Текст книги "Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)"
Автор книги: Наталья Мусникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
Барышня негромко вздохнула, досадуя на собственную недогадливость, а вот Всеволоду выложенный мышатами узор явно оказался знаком. Зеркальщик вскочил на ноги и так стукнул кулаком по столу, что зеркальная магия колючими осколками брызнула в разные стороны, открывая неприглядный облик подпола.
– Как же я сразу-то не догадался, – серые глаза дознавателя пылали белым светом, – это же заклятие Кривого зеркала!
Варенька глубокомысленно кивнула, не решаясь лезть с расспросами, но, к искренней благодарности девушки, одним этим восклицанием Всеволод Алёнович не ограничился, пояснил:
– Заклятие Кривого зеркала искажает суть всего живого, в нашем случае, обитателей этого проклятого дома! Именно поэтому я и не вижу отпечатка убийства на душегубе!
Зеркальщик с досадой стукнул кулаком по стене, отвернулся, кусая губы. Варвару Алексеевну пронзила острая жалость. Это же надо, все труды прахом развеялись из-за заклятия, теперь опять всё начинать с начала придётся!
– Всеволод Алёнович, а снять это заклятие можно? – спросила барышня и поморщилась, до того жалко прозвучал её голосок.
Зеркальщик по-мальчишески дёрнул плечом:
– От уровня мага зависит. И жертвы, которую он принёс. Если Кривое зеркало ставил Зеркальщик полный сил, да ещё и кровавую жертву принёс, то я его не вытяну. Только через седмицу, когда в полную силу войду. Чёрт, знал бы, оставил Ворона околоточным на расправу!
Дознаватель пнул стену, устало потёр лицо ладонями и глухо закончил:
– В любом случае, отступаться, даже не попытавшись, я не стану. Прошу Вас, Варвара Алексеевна, отойти. Зеркальная магия, когда её разрушают, рассыпается осколками, Вы можете пострадать.
– А Вы? – выпалила девушка и смущённо порозовела, однако Всеволоду её забота была приятна, по крайней мере, уголки губ чуть дёрнулись в улыбке:
– Где Вы видели рыбу, которая боялась бы воды? Родная магия для меня безопасна, даже если её использовали в тёмных целях.
Барышня послушно отошла к самой дальней и тёмной стене подпола, спряталась за кучу мусора, любопытным мышонком поблескивая глазами из темноты. Зеркальщик убедился, что с помощницей всё благополучно, после чего присел на корточки, вытянул из-за голенища какую-то стеклянную палочку и принялся быстро чертить ей загадочные символы на полу. Варвара Алексеевна вжала голову в плечи, ожидая описанных в книгах про волшебников и колдунов раскатов грома и разноцветных молний, испепеляющих всё вокруг, но ничего не происходило. Секунды ленивыми улитками ползли одна за другой, а даже вспышки света не было. Вообще ничего не происходило. Заинтригованная до крайности девушка высунулась из-за кучи мусора и увидела Всеволода Алёновича сидящим на полу и обхватившим руками колени. Поза была столь усталой и печальной, что Варенька не утерпела, выскочила из укрытия и бросилась к Зеркальщику, движимая одним единственным желанием: ободрить и утешить.
– Вы непослушны, Варвара Алексеевна, – мягко и устало укорил барышню Всеволод. – Я прекрасно помню, что просил Вас спрятаться.
– Так ведь заклинание… – начала было девушка, и тут началось самое настоящее светопреставление: воздух вокруг тревожно зазвенел словно зеркало, в которое с размаху запустили чем-то тяжёлым, во все стороны брызнули острые, раздирающие в кровь, осколки. Пол под ногами и тот зашатался, подобно трещащему по весне льду.
