Текст книги "Продолжение следует"

Автор книги: Наталья Арбузова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Двенадцать подруг Ярослава – его гарем. Не мусульманин, а еще хуже – язычник. Где твой крест, о котором ты говорил на первой исповеди отцу Александру? Дал ювелиру перековать на кольцо. Тот отказался было, но Ярослав набавлял цену, и ювелир согласился. Кольцо вышло жиденькое. Его Ярослав надевает по очереди юным своим колдуньям в знак милости. Ты, Эвелина-беглянка, проклята вместе с Олегом. Эверединья! вам редкими книгами из запаса Бориса не торговать. Стоят апрельской ночью на крыше элитного дома, поворотив тринадцать прекрасных лиц – одно мужское, двенадцать женских – в сторону магазина. Насылают огонь на книги – напрасно. Они уже раз горели и более не горят.

Лида, ты слышишь? час от часу, Лида, не легче. Борис открыл магазин (сочиняет). Торгует своими книгами, что вывез тогда от меня. Дыры в замке, запах серы – всё маскировка. Как я узнала? видела собственными глазами. Новый книжный по линии нашего же троллейбуса. Я забежала купить детектив – встречаю его самого. Вышел из заднего помещенья, раскланялся. И все его книжки тут же, на полках, уж мне ли их не узнать. Немного обожжены для виду. Ну как? хорош гусь? Я нынче не за рулем. Чуть-чуть с подругами выпила. Сажусь в троллейбус – он с дыркой. Не в первый раз. Борис, чернокнижник, прожег для отвода глаз троллейбусы по всей линии, от меня и до Сокола. Что будем делать, Лида? Нет, это не к тебе. Что будем делать, Олеся? надо с этим кончать. (И ничего не придумали, кроме как подпустить мысленно красного петуха в магазин. Тем же концом по тому же месту. Какие неловкие ведьмы! Или не знаете – Борисовы книги стали несгораемыми. Оттого и вся операция провалилась. Злятся. Близок локоть, да не укусишь. А детектив, который Вика купила в Олеговом, не Борисовом, магазине, у ней самовозгорелся. Сжег занавески – Ольга едва потушила. Если б не Ольга… вот поделом тебе – не колдуй.)

Ведь Иван Николаич когда-нибудь да помрет. И у него две дочери. Хоть и за новыми русскими, а от недвижимости не откажутся. А куда же Борис с Ириной? и вообще, удержится ли эта пара. Черт побери, и впрямь проще мне распорядиться своей жизнью, чем Борисовой. Я всегда рассчитывала только на себя, а он на кого-то. Теперь вся надежда на Ирину. Ой, не можно вдову брати – вдова вмiє чарувати. Очень даже можно. Она что, вправду вдова? Да, вдова какого-то партработника, не вынесшего перемен. Тьфу ты, господи. Только зазеваешься – вступишь в дерьмо. Не было Ирины – не было проблемы: жил Борис в подвале подле теплых труб. Теперь вот есть. И куда с нею? господи, вразуми. Как бы не так. Станет господь печься о мелкой ворожейке. Ну, не мелкой. Довольно сильной. Так пусть сама и выкручивается. Бедный Борис. Без любви-то жить не получится, а с любовью жить – только мучиться. Чего разнылись? жив еще старик. Хотя той силы и того влиянья уже нет. И секретарь постепенно превращается в нечто среднее между мажордомом и кухонным мужиком.

Какая беда страшней всего? правильно, угадали. Степановну в пятьдесят пять лет тут же ушли на пенсию. Вы думали, на ее место не найдется охотников? есть на чем руки погреть. Бессеребреница Степановна у ЖЭКовского начальства давно как кость в горле. Что теперь будет с подвальными нашими гномами? Погодите, дайте хоть пасху отпраздновать. Едем по самой желанной дороге, прочь от неверного города. Спать не ложились, выехали в темноте. Светает, пар подымается от лугов. А вот и заря – не зря мы надеялись. Погожими облаками вознесся рассветный туман. Обман Москвы позади. (Ругалась баба с Москвой целый год, а Москва и не слыхивала.) Жить-то как будем? небось, на потеху людям. Уж дочери Иван Николаича обе прорезались, Регана и Гонерилья. Чуют – старик ослаб. Сидят, как две черные птицы. Ладно, Степановна и на пенсии Степановна. Выход найдем. Сели за праздничный стол –Христос воскрес! – без отца Александра, но Степановна с ним уже обо всем договорилась. Борис с Ириною будут жить у него – при условии, что обвенчаются. На «белую» магию батюшка не поглядит. Семена Зина возьмет. Одна подвальная комнатушка, помене, останется у Фаруха с Серегой. Две койки, спецовки, метлы, лопаты. Свету к невестке? нет, жалко: сноха сгонит со свету пьянчужку свекровь. Сказано: Света будет жить у Степановны. Там же и место встречи, его же нельзя изменить. Всё, решено и подписано. И никаких тусовок в подвале. И никаких гвоздей.

