Текст книги "Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)"

Автор книги: Наталья Мусникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)

– Может, вместо меня поедешь? – усмехнулся кучер, поправляя пояс. – С барыней познакомишься. Она у меня баба суровая, чисто ведьма, прости господи.

– Ни-ни-ни, – замахал руками, словно ветряная мельница, трактирщик, – я ведьм сызмальства боюсь. Бабка на ночь такие ужасти про них рассказывала, я до сих пор под подушкой серебряный ножик держу.

Прохор хмыкнул и вышел из трактира, звучно бухнув дверью. Климу он не поверил, тот, пройдоха, ни неба, ни тьмы не боялся, и душу бы продал не задумываясь, коли бы покупатель сыскался.

– Ну что, лошадка, поехали до дому, – прогудел кучер, охлопывая застоявшуюся лошадь, – понесём барину вести худы о сыне, разбойниками лютыми утащенном.

Продолжая что-то бурчать себе под нос, Прохор взобрался на облучок, громко свистнул, и карета помчалась прочь от трактира. Не прошло и получаса, как кучер остановил экипаж перед парадным крыльцом двухэтажного белого особняка. На крыльце стояла Анфиса, недовольно кривя губы и что-то сердито выговаривая стоящей перед ней хорошенькой горничной. Девушка смущённо теребила кончик безупречно чистого передника, не смея даже глаза поднять на строгую госпожу.

– Надеюсь, ты меня поняла, – барыня бросила быстрый взгляд на сползающего с облучка Прохора, – всё, ступай.

– Да, барыня, – прошелестела горничная и торопливо скрылась в доме.

– Бестолочь, – прошипела Анфиса и резко повернулась к кучеру, который хотел незаметно проскользнуть мимо неё. – А ты почему так быстро приехал?!

Под этим тяжёлым взглядом угольно-чёрных, бесовскими огнями полыхающих глаз лгать было совершенно невозможно, но Прохор всё-таки рискнул попробовать.

– Не вели казнить, матушка, – дурным голосом взвыл кучер и бухнулся на колени, – не сберёг я кровинку твою, украли барчука нашего разбойники лютые!

– Да не ори ты, – шикнула Анфиса, быстро поворачиваясь к дому и пристальным взглядом окидывая окна: не прячется ли кто за тонкими шторами, не услышал ли воплей недоумка-кучера. – Ступай за мной!

Прохор замялся, комкая в руках сорванную с головы шапку:

– Мне бы к барину…

Женщина метнула две острые молнии, зло усмехнулась, услышав вскрик страха и боли, и процедила, выделяя каждое слово:

– Я сказала: ступай за мной!

Делать нечего, Прохор с трудом поднялся на ноги и последовал за барыней, старательно заглушая трусливый внутренний голосок, который настойчиво советовал бежать. Куда бежать-то? Эта ведьма и из-под земли достанет да обратно в землю и закопает, причём по частям.

Анфиса привела кучера в летнее крыло дома, втолкнула в небольшую комнатку, где в знойное время суток спали слуги, и плотно закрыла дверь, ещё и собой, змея, прижала, чтобы точно никуда не делся.

– Ну, – женщина недобро усмехнулась, – говори, что там с этим щенком приключилось? Да не вздумай врать, я тогда из тебя живого жилы драть буду!

«И ведь будет», – с ужасом понял Прохор и опять бухнулся на колени:

– Не вели казнить, матушка! Всё как есть расскажу, ничего не утаю!

Во время исповеди кучера Анфиса стояла неподвижно, лишь по губам её нет-нет да и скользила злая усмешка.

– Значит, щенку из того подпола не выбраться? – деловито уточнила женщина, когда Прохор замолчал, тяжело дыша и облизывая пересохшие губы.

– Никак не выбраться, матушка. На цепи он сидит, да и дверь в подпол сундуком закрыта. Сам он его ни в жисть не поднимет.

И опять красивые губы Анфисы исказила злая волчья ухмылка.

– И сколько вы хотели с моего мужа за жизнь мальчишки стрясти?

Кучер замялся, терзая несчастную шапку. К счастью, женщине ответ был и не нужен, она помолчала, что-то обдумывая, а потом деловито, словно речь шла о покупке жемчужных серёг или посадке розового куста перед окном, произнесла:

– Плачу вдвое больше, если к вечеру принесёшь мне убедительное подтверждение того, что мальчишка мёртв.