Варенька вскрикнула, испуганно метнулась, но не в сторону спасительной кучи, а к единственному оплоту спокойствия и надежды в этой бездне ужаса: к Зеркальщику. Всеволод привлёк напуганную девушку к груди, собой закрывая от летящих, словно вражеские копья, осколков, закричал что-то громко и повелительно. Варвара Алексеевна приоткрыла один глаз, страстно мечтая, чтобы метель из осколков наконец улеглась, и всё успокоилось, но смертоносный вихрь, на миг притихнув, взлютовал пуще прежнего. А самое жуткое, что Всеволод Алёнович побледнел смертельно, шрам на его щеке побагровел, а потом и вовсе отворился. По щеке поползла капелька крови.
– Прекратите! – завизжала Варенька, отчаянно шлёпая дознавателя по груди и плечам. – Немедленно прекратите, Вы же убиваете себя!
Безумная стеклянная вьюга прекратилась, от воцарившейся тишины зазвенело в ушах. Варенька тяжело со всхлипом дышала, прильнув к Зеркальщику.
– Вы правы, Варвара Алексеевна, – хмуро прошептал Всеволод, – сейчас мне Кривое зеркало не сломать. Что ж, по крайней мере, я попытался.
Зеркальщик потянулся потрогать кровоточащий шрам на щеке, но барышня звонко шлёпнула его по руке:
– Не трогайте, ещё грязь занесёте, болеть начнёт!
Серые глаза Всеволода Алёновича изумлённо распахнулись, но спорить дознаватель не стал и руку послушно убрал.
– Присядьте куда-нибудь, – Варвара Алексеевна растерянно огляделась по сторонам, пытаясь найти хоть крошечный уголок, не топорщащийся осколками и относительно чистый, но всё вокруг искрилось и переливалось подобно ледяному царству, – ну, где не так грязно. Нужно остановить кровь.
Зеркальщик лениво щёлкнул пальцами, сгоняя все осколки в одну большую угрожающе-кособокую гору, и со смешком заметил:
– Насколько я помню, Варвара Алексеевна, Вы утверждали, что не боитесь крови.
– Я не боюсь чужой крови, – ответила Варенька, спешно выливая на выхваченный из рукава платок едва ли не половину содержимого крохотной, спрятанной в складках юбки, фляжки. – А это Ваша. Потерпите немного, это настой целебных трав, щипать будет сильно, но недолго.
– Я к боли привычен, – пожал плечами Всеволод, с трудом сдерживаясь от широкой ликующей улыбки от уха до уха. Варенька огорчилась при виде его крови, даже испугалась, значит, он ей небезразличен!
Восторженная улыбка осветила лицо Зеркальщика и тут же сменилась гримасой боли. Всеволод зашипел и схватился рукой за повреждённую щёку.
– Всеволод Алёнович, – тоном строгой гувернантки воскликнула девушка, – немедленно опустите руку! Вы же хуже можете сделать!
Дознаватель с кривой усмешкой, затронувшей лишь одну половину лица, опустил руки:
– Прошу меня великодушно просить, сударыня. Нижайше молю о Вашей милости.
«Да уж, молит, – фыркнула Варвара Алексеевна, стараясь не поддаваться обаянию Зеркальщика и не улыбаться (или хотя бы делать это не столь восторженно и лучезарно). – А то я смеха в голосе не слышу!»
Девушка мягко прикоснулась пропитанным целебным зельем платком к ране на щеке дознавателя. От резкой боли Всеволод вздрогнул, дёрнулся, Варенька мягко придержала его, проворковав:
– Потерпите немного, боль скоро утихнет.
Всеволод Алёнович прикусил губу и замер, починившись нежным мягким пальчикам и чуть слышному сострадательному воркованию, в котором, подобно шелесту волн, растворялись все беды и напасти.
– Ну вот, всё готово, – барышня последний раз провела платком по щеке и, не утерпев, звонко чмокнула Зеркальщика в уголок губ, как делала всякий раз, когда утешала сестёр, – умничка моя. Ой!
Девушка испуганно прижала ладошку к губам и покраснела так, что даже кисти рук запылали, а на горячих щеках смело можно было разогревать чай.
