, не пропадет, даже если я сей минут умру. Тру перстень и вижу черную пашню, дубравку край поля. Дубы простирают ветви параллельно земле, уже разворачивая лист. Дует северяк, и жаворонок стоит стойма в поднимающемся потоке воздуха. Свил себе гнездо из песен.

Приобщенная к ноосфере, с удивленьем постигаю: здесь хранится не только созданное людьми, но и пропетое птицами. Восходит от дымящихся полей, долетает из чуть зеленеющих перелесков. Останется и тогда, когда все жизни на земле, свершив свой круг, угаснут.

От экстравагантной троюродной прабабки, полной моей тезки, Елизаветы I, кроме перстня с фокусами мне досталась разодранная книга на немецком по садоводству. Читаю точно роман. Одни названья чего стоят: АРУАКАРИЯ. Круто. Еще одна книжонка в твердом переплете, не рваная, но засиженная мухами – парковая архитектура. Это по моей части. Дизайн стриженых кустов и подбритых пуделей. Дизайн беседок и кружевных зонтиков. Причешем уши сеттеру, завьем щипцами облака и вперед – догонять прошлое. Век тому назад осиротевшей девочке Лизе надели на большой палец перстень, определивший ее судьбу. Привезли в утешенье с дальнего Востока пятнистого олененка – он смотрит из зеркала моими глазами. Отраженье постепенно принимает черты с той единственной фотки, где Лиза Кропотова снята вдвоем с женихом. Столько лет уж она молода. Забывшись, думал я во сне, что у бегущих лет над той, что всех дороже мне, отныне власти нет. Недолго он думал. По военной дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год. Офицер с фотокарточки погиб в девятнадцатом, так и не сняв погоны.

Эта наша фотография – в день помолвки. В то время я гостила на земле. Сейчас гощу опять, в ином обличье. Не вертите попусту столов, я и так с вами.

Я не верчу, они сами вертятся. Вот тот, с качающимся зеркалом, откуда приходят призраки. На гнутых ножках, не стол, а тролль. Сукно давно съедено молью и содрано. Заклеен бумагой, заклят заклинаньем, а всё туда же. Притопнул, затих, и зеркало показало девушку в английской блузе с застрочками, берет набекрень. Привет, пра. Мы всё те же, человек не меняется. Вчера пришла странная бумага с ятями из швейцарского банка: лицо, опекающее девицу Елизавету Владимировну Кропотову, может получить в нашем московском филиале деньги на ее образование. Мамонт зашевелился, взял паспорта, свой и мой, на всякий случай также метрику, чтоб было ясно: я его, то есть ее, дочь. И квить-квить-квитанцию об оплате за первый семестр. Я учусь платно, не с моим проворством было пролезть и не с мамонтовым меня протащить на заранее скупленные бесплатные места. Эти швейцары в ливреях денежки благополучно выдали. Оплатив за весенний семестр, мамонт приободрился, я же в равной мере обнаглела. Натянула до бровей вызывающую шляпу и айда тусоваться, припеваючи: а в небе летит самолет Ленинград-Амстердам.

От птиц тут не перья, не клювы, а лишь голоса. Я своих рук, своих пальцев не вижу. Если мой разум тут, то ему не двадцать два года, не тысяча девятьсот восемнадцать лет опыта христианской культуры. Я понимаю всё то, чем живет поднадзорная Елизавета II и еще на несколько поколений вперед. Здесь нет понятия статики. Четырехмерное, всё трансформируется на глазах. Я узнаю живые картины, но не во всех деталях. Иные шедевры мне вовсе неведомы. Кадры фильмов мелькают, тех, что не были сняты иль уничтожены вместе со всеми копиями. Рукописи, которые не горят. Лазерных шоу обрывки, фрагменты актерской игры и совершенные сальто уличных акробатов. Всё возникает и вновь ускользает. Есть что-то, чего не объемлет мой ум. Тома неосуществленных проектов. Я понимаю в архитектуре, а в остальном пока нет.