Прохор гулко сглотнул:

– Дык мне что, голову ему отрезать?

– Свою пустую башку отрежь и кочан капустный вместе него приставь, разницы никакой не будет, – фыркнула Анфиса, вытащила откуда-то белоснежный платок и швырнула в лицо кучеру. – Вот, измажь в крови мальчишки. Только помни, мне нужна смерть щенка, а не ранение, понял? Если вздумаешь меня обмануть…

Женщина звонко щёлкнула пальцами, и стоящая у стены крепкая дубовая лавка рассыпалась в труху.

– Всё сделаю, барыня, – Прохор от усердия бухнулся лбом об пол и, подхватив платок, поспешно засунул его себе за пазуху. – К вечеру возвернусь.

Анфиса довольно усмехнулась и направилась к выходу, уже у самых дверей плавно повернулась и сладко пропела:

– А будешь языком болтать, я тебе его вокруг шеи завяжу. Ты меня понял, касатик?

Дверь захлопнулась, стихли шаги за окном, а кучер всё продолжал стоять на коленях, не смея даже шумно вздохнуть. Его лицо щедро орошали крупные капли пота. Только когда за окном заржала застоявшаяся лошадь, Прохор очнулся, трясущимися руками утёр лицо и неуклюже поднялся с колен. Пошатываясь, бледный как мел, стараясь ни с кем не встречаться, кучер добрался до кареты, взгромоздился на облучок и торопливо взмахнул кнутом. Умная лошадка быстро вынесла экипаж за ворота и стремительно помчала по дороге в сторону одинокого трактира.

Клим поджидал своего дружка у входа в трактир, делая вид, будто озабочен укладыванием дров в жалкую поленницу. Едва карета остановилась, трактирщик бросил своё бессмысленное занятие и метнулся к кучеру.

– Ну?! – хрипло выдохнул Клим, не сводя пылающих глаз с мрачного лица приятеля.

– Баранки гну, – буркнул Прохор. – Я на барыню нарвался, она, змеища, меня к мужу даже не пустила, сама со мной разговор затеяла.

– И что сказала? Денег за мальчишку дала?

– Да сейчас, – фыркнул кучер, сердито оглаживая лошадку по шее, – ей мальчонка даром не нужен.

– Нет, ты погоди, – трактирщик даже подпрыгнул на месте от переполнявших его эмоций. – Ты ей сказал, что если выкуп не будет заплачен, мы убьём парня?

Лицо Прохора исказила злая усмешка:

– Ха, барыня сказала, что заплатит вдвое больше, если парень умрёт.

Лицо Клима вытянулось, словно портки после стирки.

– Дык как же это, – пролепетал трактирщик, вытирая трясущейся рукой щедро выступивший на лице пот, – вот так прямо и сказала?

– Так и сказала. Ещё платок дала, в крови смочить для подтверждения убийства мальчонки. Одно слово: ведьма. И так я тебе скажу, Клим: зря мы всё это затеяли.

Трактирщик насупился, его маленькие глазки забегали, как мыши в подполе, куда хозяйка швырнула оголодавшего кота.

– Дык, чаво, – Клим опять вытер лицо, – коли заказ поступил, так это… выполнять надо. Сам говорил, вдвое больше плата.

Кучер усмехнулся, хлопнул себя кнутовищем по сапогу, зло сверкнул глазами:

– Не к добру мы всё это затеяли, сердцем чую, не будет добра.

– Ишь ты, а у тебя, оказывается, сердце есть, – зло оскалился трактирщик. – Что ж оно раньше не пробудилось, когда мы студентика того на мясо резали, а? Или девчушку ту, дочку купеческую молоденькую? Как она кричала, сердешная, у меня её крик до сих пор в ушах звенит. Что ж ты её не пожалел, первый набросился, а?

Мощная оплеуха швырнула Клима на землю. Прохор витиевато выругался, длинно сплюнул на землю и вытащил из-за голенища острый, тускло поблескивающий нож. Лезвие местами было выщерблено, кое-где виднелись бурые пятна.

– Поговори мне ещё, – хмуро бросил кучер, выразительно перебрасывая нож из руки в руку. – Мне ведь даже проще тебя вместе с мальцом прирезать: делиться не придётся.