– Вот только не корите себя, Варвара Алексеевна, – Всеволод мягко взял девушку за руку, начал ласково гладить нежные пальчики. – Вы подобны лесной речке, дающей жизнь всем обитателям её берегов. А мне, признаюсь, этой жизнерадостности сейчас очень не хватает, я потерпел поражение, причём двойное: как дознаватель и как Зеркальщик. И ещё непонятно, какое досадней.
Всеволод Алёнович тяжело вздохнул и мрачно уставился в стену. Варенька замерла, понимая, что чудо всё-таки произошло. Ей доверили то, что сильные мужчины берегут пуще зеницы ока: собственную слабость. Барышня честно попыталась вспомнить, бывало ли так, чтобы папенька говорил о собственных неудачах али обидах, и не смогла. Алексей Петрович представал перед своими дочерьми несокрушимым утёсом, которому и время, и любые шторма нипочём. И кавалеры Юленькины (да и Аннушкины тоже) всегда хвастались доблестью и отвагой, красочно расписывая свои подвиги, половину из которых, как Варенька всегда подозревала, брали из книг либо просто придумывали. Всеволод же не стал наводить тень на плетень, а честно признался в собственном огорчении, явив тем самым чарующую отвагу и неслыханную (куда там книжным рыцарям с принцами!) отвагу.
– А знаете, я Вас очень хорошо понимаю, – Варвара Алексеевна огляделась, прикидывая, куда бы присесть, чтобы не замараться и не застудиться. Всеволод моментально скинул с себя мундир и постелил его на пол рядом с собой.
– Ой, ну что Вы, Вы же застудитесь!
– Я не мерзлявый, – отмахнулся Зеркальщик, приглашающе похлопав ладонью по мундиру. – Так что Вы хотели мне поведать, Варвара Алексеевна?
– Когда мне исполнилось десять, я увидела на ярмарке дивный хрустальный шар. В нём была красавица барышня в венке из остролиста и рядом с ней пригожий кавалер, – глаза девушки мечтательно засияли, – стоило только покрутить ручку в подставке, на коей покоился шар, как звучала прелестная музыка, и пара начинала кружиться. А ещё блёстки сыпались вроде снежных хлопьев. Такой прелестный шар был!
Варенька восторженно захлопала в ладоши и даже на месте подпрыгнула.
– Я и думать не могла ни о чём, кроме этого шара, но вскоре ярмарка закончилась, все торговцы разъехались, – Варвара Алексеевна печально вздохнула и замолчала.
– И шар исчез вместе с ними? – закончил Зеркальщик, ласково и ободряюще погладив девушку по руке.
Барышня расцвела лучистой улыбкой, словно подснежник по весне:
– Я тоже так думала. А потом на Новый год открыла подарок из голубой бумаги с пышным жёлтым бантом и увидела тот самый шар! Вы представляете, тот самый!
«Господи, какая же она ещё девчонка, – умильно подумал Всеволод, чувствуя огромное желание подхватить Вареньку на руки и заслонить собой от всех треволнений жизни. – Ей бы в куклы играть, а не в помощницы дознавателя».
– Я весь вечер провозилась с этим шаром, перед сном положила его на столик рядом с кроватью, – голос барышни дрогнул, в глазах закипели слёзы, – зря, как оказалось. Ночью сестрица старшая решила погадать, в потёмках натолкнулась на столик, шар слетел на пол и разбился вдребезги. – Варвара Алексеевна горестно хлюпнула носом и прерывающимся голосом закончила:
– У барышни тело разбилось, а кавалер вообще на кусочки разлетелся, его даже не собра-а-а-ли, – Варенька опять всхлипнула, но быстро взяла себя в руки, – до конца. Потом ещё месяц осколки по всей комнате находили.
Девушка понурилась, отвернулась, пряча влажно заблестевшие глаза. Всеволод мягко привлёк Вареньку к себе, успокаивающе стал гладить по спине, по волосам. Зеркальщику хотелось сказать что-то нежное, как-то подбодрить, утешить, но проклятые слова разбежались быстрее напуганных мышат. Только и оставалось отдавать своё тепло и нежность. Всю, без остатка.