Жили они в Трубниковском, по дому прошелся Калининский. Осталась стопка открыток с адресом, коего нет, и адресами странствий. Кузен, что забудет шляпу в Призорове, пишет прилежно в Рим и Флоренцию. С фронта от жениха, красный крест вместо марки. Тетушка Анна Львовна всегда снисходительно слушала вежливые приписки: целую ручки тетушки Анхен. Она не держала ее взаперти, свою Лизу. Меня мой мамонт тоже не держит, а и себя не держит. Года три у нас держится каждый отчим, потом привыкать к другому с каждым разом трудней. Это такая прививка мне против любви.

Люди внизу не знают: бедные их романы – это лишь передача некоей эстафеты. Ты ничего не сделал для ноосферы планеты, так передай же дальше жизни хлесткий удар. Может быть, кто-то следующий… может быть… может быть.

ХОРОШО СПЛАНИРОВАННОЕ ПОХИЩЕНИЕ

Всё было как всегда. По предвоенному Новокузнецку ходили люди с землистыми лицами и расширенными порами, забитыми угольной пылью. Той порой с Алтая летела фея, собрав на горных лугах цветочную пыльцу для своих непостижных нужд. Тяготясь и такой ношей, высыпала всё подчистую на подушку девочке. Та спала душным днем в шахтерском поселке под лязг и грохот морально устаревших механизмов. Тут, должно быть, и возник феномен Нины Пятых. К вечеру, когда остывал воздух, летели три купидона, вообще неизвестно откуда взявшиеся. Надув пухлые губы, поцеловали малышку Нину – она стояла, вернее, прыгала в кроватке, ухватившись за железный прут с сеткою. Появились три офигеннные ямочки на щеках и подбородке. После повеял своевольный ветер, долетевший всеми правдами и неправдами с гор – светлые кудряшки Нины раз и навсегда встали светящимся ореолом. В сумерках проявилась звезда, свет ее проник в Нинины зрачки и там остался. Казалось бы – отрада для многих и многих глаз, уставших во мраке шахты. Однако безадресный подарок объединенных сил земли и неба был принят окружающими сравнительно равнодушно.

Сейчас, лет сорок спустя, Нина Пятых сидит в номере иркутской гостиницы – синее шерстяное платье с воротничком вологодского кружева, маленьким, как плевочек. Разлетевшиеся волосы пронизаны силовыми линиями таинственных полей вселенной. Нина держит простую казенную чашку с зеленым ободком. Пьет чай с двумя образованными бурятками – соседкой по комнате и ее сотрудницей. Те тоже в рабочих костюмах: дорогая шерстяная шотландка. Бурятки свершают обряд чаепития молча. Улыбаются, не подъемля глаз, передают друг другу и русской женщине нехитрые сладости. Нина говорит, говорит.

Их в войну из шахты не выпускали… на поверхность поднимали раз в неделю… силикозное кладбище под горой бы-ыстро росло. И сейчас растет. Саша родился, а то после техникума еще неизвестно как дело обернулось бы… ну, не каждый день, а когда-никогда спускаться пришлось бы. Поправляет шпильки в тяжелых косах над шеей такой безупречной лепки, что можно диву даться. Будто на терриконе вдруг расцвела золотая лилия. Саша здесь, в Иркутске, уже отучился, а то бы я тут с вами лясы не точила. Бурятки кивают в пространство, безмолвно провожая потупленными долу очьми изящные Нинины руки. Так вот, я своему сказала: что ж ты ко мне опять спиной поворачиваешься. Он меня ударил, первый раз в жизни. Потом услыхала – с другой сошелся. Не знаю, раньше или позже того дня и что от чего произошло. Видела ее – такая жалкая, даже сердиться нельзя. Но мужа я наказала. Был первомайский вечер – сама танцевала, а он, Володя, сумочку держал. Сумочка, должно быть, крохотная, из черного бархата, для носового платка и пригласительного билета на два лица. В ней, наверное, уж лежало прощенье. Командировку-то я завтрашним днем закрыла, чтоб суточные не пропали. Всё в дом, а не из дома. По улицам одна ходить не пойдешь – гоняю с вами чаи. К плоским лицам буряток очень идет умело подобранная косметика. От симметрично застеленных кроватей веет добродетелью. Бурятки откланиваются и уходят, не сказавшись, куда и надолго ли. Тогда в пятьдесят девятом номере начинаются чудеса.