– Эй-эй, Прохор, ты не озоруй! – вскрикнул трактирщик грозно и вместе с тем испуганно. – Бешеный стал, точно волк по весне, уж и пошутить-то нельзя.

Прохор оскалился и медленно вразвалку направился в трактир. Клим опять вытер лицо, мелко перекрестился и двинулся следом. Он специально замедлял шаг, но всё равно пришёл слишком рано: мальчишка был ещё жив. Сидел, сжавшись в комок у стены, чуть посверкивая большущими серыми глазами.

– Ну, чего испугался-то? – притворно ласково гудел Прохор, пряча руку с ножом за спину и приближаясь к мальчишке. – Радоваться надо, выкуп за тебя заплатили, сейчас домой поедешь, к батюшке с матушкой.

Кучер уже заносил над жертвой нож, когда случилось нечто такое, отчего даже закаменевшее сердце убийцы испуганно замерло. В тусклом лезвии на миг отразилось побледневшее личико мальчишки, а затем тело Всеволода исказила лёгкая судорога, и на его месте возникла юная девушка в разодранном на груди платье и заляпанной кровью юбке. Та самая юная дочь купца, чей отец неосторожно остановился на ночлег в трактире и вместо убежища от непогоды нашёл там мучительную смерть.

– Не трогайте меня, – взмолилась девушка, и её заплаканные васильковые глаза глянули прямо в душу мучителям, – прошу вас…

Клим не выдержал первым.

– Отпусти её, –  взвыл трактирщик, бросаясь вперёд и закрывая собой девчушку, – не бери второй раз греха на душу, она и так каждую ночь мне снится!

– Ты белены что ли объелся?! – рыкнул Прохор, пытаясь добраться до жертвы и при этом не нарваться на острый топорик для разделки мяса, который судорожно сжимал в руке так некстати раскаявшийся подельник. – Той девки уж который год в живых нет, это мальчишка, ведьмино отродье, нам головы дурит!

Но Клим лишь отчаянно мотал головой, не желая ничего слушать. Кучер яростно сплюнул на землю, зло сунул оружие в голенище сапога и резко вскинул руки вверх:

– Всё, не скули, не трону я это отродье. Видишь, даже нож убрал, видишь?!

Трактирщик, судорожно всхлипывая, разжал пальцы, и топорик с глухим стуком упал на пол. Прохору только этого и надо было. С тяжёлым звериным рыком он бросился на подельника и мощным ударом отшвырнул его к стене. Сам не удержался на ногах, полетел следом, упав на Клима и для надёжности ещё пару раз ударив его головой о стену. Чтобы не лез со своим дурацким раскаянием под руку и в следующий раз умнее был. Когда трактирщик обмяк и затих, Прохор медленно поднялся на ноги, трясущейся рукой утёр пот со лба и повернулся к вжавшемуся в стену мальчишке, опять принявшему свой истинный облик.

– Ну что, щенок, – кучер усмехнулся и медленно вытащил нож из-за голенища сапога, – кончилось твоё время. Молись. Можешь поплакать, маму позвать.

Всеволод упрямо стиснул зубы и гордо выпятил подбородок. Молить о пощаде он явно не собирался. Прохор медленно подошёл к мальчишке, вцепился ему в волосы, задирая голову вверх и открывая для удара тонкую беззащитную шею, на которой пойманной пичужкой билась синяя жилка. Кучер плавно поднял нож, крякнул, намечая удар, и тут проклятый мальчишка с силой ударил его ногой в пах. Рыкнув от боли, Прохор завершил удар, даже почувствовал, как распадается живая плоть под лезвием, но огромные серые глаза не закатывались, продолжая двумя огнями выжигать душу. Резкая ослепительная вспышка отшвырнула кучера на уже остывающее тело трактирщика, а когда Прохор проморгался и подскочил к стене, мальчишки уже не было. Только цепь чуть слышно позвякивала так и не открытыми кандалами.