Варвара Алексеевна порывисто вздохнула, смущённо провела ладошкой по глазам и виновато улыбнулась:
– Простите, Всеволод Алёнович. У нас тут заклинание тёмное, душегубство кровавое, а я из-за детской игрушки разнюнилась.
– Не казните себя, Варвара Алексеевна, – мягко утешил девушку дознаватель. – В доброте и искренности греха нет. А сейчас идёмте, попробуем узнать, кто в этом доме магией Зеркальщика балуется.
Как оказалось, обитатели дома боялись лишний раз взгляд поднять друг на друга, не то что подсматривать-подслушивать, а потому узнать что-либо путное не получилось. Варенька опечалилась мало не до слёз, Всеволод сохранял привычную невозмутимость, но девушка чувствовала, что это всего лишь маска, за которой Зеркальщик прячет огорчение, досаду и усталость.
– Предлагаю, завершить поиски, – дознаватель устало потёр лицо. – Вам как приятнее: по улице до дома прогуляться или зеркальным порталом воспользоваться?
– Если позволите, я бы прогулялась, – ответила Варвара Алексеевна и мечтательно вздохнула. – На улице красота неописуемая: снежок крупный, точно на картинке рождественской, тихо кругом, свежо.
– В таком случае, я Вас провожу, – Всеволод едва заметно приподнял уголки губ. – К описанной Вами идиллической картинке стоит добавить скользкую, разъезженную санями дорогу, плохое освещение улиц и многочисленных субъектов, кои так и норовят воспользоваться девичьей слабостью и доверчивостью.
– Всеволод Алёнович, – барышня искренне обиделась за родной город. В самом деле, ну нельзя же так! Можно подумать, у них тут страх и ужас на улицах творится, а между тем, очень даже чинно и благородно кругом. – Как Вам не стыдно!
Серые глаза Зеркальщика блеснули подобно острой сабле.
– Я всего лишь чуть разбавил Ваш идиллический пейзаж, сделав его более реальным. Коли Вам мои слова пришлись не по душе, нижайше прошу меня простить.
– Не так уж у нас и плохо, – обиженно проворчала Варенька, выходя на улицу и с наслаждением делая глубокий вдох. – Вы только поглядите, красота-то какая!
Всеволод послушно огляделся. А ведь и правда, красиво. Выбеленные инеем ветки походили на изысканные украшения, пухлые сугробы так и манили плюхнуться в них, как в детстве, раскинув руки и ноги. Чуть поблёскивающая в неверном свете уличных фонарей (всего год, как градоправитель личным именным указом приказал установить по всему городу фонари, дабы в вечернюю пору жители могли гулять беспрепятственно) дорожка обещала весёлое катание. Зеркальщик покосился на замершую перед тонкой, сказочно-белоснежной берёзкой помощницу, отошёл чуть в сторону, чтобы в случае падения не зацепить Вареньку, разбежался и прокатился по ледяной дорожке. Совсем как раньше, когда они с мальчишками удирали из воспитательного дома на пруд, даже не дожидаясь, когда лёд на нём станет твёрдым. Коньки были дороги, выдавали их исключительно за отличную учёбу и примерное поведение, а потому на всю ватагу из десяти мальчишек приходилось всего две пары. Счастливчики, удостоенные коньков, жадинами не были, они щедро делили своё сокровище с друзьями, а чтобы облагодетельствовать как можно больше ребят, поступали хитро: пару разбивали. Правый конёк надевал один мальчишка, а левый – другой. Те, кому коньков не хватало, катались вообще без всего. Старый Прохор, который в воспитательном доме отвечал за одежду и обувь воспитанников, страшно ворчал, ругался и клятвенно обещал новой обуви до конца сезона не выдавать, мол, ходите в стёртых до дыр, раз обутку ценить не умеете, а дня через два тайком совал проштрафившемуся сорванцу целую пару валенок. Только много позже Всеволод узнал, что валенки воспитанникам старик валял сам, а одежду часто покупал за свои деньги, уж больно не по сердцу ему были казённые наряды, в которых мальчишки выглядели жалкими побирушками.