Ну, обвенчались. Ирина под венцом скрипела зубами – отец Александр в тот день на диво был терпелив. Все хохлушки хвостаты, и все венчаются в церкви. Одно сплошное поганство, но раз уж так повелось… Игорь на свадьбе был дружкой, Галя юлила с ним рядом. Тоже та еще бабочка, а венчалась, поди. Какая жена из ведьмы? а вот мы ужо поглядим. Может, оно и неплохо, по нонешним временам.

Всё течет, всё меняется. Совсем недавно, на гребне дружбы, стоили дом – еще пахнет смолой. Сейчас Леонид и Павел, господни плотнички, делают деньги для двенадцати ведьм и их нечистого настоятеля. Алеше три года, он капельку старше дома. Соне полгода, Света ее тетешкает, вытеснив няньку-узбечку. Пашке десять, стреляет по воробьям из рогатки – такой озорник! ( Не говори «озорник», – сказала мне бабка на Вологодчине, – Озорник когда десять душ загубил. Скажи: эко говно какое.) А воробьи не души? этак можно по ошибке ангела подстрелить. Летят над нами июньские первые дни на незакатное солнце, к северным птичьим базарам. Степановна развела такое хозяйство! Щиплется гусь (ой, зарежут), завязываются кабачки. Галя, задрав юбчонку, прореживает морковь. Отец Александр составляет настойки на травах. Серега с Фарухом рубят баньку под носом у Карпа, на самой меже. Карп молчит, не ворчит. Может, сам мечтает попариться. Стал почти наш, только слаб. Иван Николаич слег. Над ним зловеще бдят Регана и Гонерилья. Не подпускают отца Александра, а надо бы. Вместо него Виктория с Ольгой колдуют в соседней комнате, лишая последней воли, последнего разума, из-за паршивой квартиры. Игорь занят по горло: кого-то там постреляли. Фарухов «племянник» усердно метет дворы. Новый техник-смотритель, прожженный мужик, сам укатил на дачу. У него, небось, дача получше нашей, и вообще ему по барабану, кто за кого метет. Не те що мете, а те що вiє. Борис с Ириной в Олеговом магазине. Олег с Эвелиной едут сюда, уже позвонили. Держи, община, хвост пистолетом – Олег везет выручку. В самом деле, не матом же баню крыть.

Ирина в торговом зале продает Татьяну Устинову какой-то дамочке. Борис на складе, тут же за стеной, разбирает поступивший товар. Окон в подсобке нет, лампочка светит тускло. Но – сияет, незнамо откуда. Должно быть, от книг. Я люблю их! люблю! Уж не буду, уж не буду я посуду обижать, буду, буду я посуду и любить, и уважать. Гладит глянцевые переплеты, похожие на конфетные коробки. Вспоминает сладость и горечь, первый шок, когда прочел. Продавать – само собой, да не оскудеет казна Степановны. Борис не горазд какой любитель бани, но раз Семья хочет… Только бы повидать Иван Николаича. По щучьему веленью, по моему хотенью звонит мобильник. Неинтересная затасканная мелодия. Борис бы поставил получше – лень матушка прежде нас родилась. Звонит Эвелина. Борис, мы уже доехали. Сегодня в квартире профессора с шести до восьми никого не будет, кроме него самого. Ключ от нового замка под ковриком. Ничего не спрашивай. Иди прямо сейчас. Конец связи. Ну, Евлампия. Ведовство осталось при ней. Каленым железом не выжжешь.

И вот Борис едет в заклятом дырявом троллейбусе. Дырка разрослась, разржавела за эти годы. Бабочка-шоколадница легко влетела в нее, села ему на плечо, сложив невесомые крылья. Борис сидит не шевелится, чтоб ее не спугнуть.