Нина собирает вещи, сортируя их на покрывале. Апрельский лихорадочный ветерок с размаху захлопнул форточку, чуть было не прищемив стрекозьи крылышки эльфу, успевшему таки прошмыгнуть в комнату. Вот он вьется над Нининой головой, дуя сзади на легкие пряди. Примостившись на плафоне, пускает зайчиков украденным с постели зеркальцем, которое больше его по крайней мере вдвое. В дверь стучат и, не дождавшись отзыва, входят. Это тот человек, кому Нина по повеленью начальника привезла какую-то статистику. Принес бутылку вина, конфеты, фрукты. Лучше бы дал с собой, а то хочет прямо здесь же и распить. Отказаться невежливо. Нина пьет немножко вина, осторожно ест конфеты. При первых же посягательствах выгоняет осмелевшего посетителя посредством настольной лампы. У той тяжелая металлическая ножка, а лампочку давно вывинтили – перегорела.

Пришли из магазина бурятки, принесли Нине нефритовое колечко, отдали с церемонным поклоном. Пригубили остатки вина, после чего бурятка-гостья удалилась к себе в апартаменты. Другая бурятка, глядя в пол, изготовилась ко сну и улеглась, обратив к Нине сияющее благожелательностью лицо со смеженными веками. Легла и Нина, выключив стандартное гостиничное бра. В приоткрытую балконную дверь, тихонько расширив щель, налетела тьма тьмущая фей. Живо придумали эльфу какое-то порученье и услали. Сидя с краешку на Нинином одеяле, буквально друг на друге, затеяли играть в дареное колечко. Закладывали его промеж узких ладоней и выкликали на частотах, недоступных человеческому слуху: кольцо, кольцо, ко мне! Властелинша кольца вырывалась из рук подруг на середину затоптанного коврика. Наигравшись, по очереди дунули в кольцо и надели спящей Нине на палец. Ей приснились высокогорные поляны, колышащиеся тысячами тюльпанов – в каждом цветке сидел эльф. Когда на другой день Нина улетала, она по привычке витала Бог знает где. Меж ней и людьми стоял экран, и никто не обращал вниманья на зашкаливающую красоту женщины в возрасте чуть за сорок.

Всё было как надо. Командировка прошла без сучка без задоринки, погода лётная. Сашу почти год назад распределили близко к дому, в Барнаул – на майские он приедет. Володя, тьфу-тьфу, стал немного меньше пить. Феи стучат крылышками в иллюминаторы, но пассажиров поразила неизлечимая слепота в отношении миров, соседствующих с нашим. Новокузнецк уже близко, сейчас пойдем на сниженье. Нина закрыла столик, и от напряженья лопнуло на безымянном пальце хрупкое нефритовое кольцо. Две половинки-запятые упали на ковровое покрытие. Стюардесса объявила: пассажиров просят пристегнуть ремни. А дальше отход от сценария: Новокузнецк не принимает, приготовьтесь к посадке в Горно-Алтайске. Внизу никакой облачности, и уж коли сажать, так в Барнауле. Но пролетели и над Горно-Алтайском, а стюардесса ровно воды в рот набрала. Нина подобрала обломки кольца и спрятала в сумку. Под крылом самолета теперь плоскогорье, полностью оккупированное красными тюльпанами. Далеко впереди маяк на ядерном топливе, туда ведет неширокая асфальтированная дорога. На нее пилот умудрился сесть. Прорезалась стюардесса: аэропорт Новокузнецка будет закрыт еще не менее двух часов. Спустили аварийный трап, разрешили выйти. День с приключеньями получился долгим – летели на запад. Ветер нещадно треплет тюльпаны, те храбро держатся, сложив щепотью крепкие, лишь недавно сформировавшиеся лепестки. Часа через два стихло, объявили посадку. Пересчитали пассажиров по головам, вышло минус один. Проверили по регистрационному листу – нет Нины Васильевны Пятых. После часовых поисков, когда клонилось к закату тревожно-красное солнце, обещая и завтра ветер, вызвали вертолет со спасателями из Новокузнецка. По прибытии его были ошарашены известием: Новокузнецк весь день был открыт. Значит, в эфире прозвучала дезинформация. Послали шифровку в Москву, получили приказ: рейсовому самолету следовать в пункт назначения. Тот поднялся уже в темноте, а спасатели остались на месте происшествия. Ночью шквальный ветер налетел с ясного неба, будто суммарная энергия звезд пыталась раскрутить винт вертолета, что не к месту застыл средь альпийского луга. Но винт был надежно закреплен, и досталось опять-таки тюльпанам. Эльфы как ни в чем ни бывало спали в их качающихся головках. Они ничего не весят – эльфы.