Зеркальщик щёлкнул пальцами, магией делая подошву гладкой, и заскользил по дорожке, задумчиво выписывая круги и узоры.
– Ой!
Всеволод резко повернулся, чуть не ткнувшись носом в землю, и увидел Вареньку, со сконфуженно-счастливым выражением лица поднимающуюся с дорожки.
– Что с вами, Варенька?
Любимая с детства забава размягчила дознавателя, сделав невозможным светское обращение с этой тёплой и солнечной девушкой.
– Хотела покататься, да каблуком зацепилась, – смущённо ответила девушка, чуть приподнимая ножку в кокетливом ботике с высоким, чуть зауженным книзу каблучком.
– Позволите? – Всеволод вопросительно склонил голову к плечу.
Варенька зачарованно кивнула, предвкушающе распахнув глаза в ожидании самого настоящего новогоднего чуда. Зеркальщик щёлкнул пальцами, и ботики барышни моментально, словно инеем, покрылись блестящим зеркалом, став похожими на коньки.
– Какая прелесть! – восторженно захлопала в ладоши девушка и легкокрылой птичкой заскользила по гладкой раскатанной дорожке. – А что же Вы себе коньки не сделаете?
– А я на коньках никогда не катался.
Варенька ошеломлённо посмотрела на дознавателя, пытаясь понять, шутит он или говорит правду:
– Как же так? Вы же катаетесь!
– В воспитательном доме на меня коньков никогда не хватало, – голос Зеркальщика звучал бодро, но по побагровевшему шраму барышня поняла, что всё было совсем не так весело и приятно, как Всеволод говорит. – А для меня почему-то было очень важно получить коньки. Да, я мог заколдовать обувь, так и делал для мальчишек, но сам мечтал получить настоящие коньки. У нас в конце каждой недели устраивали общие собрания и счастливчикам, отличившимся успехами в учёбе и примерным поведением, торжественно вручали коньки. Синие, блестящие, с острым лезвием. И они целую неделю после занятий могли кататься на пруду у церкви, рядом с которой стоял наш воспитательный дом. Потом, в конце недели, коньки или вручали другому мальчику, или оставляли.
– А Вы… – Варенька вспомнила, что коньки Всеволод не получал ни разу, и возмутилась. – А почему Вам коньки не вручали? Вы же самый лучший!
– Я Зеркальщик, – дознаватель передёрнул плечами, – господин директор сказал, что таким, как я, привилегии не положены.
– Гад! – припечатала барышня, звучно стукнув ножкой по льду. – Мерзавец!
– Да ну его, – беззаботно махнул рукой Всеволод. – Айда наперегонки?
Девушка кивнула, мысленно уже прикидывая, к кому из мастеров стоит обратиться с просьбой об изготовлении коньков. Синих, блестящих, с острым лезвием.
Всеволод Алёнович проводил Варвару Алексеевну до дома, почтительно поцеловал ручку, от приглашения отужинать любезно отказался и, как только барышня скрылась в доме, достал зеркальце и переместился прямиком в кабинет. Оказавшись в Управлении, Зеркальщик окинул скептическим взглядом свои владения, которые привык считать домом, вздохнул, недовольно покачал головой и направился прямиком в каморку под лестницей. Там вот уже три года обитал молодой лешик Устин, чью семью извёл обезумевший чёрный маг. Всеволод, занимавшийся поимкой колдуна, подобрал лешика и пристроил его в Сыскное Управление посыльным. Устин быстро прижился в Управлении, а Зеркальщика и вовсе стал считать своим главным корнем, буквально расцветая всякий раз, как дознаватель обращался к нему за помощью. Вот и сейчас, едва заслышав шаги Всеволода Алёновича, лешик проворно выскочил из каморки и заблагоухал цветущей липой.
– Привет, Устин, – Всеволод присел на корточки, потрепал лешика по веткам. – Мне помощь твоя нужна.
Из зелёной вихрастой шевелюры выстрелили две пушистые еловые веточки, густо усыпанные шишками.