В квартире Осмоловых тихо, пыльно. Пять ведьм – трое наших плюс Регана и Гонерилья – не могут, блин, обиходить одного старика. Иван Николаич дремлет, глаза открыты. Узнал Бориса, силится что-то сказать. Показывает глазами на книжную полку. Капитан… нет, капитал. Борис берет пустой переплет – он изнутри заклеен бумагой с серпом и молотом. Раньше таких обоев не было. Профессор делает знак глазами. Борис срывает бумагу – там, внутри, завещанье. И-ди-те… и-ди-те. Борис обнимает со слезами Иван Николаича – и бежит. Бежит, покуда никто не отнял.

Господи, от такой ерунды как квартира зависят стихи! Они прорвались из отнюдь не горластой груди Бориса, и нет с ними сладу. Распечатлелся источник, и хлынуло. Оказалось – нужны гарантии. Нужно, чтоб у тебя была крыша над головой. Крыша, из-под которой тебя никто не погонит. Даже Ирина, если ей придет в голову. Иван Николаич, неужто это было прощанье? Я вас люблю независимо от квартиры. Я вас люблю… но больше меня к вам не подпустят. Не доведется отцу Александру вас отпевать. Будут лишь многие склоки с нашим вселеньем в квартиру. Ладно, Борис, не скули. Старик еще жив.

Человек яко трава, и жизнь его яко цвет сельный цветет и отцветет. Больше никто из нас Иван Николаича в живых не видел. Отпевали пышно, в Даниловом монастыре. Заслон стоял – наших никого не пустили. Отца Александра, может, и пустили бы, да он в то время служил обедню. Похоронили на Новодевичьем, Борис с отцом Александром могилку навещают. Уж и памятник стоит – патриархия отгрохала. Квартиру мы получили через полгода после смерти сердешного, пустую и ободранную. Книги распроданы дочерьми, но не все. Тайный шкаф профессора набит доверху, в два ряда. Кто успел проделать для старика эту работу сразу после того, как хватил его первый удар – бог весть. Вернее всего, Ирина с Эвелиной вкупе, однако не сознаются. Как-то схитрили, как-то проникли. Эвелину Регана с Гонерильей не знали в лицо, а наших трех родимых ведьм – Викторию с подругами – к одру еще не призвали. Во всяком случае, один белый халат у Зины пропал. Не иначе, Эвелина увела, она как раз забегала. В общем, спасибо скажите Ирине с Эвелиной. Борис – счастливый обладатель уникальной библиотеки. Одиннадцатилетний Пашка сидит разглядывает гравюры в тайных томах черной и белой магии, в то время как его здравомыслящий отец извлекает пули из накачанных ментовских мышц. У Бориса с Ириною живет еще Семен, безответный и незаметный. Зина вышла замуж за ровесника-алкоголика, которого старается никому не показывать. Степановна живет нами, нашими заботами. Лицо ее светлеет и светлеет, будто светится изнутри.

Тусовка теперь в квартире Иван Николаича. И попросторней, и подалей от ведьминского пентхауза. Новости: Регана и Гонерилья учатся ведовству у Олеси. Вечно торчат у Вики. Их новорусские мужья, напротив, днюют-ночуют в пентхаузе. Ярослав предоставил в их распоряженье свой гарем – они финансируют обе его враждебные друг другу газеты. И смех и грех. Что-то много, блин, развелось сатанинского их отродья. Сплошной нескончаемый шабаш. Чур нас, чур. Пасха в лесу белеет березами, звон в облаках, голубь на крыше как дух святой раскрылетился. Соня ходит вразвалочку под окном и говорит: мама Лина. Бессовестный Пашка учит проказам четырехлетнего Лешу.

Время идет – неправильное, ни к чему не привязанное. Не получается так, как мне хотелось: не оставляют Фаруху с Серегой каморку. Сказали – вы стары. А что сильны – не сказали. Приехали без семей старшие сыновья Фаруха, они и работают. Бедный-несчастный народ, метущий наши дворы. Фарух улетел к младшему сыну в Таджикистан. Так ничего и не выслужил за семь лет. Кто теперь будет со счастливым лицом слушать «Полтаву» и «Медного всадника»? С Серегою расписалась Степановна и поселила его у себя на законных правах. Живут в однокомнатной квартире Степановны – Света, она сама и Серега. И кто их там разберет. Кажется, Света опять уступила Степановне, безоговорочно признавая ее превосходство. Ютится на кухне, моет посуду – сознает свое окаянство. Ан нет. Последняя новость: отец Александр взял Свету вести хозяйство. Их тоже не разберешь. Во всяком случае, жениться вдовый священник не может. Ступает тихая осень, листья сгребают в мешки. Сыновья Фаруха живут по-своему, с нами не знаются. С Серегина севера летят лебеди в нашу Анапу и там зимуют, занявши оба залива. Борису скоро исполнится шестьдесят шесть. Долго он жить не будет – не та порода. Скрипит, изводит Ирину. Нет, всё не так. Ирина нытье превращает в шутку, подкачивает Бориса мягким своим ведовством. Женитесь на ведьмах, не бойтесь. Не так уж и плохо, блин.