***

Анфиса металась по комнате, снова и снова нетерпеливо выглядывая в окно. С момента отъезда кучера прошло уже несколько часов, вечер постепенно сменялся ночью, а вестей всё не было. Конечно, можно было предположить, что подельник Прохора (в то, что мальчишку похитили какие-то случайные разбойники, Анфиса не верила) после отъезда дружка увёз мальчишку как можно дальше, но зачем? Они ведь были уверены, что всё пройдёт как надо. Ха, наивные ротозеи, нашли с кем бодаться! Да она таких олухов на завтрак сырыми ест! Так где же этот чёртов кучер, куда он запропастился? Неужели рискнул ослушаться её приказа? Да нет, быть такого не может, опасения за собственную шкуру вкупе со звериной жестокостью и алчностью не позволят Прохору увильнуть. Он убьёт мальчишку и принесёт пропитанный его кровью платок, только вот когда? Когда?! Завтра утром Михаил будет связываться с эстернатом, чтобы узнать, как его ненаглядный сыночка обустроился. Анфиса скрипнула зубами. Ох, как не по нутру был ей весь этот маскарад, как опостылело изображать перед соседями и прочими никчёмными глупцами любящую и заботливую мать!

В дверь коротко постучали.

– Я же приказала меня не беспокоить, – рявкнула Анфиса, и услышала почтительный, дрожащий от страха голос горничной:

– Прошу прощения, госпожа. Кучер Прохор, которого вы отправили утром в карете с Всеволодом Михайловичем, вернулся один…

«Идиот, – зло подумала Анфиса, – он сейчас весь дом на уши поставит, недоумок».

– Зови его ко мне, – рыкнула барыня, торопливо поправляя платье и пытаясь придать своему лицу выражение встревоженной озабоченности. – Живо!

Через несколько минут, показавшихся Анфисе вечностью, дверь распахнулась, и в комнату ввалился всклокоченный и окровавленный Прохор. Прямо на пороге рухнул на колени, вцепился в волосы и заревел разбуженным среди зимы медведем:

– Матушка-государыня, прости раба твоего, холопа нерадивого! Не сберёг я кровиночку твою, люди лихие на карету напали, пограбили, а Всеволода-то нашего свет  Михайловича зарезали!

Из коридора донеслось сдавленное аханье и причитание, кто-то чуть слышно заплакал, кто-то зашептал молитву, кто-то грузно осел на землю.

«Зашевелилось, царство комариное, – мрачно подумала Анфиса, старательно изображая скорбь, неверие и испуг, – ну, сейчас начнётся потеха!»

Барыня уже открыла рот, чтобы издать горестный вопль, как вдруг в коридоре возникла суматоха: кто-то решительно расталкивал слуг, прорываясь к барским покоям, явно не скупясь на оплеухи и затрещины.

«Интересно, кто это такой смелый ко мне в покои ломится?» – отстранённо подумала Анфиса, издавая горестный вопль и падая лицом на атласные, специально ради такого случая подготовленные подушки.

В комнату, чуть не наступив на Прохора, ввалилась растрёпанная Паладья, вскинула на барыню безумные глаза и заревела ещё громче кучера:

– Ты! Это ты, змея подколодная, ведьма проклятая, сгубила Севушку! Он тебе всегда был осиновым колом в груди, это ты, ведьма, разбойников наняла!

Словами распоясавшаяся прислуга не ограничилась, бросилась на опешившую от такого откровенного неповиновения Анфису и вцепилась ей в короной уложенные на голове косы. Барыня испуганно взвизгнула, поначалу даже не вспомнив о своих колдовских умениях.

– Прекратить! – раздался из коридора оглушительный голос Михаила, и вся прислуга сухим горохом прыснула прочь от покоев барыни.

Прохор тоже ужом попытался выскользнуть, но Михаил решительно наступил ему на спину, пригвождая к полу:

– Прекратить шум и вопли! Паладья, немедленно отпусти барыню, безумица! Эй, Тихон, схватить эту спятившую бабу, да всыпать ей на конюшне триста плетей. После, если жива будет, на псарню сволочь, там её место отныне.

Крепкий, словно зрелый дуб, Тихон с двумя своими такими же могучими и молчаливыми братьями поспешно заломили Паладье руки, предусмотрительно так ударив в живот, что бедная женщина согнулась пополам, отчаянно хватая ртом воздух. Нечего ей языком зря молоть, народ смущать. И так слишком много ушей лишнего услышало. Ну да ничего, коли языки в пляс пустятся, их всегда оборвать можно будет… прямо с головами дурными, чтобы наверняка.