– Как прикажете, сударь, – Устин лихо тряхнул ветками, вытянулся и подобрал корешки, выпирающие из расшарканных лапотков. – Чаво изволите?
– Подскажи, где у нас самый наилучший мастер живёт, который шары хрустальные мастерит? – спросил Зеркальщик, глядя в крошечные блестящие глазки лешика.
Устин задумчиво кхекнул, зашелестел ветками, скинул лапоточки и запустил корешки в пол. Всеволод Алёнович обхватил колени руками, приготовившись к длительному ожиданию. Летом, когда вся природа цветёт и ликует, лешик быстро связывается со своими сородичами, но зимой растения спят, испуганно поджав корешки, непросто до них дозваться.
– Готово, сударь, – довольно прошелестел Устин, выпуская ещё одну веточку, на этот раз сосновую. – Есть такой мастер. Зовут его Тимофей Матвеич, живёт он в Шебутной слободке, что справа от Крысиного тупика.
Зеркальщик присвистнул. Мастер проживал в откровенно разбойничьем местечке, куда городничие и в светлое время суток соваться не смели.
– Вам туды соваться не след, – лешик испуганно поджал корешки, зябко потряс ветками. – Тамотки дознавателей не любят.
– Через зеркало пройду, – Всеволод хлопнул ладонью по колену. – Благодарю, Устинушка, выручил.
– Да чаво там, да ладно уж, – зашаркал лапотком Устин. – Вам, можа, ишшо чем помочь? Так я с радостью!
– Знаешь, Устинушка, – Зеркальщик задумчиво почесал подбородок, – а можно ли как-то кабинет мой обиходить? Уж больно он мрачно смотрится, барышня в таком зачахнет, как цветок без солнца!
Лешик выбросил пять веточек сирени, от благоухания которой Всеволод даже расчихался и отпрянул в сторону, зажимая нос:
– Как нельзя? Всё сделаю! Для Вас хучь звезду с неба, хучь медведя из берлоги!
– Добрый ты, Устинушка, – хмыкнул Всеволод Алёнович, красочно представив, как убегает от тощего злого шатуна, поднятого среди зимы. – Ладно, пойду я.
– Весеннего солнца, барин, – низко поклонился лешик.
Зеркальщик благодарно кивнул и, достав зеркало, быстро переместился к Тимофею Матвеевичу. Старый мастер, привыкший к тому, что заказчики подчас на него в прямом смысле слова с неба падают, ничуть не удивился, увидев выходящего к нему прямо из зеркала молодого сероглазого мужчину. Лишь сдвинул на лоб круглые очки в тонкой серебристой оправе, пожевал тонкими морщинистыми губами и осторожно спросил:
– Что Вам угодно, сударь?
От такого простого вопроса Всеволод на миг смешался. Что и говорить, игрушки он покупать не привык. В детстве у него просто не было такой возможности, а с годами пропала необходимость.
Мастер понял заминку правильно, его внимательные голубые глаза потеплели, по всему лицу лучиками разбежались крохотные морщинки.
– Может, чаю изволите? У меня сегодня с липовыми почками и летним медком. Самое оно в такую-то стужу.
– Шар мне нужен, Тимофей Матвеевич, – Зеркальщик руками показал размер игрушки. – Хрустальный, чтобы внутри всенепременно пара была. Барышня в венке из остролиста и кавалер. Да ещё чтобы можно было ключик повернуть, и в шаре музыка бы заиграла, снег посыпался, и пара закружилась.
Старик улыбнулся, одобрительно кивнул:
– Как же, знаю я такие шары, моя работа. По молодости, бывало, частенько делал, да всё на заказ али в магазейны, чьи витрины на самых главных улицах красуются.
– А сейчас такой шар сделаете? – Всеволод старался ничем не выдать волнения, но голос всё равно чуть дрогнул.
Тимофей Матвеевич покачал седой головой:
– Не сочтите за грех вопрос: для кого же просите, барин? Для себя али для барышни пригожей? А может, сестрёнку малую побаловать хотите али матушку родимую?