Серега со Степановной идут рука об руку к троллейбусной остановке. Суровый ноябрь – от него никому не поздоровится. А тут еще ни к селу ни к городу гроза. В студеном океане неба, зашторенного тучами, катается гром. Сверкнуло. Матушка царица небесная! Хлынул холодный дождь – проливной, точно летом – до навеса дойти не успели. Сереге ничего не подеется, а Степановну он укрыл прорезиненным плащом, которому сто лет в обед. У Сереги заботливость в характере. Есть ли у него дети? Никогда не упоминал, но должны быть. Кому-нибудь его сила передалась, да и красота тоже. Хорош, отрицать бесполезно. Надо бы лучше, да некуда. Пил, пил, а всё не пропил ни красоты, ни силы. Подошел троллейбус – в ржавую пробоину так и хлещет. Сели где посуше. По стеклам течет, внутрь просочилось. Темно, как в душе грешного негра. Но вкруг лица Степановны ореол света, будто свечку зажгли в бумажном фонаре. Наверное, есть какое-то состоянье, близкое к святости. Не совсем, но около. Едут в осмоловскую квартиру на тусовку. Так все и говорят: осмоловская. Никто не скажет – Борисова. Какой из Бориса хозяин. Настоящая хозяйка Ирина, а Семен приживал. Был и остался. Серега шепчет басом: Степановна, а Степановна! тебе небось из дырки дует. И ладит укрыть жену мокрым плащом. Степановна отбивается, смотрит наверх – о чудо! Дырка сама собой затягивается, еще и краской замазывается на ее глазах. Шесть лет хранилась память о дерзком обращенье Бориса в высшую инстанцию. Прошло, миновало, можно забыть.

Сереге три года до пенсии, работает грузчиком в Олеговом магазине. Степановна выцарапала с архангельской верфи его трудовую книжку. Серега боготворит жену, окружает такою лаской, что у меня из глаз брызжут слезы. Зинин дом в Красновидове спалили новые русские, купив потом у ней за бесценок участок. Уже, блин, строятся. Зина живет у любимого мужа (алкаш Володя) близ Сокола возле церкви, где еще служит отец Александр. В тусовку Зина с Вовой не ходят: для большего пониманья Зина пьет вместе с Вовой. Из госпиталя ее поперли, заменив молодой узбечкой. Зина водит Володю гулять в красивый парк позадь церкви. На ней кожпальто с вещевого рынка и невообразимая шляпка. Володя в турецкой кожаной куртке и синтетической вязаной шапочке. Рука в руке, заплетаются ноги, и кто кого ведет – непонятно. Снова течет слеза умиленья из моих воспаленных очей. Капнула, теплая, в хладную лужу – и не согрела ее.

Сумерничают в осмоловской квартире, большие и малые. Пашка один в потайной библиотеке. Подымет случайно глаза от древнего фолианта – видит его, Иван Николаича, сидящего в кресле напротив. И тут же виденье исчезло. Ему, виденью, дано лишь мгновенье. Света в маленькой комнате накрывает столик с подпиленными ножками для Сони с Алешей. Те на полу играют не пойми во что. Остальные в столовой. Заместо дачного самовара светит красным огоньком чайник Тефаль. Забурлил, пустил пар. Щелкнул, затих. Разливают и тут же ставят опять. За столом отец Александр, Борис, Ирина, Игорь, Галина, Олег, Эвелина, Серега, Степановна, Юра, Маша и вечный Семен – домовой богоданной квартиры. Всего двенадцать. Света пьет чай отдельно с Сонею и Алешей. Пашка вовсе не пьет, он сыт тайным знаньем. В доме топят шаляй-валяй. Включают обогреватель. Вспоминаем подвалы с теплыми трубами, думаем о Фарухе. За окнами уж темно – хоть глаз коли. Пашка задремал за фаустовским занятьем. Борисовы обожженные книжки танцуют на клетчатом линолеуме. Ахматова с Мандельштамом, Цветаева с Пастернаком. (Танцювала риба з раком, а морква їз пастернаком.) На Пашкину голову водрузилась неведомо откуда взявшаяся квадратная оксфордская шапочка. Гряди, грядущее, мы тебя не боимся.