С рассветом начались упорные поиски, длившиеся много суток. Искали по-шахтерски, до упора. До скончания надежды и долее того. Находили пещеры, озёрца, медвежьи берлоги. Но никаких следов человека, уклонившегося в сторону от места вынужденной посадки, не обнаруживали. Уже спустя неделю заметили на кусте бересклета нефритовое кольцо – целое и невредимое. Позднее его показывали пассажирам, сидевшим рядом с Ниной. Они в один голос утверждали, что в конце полета у Нины на пальце лопнуло точно такое. Распалось аки звено цепи времен. Сплошной цепи, вырезанной из моржового клыка или слонового бивня умельцами севера не то юга. Не было у следователя версии, как нашла Нина лазейку в те миры, где она была более уместна.

У двух буряток буддийского вероисповедания осталось по такому же нефритовому кольцу – покупали в день Нининых сборов три одинаковых. Однако назавтра после покупки оба колечка разбились на пальцах дам-буряток, вроде бы не имеющих манеры махать руками, задевая за стенку тесного номера. О том, как далеко успела уйти от них Нина, буддийские дамы понятия не имели, но подобрали осколки и сложили в приобретённую вчера же нефритовую шкатулку. Не обменявшись по своему обыкновению ни словом, синхронно подумали, что получили некую весть. Переход человека в иное состояние всегда отмечен наводящими знаками.

ФЛИРТ FOREVER

В начале прошлого века была такая игра – флирт цветов или, другой вариант, флирт драгоценных камней. Игрокам раздавались карты с набором галантных фраз, каждая фраза со своим паролем. Вы передавали кому-то карту, говоря: василек. Тот читал: я вас вижу впервые. Искал в своих карточках подходящий вариант ответа. Данный текст построен на такой игре.

Черная радиотарелка начала пятидесятых годов, явственно вибрирующая при громком звуке. Выцветшая, порыжевшая, запыленная, у кого-то уж рваная, зашитая ниткой, не обязательно черной, какой придется. Хрипящая – не приведи Господь. Зато в четверг обязательно опера. Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной. Письма с моей мельницы на Даниловский рынок оборвышу. Когда мне, гаминке, уже двенадцать, мы с пятнадцатилетней Томой Завидовой в туалете центральной музыкальной школы, где она учится по классу скрипки – я вообще ни бум бум – поем всю подряд Травиату. Поделили не без труда партии, ансамбли же и хоры – вместе. Погибли! вы-ы на-авеки! о-о-о-о счастье ме-е-е-ечтанья! Они, мечтанья, уйдут не безропотно – такую подымут бурю в стакане воды! Не прохладно проститься с собой, но в слезах и стенаньях. Поколенье упущенных возможностей – коммунальных квартир, родителей за ширмой, в семнадцать лет выдаваемых трудовых книжек, проходных с табельными досками, вечернего образованья и медленного взросленья. Тягучее время в глубокой завидовской комнате – звуки приглушены мягким ковром на стене. Круглый стол с покупным букетом ромашек. Томительные вечера на бульваре промеж трамвайных путей… звоночки, звоночки – и длительное ожиданье неизвестно чего. Играем во флирт за столом, мне мачеха Томы позволила карточки переписать. Сапфир: Вы сегодня печальны. Алмаз: тому есть причины. Флирта не будет, всё скомкается, чтоб бумерангом вернуться ко мне в сыновьях. Рита, вступай, заснула? ворона, а не Альфред. В единственной комнате Завидовых кроме буфета музейный шкафчик-витрина с севрским фарфором. Мы подъедаем с Томой вдвоем макароны на коммунальной кухне. «Томочка, деточка, где то, что было в этой миске?» – спрашивает мачеха. Как забредет сюда счастье? где ему спрятаться здесь? и как его примут глубины сонных зеркал? Топаз: Вы ждете прекрасного принца? Сардоникс: иначе не может быть…

Тома немножко меня проводила, мачеха-врач, нет, враг, сейчас вернется домой. Я стою слушаю: Тома играет. Четвертый этаж, светится их окно, одно одинешенько в темной кирпичной стене – кто же его придумал? Там ненавидят друг друга вдова актера и дочь сирота от первого брака. Тьма, Тома и звуки скрипки стоят надо мной, всю ночь. Трагедия и Травиата встречают, едва проснусь: заштопанная тарелка с утра дрожит от рыданий, им в такт содрогается сердце, и жизнь – огромный театр. Опал: мы актеры на сцене жизни. Оникс: нет, то была не игра.