– Нет у меня матушки. И сестрёнки тоже нет. Я сирота, – голос Всеволода Алёновича прозвучал резко, словно ломаемые для растопки щепки.
Мастер опять покачал головой, задумчиво пощипал подбородок, изучая визитёра неожиданно блестящими и яркими голубыми глазами:
– Люди бают, под Новый год можно самое сокровенное желание загадать, и оно всенепременно исполнится.
– Угу, а подарки детям Новогодний дед приносит, – пробурчал под нос Зеркальщик и уже громче спросил:
– Так как, мастер, возьмётесь за работу?
Но Тимофей Матвеевич вопроса словно не услышал, усмехнулся, брови густые белые вскинул вопросительно:
– Вы что же, сударь, в Новогоднего деда не верите?
– Дед, я уже не в том возрасте, когда всяким побасенкам верят, – отрубил Всеволод Алёнович, совсем некстати вспомнив, как мальчишкой каждую новогоднюю ночь загадывал одно-единственное желание: чтобы у него появилась семья. Не та холодно-лицемерная, в которой он рос, пока не попал в воспитательный дом, а настоящая. Где матушка улыбается, и ты не видишь пустоты и злобы за её улыбкой, где звонко лает щенок и мурлыкает котёнок, где весело хохочут дети и от отца веет теплом и заботой.
– Я выполню Ваш заказ, сударь, – выдернул Зеркальщика из воспоминаний голос старого мастера. – Помнится, у меня было что-то похожее. Погодьте-ка, я быстро поищу и вернусь. Кажись, шар у меня на верхней полке стоял.
– Может, помочь его снять?
– Ни-ни-ни, – замахал руками Тимофей Матвеевич, – не утруждайтесь, сударь, я сам. Сам. Осторожненько, по-стариковски. А Вы пока чайку откушайте, внучка моя Вам его сейчас принесёт. Лидка! – оглушительно гаркнул старик. – А ну, подай барину чаю.
В комнату поспешно вбежала крепкая, словно ладно скатанный комок снега, беловолосая девчушка, годочков десяти, не более. Зыркнула на Всеволода блестящими синими глазами, поклонилась в пояс и опять шмыгнула за дверь, прозвенев:
– Чичас, барин. Присядьте пока на лавку-то.
Всеволод Алёнович осторожно покосился на деревянную лавку бледно-голубого цвета, всю в причудливых завитушках, похлопал ладонью, проверяя на прочность, и только после этого сел. Чутьё Зеркальщика шептало, что что-то в доме старого мастера не так, но дознаватель решил не обращать внимания на мелькающие тут и там всполохи магии. Зла они не несут, а чародействовать в Империи не запрещено. Пусть его, может, старый мастер какой забавой волшебной свою внуку тешил.
– Вот, барин, – прозвенела девчушка, гордо внося в комнату запотевший кувшин, – отведайте-ко кваску. Холодный, бодряшший, враз силы вернёт, а то какой-то Вы смурной да вялый, ровно и не рады празднику-та.
Зеркальщик чуть не спросил, о каком празднике идёт речь, да вовремя вспомнил, что новогодние гуляния только начались.
– Отведайте, барин, – девчушка сунула Всеволоду глиняную кружку в руки. – А можа, откушаете с нами?
– Нет, благодарствую, – Зеркальщик сделал осторожный глоток терпкого, остро пахнущего кислым хлебом и почему-то еловыми ветками кваса и окинул комнату быстрым, вроде бы даже рассеянным взглядом.
Комната оказалась примечательной, но, может, мастера, делающие игрушки, в таких и должны обитать? На стенах бело-голубые рушники, щедро украшенные вышитыми серебряными нитями снежинками, небольшое оконце покрыто ледяными узорами, хотя в доме тепло, да и на улице большого мороза нет. На пол брошены домотканые половики серо-белого цвета, похожие на зимнюю дорогу, а стоящие вдоль стены лавки, широкий стол у окна и даже печь бледно-голубого цвета с причудливыми завитушками, кои проказница-метель так любит оставлять.