Серега со Степановной на другой день возвращаются из тусовки. Позднее утро, дождь ночью кончился. На асфальте по трафарету надпись: Регана и Гонерилья Лир. Отворот, приворот. (От ворот поворот.) Надо же, выучились на нашу голову. Новое гадючье гнездо. (И впрямь гнездо. Мужей, новых русских, вселили в одну из двух ихних квартир, сами вдвоем «практикуют» в другой. Пентхауз, блин, отдыхает,) Серега вздыхает: «От Иван Николаича, от хорошего человека, пошло такое негодное семя. Вот тебе и гонятика». И, усомнившись в терминологии, умолкает.

Седьмая пасха в нашем повествованье. Живем от пасхи до пасхи в надежде смерть посрамить. Разум ее не приемлет, хоть тресни. Пришли, а камень отвален, и ангел сидит на нем. Голубое небо глубоко, выход из склепа свободен. Уже упорхнула птичка, точно Борис с Серегой из-за решетки (недолго вдвоем оставались в клетке под бутафорским замком). Летим на все четыре стороны света. Света с Сонею на руках, скептик Олег, укрощенная им Эвелина, агностик Игорь, женка его Галина, ехидный Пашка (будущий Фауст), Юра (робкий охранник), немножечко располневшая Маша, неслух Алеша, обо всех заботник Серега, усердная к богу Степановна, соблюдающая приличье Ирина (себе на уме), постаревший Борис, бессловесный слабый Семен, даже Зина и ейный Володя, трезвые ради великого дня – все предстоят алтарю. Служит отец Александр. Оставили нас в покое бабенки с пустым своим колдовством. Олеся работает в соцзащите, Ольга в школе преподает английский, Виктория зарабатывает подгонкой готовой одежды – убогое, блин, занятье для гордой дамы. И те, в пентхаузе, отвязались от нас. Но деятельны как прежде. Недавно опять плясали во храме с воплями: вонапутинья! А Ярослав смотрел, успешный ведьмак. Шут с ними. Звонят. Приближается издали пенье: воскресение твое, Христе спасе, ангелы поют на небеси. Перешагнем через смерть. Один шаг, но пошире. Ну же, не бойся, шагни.

ВСЕ СТРАСТИ В ГОСТИ БУДУТ К НАМ

Эти русские с окраины – как французы из Алжира. Парни ташкентские приезжают татуированные с ног до головы. Женщины женственны и вульгарны. Узбеки поголовно влюблены в них самым оголтелым образом, но с оттенком презренья. Едва заметная заячья губа, лишь немного вздернутая, почти не рассеченная, придает Анжеле парижский шарм. Мать красила вагоны – нутрянку. Выходила оттуда как пьяная, и скорей за водку – разбавить. Брат – по матери, не по отцу – дважды сидел за квартирные кражи, мать тягали за соучастие: дом ломился от хрусталя и тряпок. Анжеле тогда не было двенадцати, матери дали условно. Отца Анжелкина искали с милицией, нашли, обязали – красивый был, сукин кот. Первый Анжелкин муж бил ее смертным боем. Сломал два ребра, врачи составили протокол, но Анжела вступилась – любила. Был и второй возлюбленный, полукровка, моложе ее. Родители ему взять разведенную не разрешили. Брат Жора той порой отсидел свое, просочился под Москву – в Железку. Вызвал Анжелу с тайным, но легко усматриваемым умыслом услать на панель. Не успел – ее заметил на автобусной остановке армянин, распахнул дверцу машины. На другой день, с губой еще сильней припухшей, она торговала в его ларьке сигаретами и горячим кофе. Оборот за день оказался обалденным. Все алкаши, болтавшиеся возле платформы Кучино, перешли на кофе. Однако больше койки под крышей в одной комнате с хозяйкой бабой Зоей (за стеной еще супруги-квартиранты) Анжела не выслужила. Всяк товар свою цену имеет.

Я ему сказала: Самвел! ты мной командовать никогда не будешь. Что я пережила – тебе не понять. Не за тем в Москву приехала, чтоб зарабатывать семь с половиной тысяч. Он меня ударил. На следующий день утром сам ларек открывал: я осталась дома лечить синяк под глазом. То есть просто отключила мобильник и спала до ужина.