– Как ты, Анфисушка? – Михаил, продолжая попирать ногой Прохора, с ласковой заботой посмотрел на жену.

Та опять спрятала лицо в подушках, простонала отчаянно:

– Сгубили… Соколика нашего разбойные сгубили… Он, он, душегуб проклятый, их на сыночка нашего навёл!

Трясущийся палец Анфисы обличающе ткнулся в сторону кучера. Михаил посерел, пошатнулся, словно бы его с силой толкнули в грудь, и одними губами прошелестел:

– Всеволода убили…

– Не сберегла, батюшка, – завыла Анфиса, обхватывая голову руками и раскачиваясь, – вели распять меня на воротах!

Губы Михаила исказила очень нехорошая усмешка, в глазах заплясал дурной огонь:

– Зачем же тебя? Ты говоришь, кучер разбойным моего сына сдал? Вот его на воротах и распнём. Эй, слуги, выполняйте приказ!

– Пощади, батюшка! – взвыл насмерть перепуганный Прохор, но Анфиса щёлкнула пальцами, и язык перестал слушаться кучера.

Когда мычащего и отчаянно вращающего глазами Прохора выволокли из покоев, Михаил шаркая добрался до кресла и со стоном упал на него, спрятав лицо в ладонях. Анфиса посидела молча, слушая, как обитатели псарни исходят визгливым лаем и сдавленным рычанием, потроша брошенное к ним бездыханное тело, затем горестно вздохнула, бесшумно подошла к мужу и обняла его ноги, прижавшись лицом к сапогам.

– Прости меня, сокол мой ясный, – прошептала женщина, целуя мягкую кожу, – не сберегла я сына твоего.

Тяжёлая рука мужа опустилась на покорно склонённую голову.

– Не вини себя, – хрипло прошептал Михаил, – нет твоей вины в этом. Знать, такова воля божия, не хочет он мне наследника дать.

Анфиса вскинула голову, поймала руку мужа, прижалась к ней губами:

– Сердце моё, ты только пожелай, мы целый эстернат пестовать будем. Глядишь, небеса смилостивятся, дадут тебе наследника.

Михаил притянул жену к себе на колени, поцеловал в губы, хрипло прошептал:

– Добро. Станем попечителями эстерната. Того самого, в котором Всеволод должен был учиться. Умница ты моя, сердынько, всегда найдёшь, чем боль утешить.

Осколок второй. Должность, барышне не подобающая

Спроси у любой девицы в возрасте от пяти до пятидесяти лет, какой праздник она считает самым приятным и романтичным, и ответ будет один: Новый год. Пожалуй, во всей обширной Империи, чьи владения простираются от знойных степей до снежных, покрытых вечными льдами земель, не найдётся дамы, которая бы не верила, что в Новый год исполнится её самая заветная мечта. А о чём могут барышни мечтать? Ну, разумеется, о кавалерах! Только вот Варвара Алексеевна, дочь почтенного судьи Алексея Петровича Изюмова, в канун 18…дцатого года просила, на первую звезду глядя, не блестящего кавалера в военном мундире либо ладном, по фигуре шитом, штатском наряде, а нечто совсем иное. Желание Варвары Алексеевны было настолько чудным, что в исполнении его только и оставалось на милость небесную надеяться, потому как даже любящие родители такую причуду дочери исполнять откажутся. Хотя, казалось бы, почему сразу причуду? Хотела Варенька поступить в Сыскное Управление помощником какого-нибудь, можно даже не самого известного и бедового, дознавателя. Что и говорить, должность сия барышне не подобала, потому как дознаватели не за бабочками по лугу скачут, а помощники их порой и вовсе в самых гнусных местах бывают и с людьми самыми непотребными общаются. Виданное ли дело, подобным хрупкой девице из хорошего семейства да деликатного воспитания заниматься!