«Прямо терем Новогоднего деда, – хмыкнул Всеволод, делая ещё глоток кваса и чувствуя, как неудачи дня отваливаются сухой коркой. – А внучка его точь-в-точь как та девочка-снежанка, о которой мне мама Палаша рассказывала».
Зеркальщик единым махом допил квас и со стуком поставил кружку на стол.
«Глупости это всё, устал, вот и блазнится разное. Никакого Новогоднего деда нет, сказки это всё для детей малых».
Дознаватель прошёл по комнате, постоял у окна, нетерпеливо прислушиваясь: не слышно ли шагов старого мастера.
– Готово, сударь, – Тимофей Матвеевич появился так неожиданно, что Всеволод Алёнович с трудом удержал готовые сорваться с кончиков пальцев искры зеркального капкана. – Всё как Вы пожелали: и шар, и пара, и музыка со снегом.
Зеркальщик осторожно взял в руки прохладный шар, пахнущий почему-то не вполне ожидаемой пылью, а снегом и морозом. Да, всё было так, как он представил, слушая рассказ Вареньки: прозрачный шар, завораживающий таинственным блеском и плавностью линий, мягко переливающиеся блёстки, изображающие снег, темноволосая барышня, коей очень к лицу венок остролиста… Всеволод нахмурился и покрутил шар, внимательнее рассматривая девушку и её кавалера. По неведомой причуде мастера (а может, не причуде?) барышня была удивительно похожа на Вареньку: те же блестящие карие глаза, взирающие на мир с доверчивым лукавством, та же ласковая улыбка, те же тёмные волосы, неподвластные шпилькам и гребням, и та же фигурка, выгодно отличающаяся от измождённой костлявости светских красавиц.
Кавалер тоже был темноволосым, с большими серыми глазами, и что это там на щеке за полоска? Лёгкая трещинка (ведь мастер говорил, что игрушка давно стоит на полке) или след шрама? А серый мундир случайно ли так похож на тот, в котором ходит Всеволод Алёнович?
Зеркальщик осторожно повернул спрятанный в подставке ключик и почти не удивился, услышав мелодию вальса, под который кружились они с Варенькой на балу в дворянской ассамблее.
– Ну как, – прогудел Тимофей Матвеевич, пряча в уголках глаз усмешку, – глянется ли шар-от? Всё ли как надобно?
Всеволод многое хотел сказать, ещё больше спросить, но проклятые слова опять разбежались, спрятались по углам, словно мыши.
– От и ладно, – мастер довольно покачал головой, – паковать да бант-то сами завязывать станете али мне доверите?
– Бант жёлтый, а бумага голубая? – усмехнулся Всеволод, зорко глядя на старика.
– Это уж как Вашей милости угодно будет, – невозмутимо ответил Тимофей Матвеевич и опять оглушительно гаркнул. – Лидка, тащи бумаги и бант, подарок паковать станем!
Девчушка проворно принесла голубую блестящую бумагу и широкую атласную ленту солнечно-жёлтого цвета.
– Помочь, дедушка? – прощебетала Лида, торжественно водрузив принесённое на стол и озорно блеснув синими глазами.
– А сама-то как думаешь? – проворчал дед. – Знамо дело, помочь.
Зеркальщик отдал девчушке шар и строго спросил, почти потребовал:
– Кто вы?
– Имён у меня много, а прозваний и того боле, – улыбнулся старик. – Для Вас я мастер, Тимофей Матвеевич. Игрушки делаю, людям радость дарю. Берите подарок-то, барин, уж не погнушайтесь, старался, делал.
– Благодарю, – Всеволод Алёнович принял свёрток, поклонился.
– Ступайте с богом, – мастер мягко положил ладонь на плечо дознавателю. – Ни о чём не печальтесь, всё снега белы заметут, по весне вешними водами стекут.
Зеркальщик ещё раз благодарно поклонился и ушёл тем же путём, как и пришёл, через зеркало, провожаемый тёплыми улыбками старого мастера и его внучки.