Анжелка спит до ужина при любой возможности, даже не будучи битой. Потом до утра читает, завесив лампу от бабЗои или же Самвела, как случится. На обложке всегда сердечко и любовная пара, автор женщина, американка. Happy end обеспечен, причем невеста приносит на алтарь любви лишь свою красоту (невинность не требуется), избранник ее – и красоту, и богатство. Чего жизнь недодала увлеченной читательнице – пусть отмерит с лихвой удачливой героине. Будь счастлива выше крыши, Дорис-Гледис-Патриция-Милдред, или как там еще. Анжелке не жаль для тебя ни роз, ни яхт, ни поклонников. Пять-шесть разбитых мужских сердец в качестве приправы к твоему благополучию как раз то что надо. Так им… врежь под дых.

Самвелу сорок два, Анжеле двадцать семь, сменщице ее Ирине сорок. Конь баба, рожа – во, задница – во. Ушла в торговлю из ФСБ. Вокруг нее до сих пор всё события происходят: то ее ночью приедут бить несколько лбов, то она к кому-то пошлет таких же. К смазливой Анжеле неравнодушна всей своей конской сущностью. Увидела на третий день Анжелкин фонарь, помрачнела, пообещала Самвелу: только тронь.

Кучино-Вонючино лежит в котловине, прижавшись к земле ржавыми гаражами, поверх коих торчит тонкая фабричная труба. Дым пополам с туманом ложится на крыши. Сухие листья, гонимые ветром, царапают об асфальт. Глухой бетонный забор изукрашен вполне узнаваемой свастикой РНЕ. Опившись Анжелкина кофия, мужики нехотя садятся в вагон. Следующая – Железка, Железнодорожная, Обираловка. Здесь, у ларька, Араик пьет остывший кофий и уговаривает Анжелу: переходи ко мне на печенье… там теплый контейнер… подумай. Анжелка и впрямь замерзла, тут тебе не Ташкент. Ее оголенная – единственно ради Самвеловой торговли – суперстройная поясница светится ровной полоской, точно лампа дневного света в позднеоктябрьской мгле. Покупателя берет оторопь – самое время впарить ему и кофе, и блок дорогих сигарет. Рано это Араик полнеет… нет, спасибо, не надо… печенье портит фигуру… я по-любому согреюсь… кофе вот пью и курю. Подъехал Гагик, оставил машину открытой, оперся локтями о полочку для стаканчика с кофе, просунул крупную голову внутрь ларька, закрыв плечами окошко, после чего Араику оставалось только уйти. Гагик с места в карьер предложил Анжеле круглосуточную работу – по восемьсот рублей за сутки – сигареты, и кофе тоже организуем. Анжела ему улыбнулась на все восемьсот. Тут голова Гагика на мощной шее выехала прочь из ларька. Самвел, крепко держа его за воротник, бросил Анжеле: «Давай сдавай выручку, закрывай, едем ко мне». Вышли вдвоем из ларька – никого.

В постели не сразу поладили, потом зазвонил мобильник: ларек горит. Самвел прокомментировал мрачно: «Ты свое дело сделала… лежи… поеду один». Пока доехал – нечего было тушить. Над платформою плыл изысканный дым от хорошего табака, утренние работяги жадно тянули носами. Первая электричка загрузила в каждый тамбур по облачку крепкого запаха и повезла аж до Петушков. Поздним утром Самвел бегал по кабинетам администрации, получил резолюцию: восстановлению не подлежит. Аренда заканчивалась через неделю, продлить же ее отказались, блюдя пожарную безопасность. Анжела уж работала у Гагика, обещанных восьмисот не получала, а токмо пятьсот, потому и менять покровителя не спешила. Гагик пристроил также Ирину, всё на те же пятьсот. Самвел горбил в автосервисе – заезжал то к Анжеле, то за Анжелой. Молча глядел, как она сдает огромную выручку Гагику, укравшему его раскрученный бизнес. Вон, вышла – Самвел сигналит мигалкой. Чуть зазеваешься – живо ее подберут… утром, вечером… среди ночи… садись, чего топчешься!