Сейчас мне пятнадцать – длинные руки, долгие ноги. Тома на первом курсе консерватории, у ее мачехи пенсия по инвалидности. Комнату разгородили, благо в ней два окна, и половину сдали портнихе Зое Петровне. Робкий студент-кларнетист поухаживал было за Томой. Вот уходят вдвоем под арку, а я гляжу им вослед. Однако всё рассосалось, кончилось всё ничем. То ли теперь мне радоваться, то ли мне горевать. Аметист: мы долго не виделись. Бирюза: я стала другой.

Уже я живу вне дома, и где теперь моя Тома, можно только гадать. Нет, говорит мне мать, всё хорошо известно: она получила место. Оркестрантка в театре оперетты. Гранат: вам там весело? Янтарь: даже слишком. На фотографии мы глядимся вдвоем в ручное зеркало. Не на себя глядим, друг на друга, чтоб не глядеть в упор. Блик от овального зеркальца лежит у меня на лбу, и в голове бездумно, и впереди светло.

Чья-то семья на даче. В чужой раскаленной квартире Томе перепадают какие-то крохи любви. Советская оперетта, конечно, лучшая в мире, но до того обрыдла, хоть на помощь зови. Берилл: это всё, что сулила нам жизнь? Изумруд: и на том спасибо. Увидела свою Тому, когда в помещенье театра оперетты питерская труппа давала «Порги и Бесс», вися на пожарных лестницах. У Томы усталый взгляд и цвет лица – городской. Ах, Рита, флирт с жизнью не клеится. Рубин: всё может еще измениться. Яшма: как трудно ждать. Тома живет не у мачехи, вышла за человека намного старше себя. У Томы двадцатилетний пасынок по имени Ипполит. Кругом наэлектризовано, давит пышность одежд. Мы с Томой сидим в театральном буфете. Я достаю из сумочки снимок двухлетнего сына, она – красивого пасынка… даже больно глазам.

Я навещаю Тому в отделенье для смирных. Психи трясутся в халатах у больничных дверей. Пруд, осыпаемый листьями, потемнел и печалится: кому-то на празднике жизни места недостает. Тома всё время плачет, не слезами, так голосом. Завтра врачи выписывают, не вечно же тут держать. Я везу ее к мачехе, то есть по месту прописки. Развод она позже получит, сейчас у нее нет сил. Нефрит: этот мир суров. Сердолик: всё равно Вы прекрасны. Мачеха стала тише… так зловеще молчит.

Встречаю Тому на улице лет этак через двадцать – она вполне узнаваема, в волосах седина. Малахит: ну теперь Вы счастливы? Жемчуг: я невзыскательна. Кривит ярко-красные губы и отводит глаза. Мачеха умерла одна в запертой квартире, Тома была на гастролях, соседи неведомо где. Труп ее стал ужасен, будто все фурии ада обезобразить решились старческий жесткий лик. Теперь в захламленной этой большой единственной комнате с Томою поселился кому-то не нужный муж. Коралл: Вы ему верны? Хризолит: к чему любопытство. То время ушло безвозвратно, разбились те зеркала. Нет, большое лишь треснуло, в нем живут отраженья, сломленные пополам, запрятанные в глубину. Их оттуда пришлось бы соскоблить с амальгамой – живучие привиденья в ореоле надежд. Длинноногая девочка, выросшая из одежд. Рядом девушка, похожая на Эсмеральду. Кошка черная – оборотень – когтями висит на ковре, ковер висит на стене, стена висит в вышине, одиноким жутким окном выходя на верхушку тополя. Хризопраз: Вы были неопытны. Агат: я осталась прежней. Осталась полной надежды, что зиждется на песке.