Узбек Аллаберген (в переводе «Богоданный») нашел внутреннюю мотивацию для знакомства с Анжелой: у нее чуть видная заячья губа – разглядел, долго пялился – и у него, на всю катушку. Отец Аллабергена от водки давно помер. Если уж мусульманин примется пить – как пить дать сопьется, ему генетически не показано. Заглядевшись на Анжелу, Аллаберген нечаянно заговорил с ней по-узбекски, она на автомате по-узбекски ответила. Бывало, придет из детсада, лопочет по-ихнему, а мать не велит. Теперь почти что забыла. Но уж Аллабергена от ларька было за уши не оттащить. Сел на корточки, глядит разбойничьими глазами. Истратил на сигареты всё, что собирался послать матери – его долг, раз братьев не дал Аллах. Там, в Хорезме, на стыке с пустыней, где людей родится поменьше, иной раз выйдет такой – поджарый и горбоносый, упертый, что твой шайтан. Сухой тополиной листвы намело к ногам и тучи шли над ним табунами, а он всё сидел, как барон фон Гринвальдус. К ларьку подошел неприметно одетый парень и постучал в стекло татуированными костяшками левой руки (правую здорово скрючило). Здорово, сестренка! – Жорик! достукался, блин… кто тебя так изувечил? – Неважно... я и левой могу… зато ты теперь на ноги встала… будешь брата кормить. – Ты, блин, мне на хлеб… на сигареты, блин, не давал. – Ну, сестренка, кто старое, блин, помянет… ты ведь не слушала брата. – Тебя, блин, послушаешь… будешь как раз на панели. – И так таковская… думаешь, я не видел… давно за тобой слежу. – Осторожно, Жорик! беги! (Аллаберген, блин, выхватил нож). Но с двух сторон подъехали Самвел и Гагик, а эти двое ушли в темноту – сначала Жорик, узбек за ним по пятам.

Жорик спешил: надо было вывести Аллабергена на ментов раньше, чем тот его пырнет, и самому не попасться. Но без везенья нету вора. И он шарахнулся в чуть освещенный коридор между запертыми контейнерами: авось как-нибудь из него выскочит. Налетел сырой ветер, затрепал обрывки искусственной маскировочной листвы, что летом – как будто оно было, лето – давали редкую тень. Вон он, мент… до конца коридора бежать и бежать… найти бы какую брешь. Мент пустился на перехват… огромная его тень метнулась по чьей-то рекламе. Резко вздрогнул фонарь, тень Аллабергена бросилась по стене к Жориковой… та нагнулась… тень узбека не удержалась и кувырнулась под ноги встречной тени мента. Жорик ринулся мимо упавших, катившихся кубарем, вырвался с контейнерной улицы, сменил курс. Мент застегнул холодный наручник на худом запястье узбека, торчащем из драного рукава. А нож Аллаберген успел незаметно отбросить, нож воткнулся в прилавок контейнера женщины из Хорезма, Ферузы – Аллах направлял этот нож. На бледном рассвете муж Ферузы Аслан привез для нее товар. Сына вдовы еще били в участке, а уж Аслан разобрал хорезмский узор на рукоятке ножа. Быстро навел по мобильному справки, понял, кого забрали, и пошел выкупать.

У Аслана легендарный предок: Тамерланов полководец, имя коего переводится «Вечный» – якобы его невозможно было убить. Тень воина осеняет приплюснутую точно дыня Асланову голову с мечевидным носом и лунными кратерами глазниц. У Аслана диплом строительного института, с советских времен офицерский военный билет и взаправдашний загранпаспорт. Не то с такими генами, не то с такими документами – факт есть факт – он никого не боится. В два счета нашел нужное отделенье милиции и за четверть часа выцарапал побитого Аллабергена. Привел его в божеский вид, и вечером вместе пошли к ларьку. Надо же посмотреть, из-за какой это гурии Аллаберген так влип. Лунноживотая налила Аслану кофе, и тот забыл о деньгах, что отсчитал ментам. Аллаберген на первом сухом морозце колотил нога об ногу, а избавитель его, почитаемый в их роду как человек ученый, глядя мимо Анжелы, пил кофе – пятый стакан. Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана – бледный, кривой мусульманский месяц, под рогом его звезда. Кривой как у турка нож с родным хорезмским узором на костяной рукоятке лежал в кармане Аслана… его законный трофей… хочешь – строгай им мясо на шаурму. Аллабергену нечем было теперь защитить свою честь, попираемую ежечасно здесь, на чужой земле. А северо-восточный немилосердный ветер как нанятый дул и дул, раскачивая фонари.

Ирина сказала Самвелу: на кой хрен девчонке платить три тыщи за койку… она там редко ночует. Или бери ее к себе со всеми шмотками, или я возьму. – Куда, Ирджан? ты с мужем живешь в однокомнатной. – В эту единственную комнату… какое твое собачье дело… а мужа вобще не спрошу. – Я ее вселить не могу… у меня жена в Ереване. – Ну так молчи. И явилась в Анжелкину смену к ларьку. Чего это чурка здесь сидит? – Аллах его знает. – Не ври… ишь, медом им тут помазано… сейчас позвоню ребятам из РНЕ, которые в ФСБ… а ты приготовь вещички… завтра тебя заберу.. хватит бабе Зое денежки зря носить. Ребята из РНЕ-ФСБ приехали, женщины не успели кофе допить. Пуганая ворона куста боится, стреляного воробья на мякине не проведешь. Едва машина свернула к ларьку, Аллаберген вспорхнул на платформу, втиснулся в набитый вагон и – зеленый свет, мусульманский цвет.

В Хорезме всё экстремально: летом пятьдесят градусов жары, зимой сорок градусов мороза и круглый год сорок градусов алкоголя – люди там аховые. Аллаберген вытряхнулся вместе со всеми в Железке, спрыгнул на рельсы, подтянулся посредством рук на противоположную платформу перед носом у машиниста встречной электрички. Покуда та тормозила, почистил брюки и чинно вошел – в этот час все едут не в Москву, а из. Анжела сделала ах, увидев его так скоро. Похоже, по сумме очков он заслужил награду, только когда и где эту награду вручить? Ира, так и растак, покрывать подругу не станет, у Иры, так и растак, другое совсем на уме. Эй, на ветру не сиди… Аллах подаст… уходи. Слава Богу, свалил. Анжела сегодня в ночь, Ирина в восемь часов приходит ее сменять.

Утро мыкалось, не зная куда приткнуться, вялое, само не свое. Аллаберген, притусовавшись к бригаде Аслана, и спал и не спал – в строящемся богатом доме, на будущем втором этаже, затащив наверх дощатую лестницу. Ему снились лунноживотые гурии, разносящие правоверным кофе на лунных подносах. К ларьку той порой подошел в пух и прах проигравшийся Жорик, наставил пушку левой рукой: даешь, блин, деньги! – Ну, ты даешь… наезжать на сестру! а вот я матери позвоню. – Звони, тварь, звони... расскажи про своих узбеков! небось она не похвалит. Когда не надо, менты тут как тут, а по делу их не найдешь. Непохмеленные мужики еле стоят на платформе. Перестреляй к черту всех баб – на них так и так нет сил. Трусить, Анжела, последнее дело… стреляй, блин, мне всё равно. У Жорика пушка тоже, блин, не стреляет… хрен с ней… останемся жить. А это еще, блин, посмотрим! Жорик бросает нож. Анжела, прогнувшись, словно танцовщица, пропускает нож в миллиметре от своей завлекательной поясницы – тот вонзается в дверь ларька. Ну, Гагик, ты мне теперь, блин, заплатишь обещанные восемьсот. Жорик бежит к платформе… твою и мою, блин, мать! Такая вот Кармен-сюита… такая теперь, блин, жизнь.

Даже по зимнему ленивому времени пришел конец Анжелкиной смене. Четким чекистским шагом идет Ирина, тяжеловатая для быстрого марша. Анжелка, нервно лотоша, показывает на нож, застрявший в двери. Нет, нет, не трогай… пусть Гагик увидит… я тут, блин, грудью на амбразуру ложусь – ему восьмисот рублей, блин, жалко! – Ладно, давай тетрадь, будем товар считать. Напиши вот здесь адрес братца… старый, какой запомнила. Мои ребята след возьмут… там он залег или где. Держи ключи от квартиры. Санечка дома, вечером сходит с тобой к бабЗое за сумками. Ляг пока на кушетку, поспи часов, блин, двенадцать. Самвел? пускай застрелится. С чувством чмокнула Анжелу на прощанье, та зябко передернулась и побежала мимо платформы по не залеживающемуся на месте снежку. Электричка всех с головой накрыла свистком – отработанных, выжатых досуха вроде нее и тех, кто тащился продать по дешевке кой-как восстановленные силенки. Анжеле было ни до чего: Ирина, Санечка, Самвел, Гагик, Аллаберген… в койку скорей, и спать.