Только вот Вареньку хрупкой назвать было затруднительно. К вящему огорчению девушки, фигура у неё никак не желала вписываться в моды западные, кои демонстрировали с обложек заграничных журналов худосочные, кожа да кости, бледные, измождённого вида красавицы. Варвару Алексеевну природа наградила румяной, чуть со смуглинкой кожей, карими, совершенно не модными в последнее десятилетие, глазами да тёмными густыми волосами, которые горничная традиционно заплетала в смиренную косу ниже пояса. Сама же Варенька клятвенно пообещала себе, что коли исполнится её мечта заветная, сей же день обрежет она волосы по последней моде, чтобы чуть длиннее плеч были. Грудь барышни была размеру видного, а потому и модные платья с глубоким вырезом надевать не было никакой возможности, потому как стоило лишь повернуться крутенько, и всё богатство девичье выскакивало наружу. Талия тоже никак не желала становиться в обхват с шею, а после того, как Варенька в попытках достичь идеала с помощью верной горничной Малуши затягивалась так, что сознание теряла, папенька и вовсе повыбрасывал из дома все корсеты, назвав их пыточным приспособлением, коим место в тюрьме, а не на теле девичьем.

Честно промечтав о красоте заграничной лет до тринадцати, Варенька увлеклась заботами другими. Заинтересовалась она другой заграничной забавой: детективами, которые решительно вытеснили с её полки более приличествующие девице любовные романы. Папенька интерес дочери не пресекал, охотно о делах судебных ей рассказывал, порой и совета спрашивал, а когда дочка решила образование по сыскной части получить, криминалистом стать, смог убедить маменьку, что не стоит мешать дочери. Мол, узнает, как это тягостно да сурово, враз от мечты своей откажется. Не знал почтенный Алексей Петрович, что Варенька, цель выбрав, уподоблялась стрелке компасной, хоть и колеблясь порой, да не сворачивая. Вот и сейчас, получив образование, твёрдо решила Варвара Алексеевна должность занять. Эка невидаль, что барышень в Сыскном Управлении раз-два и обчёлся! Было время, считалось, что женщина вообще не способна к обучению, даже грамоту осилить не в состоянии, а теперь, поди-ка, в каждом маломальском городке женские курсы открывают.

Варенька ещё раз для надёжности прошептала звезде своё желание и легла спать, ожидая увидеть, свою будущую службу. Только вот к огорчению девушки приснилось ей не мрачное серого цвета здание Управления, а пышно украшенный бальный зал дворянской ассамблеи, куда на новогодний бал пригласили семейство Изюмовых. Варенька досадливо вздохнула во сне, недовольно посматривая по сторонам, но нежная, чуть грустная мелодия вальса настроение улучшила. Девушка улыбнулась, с восхищением глядя на скользящие по паркету блестящие пары, и тут заметила среднего роста русоволосого мужчину в сером военного кроя платье. Честно сказать, ничем мужчина особенно примечателен не был, только глаза его, большие, серые, озёра лесные напоминали. Варвара Алексеевна прикрылась веером и украдкой, как маменька учила, опять взглянула на мужчину. Взглянула, да и охнула: правую щёку незнакомца уродовал глубокий шрам. Шрам старый, уже даже белый от времени, но Варенька откуда-то точно знала, что причиняет он боль не только душевную по причине загубленной красоты, но и весьма ощутимую физическую. На смену погоды ноет, от холода левую щёку тянет. Варвара Алексеевна жалостливо охнула, трепыхнулась на постели, и тут сон совершил прямо-таки сказочный кульбит. Увидела Варенька себя опять-таки в бальной зале, но в этот раз прямо в объятиях сероглазого незнакомца. Мужчина кружил её по залу в вальсе, а она всё смотрела в его бездонные очи, и виделось в них что-то настолько томительно-волнующее, что прямо дух захватывало и голова кружиться начинала. Так Варенька и проснулась с рдеющими щеками и трепещущим, как у героини романа в предчувствии поцелуя, сердцем. А самое занимательное, что мелодия вальса продолжала в ушах звучать и даже на кончике языка вертелась, хотя и была незнакомой. И чудилось девушке, что сероглазый незнакомец то ли шептал ей что-то, то ли пел, только вот слова, к сожалению, после пробуждения из головы выветрились.

После такого чудесного и, чего греха таить, романтичного сна проснулась Варенька с улыбкой на губах и песней в сердце. Той самой, из сна, пусть и слова запамятовались, мелодия-то осталась. Варвара Алексеевна даже зарок себе дала непременно после завтрака музыку нотами записать и перед папенькой с матушкой исполнить, недаром ведь, в самом деле, музицировать училась!

– Доброе утро, барышня, – Малуша в новом переднике, кокетливо повязанном поверх лилового ситцевого платьишка, вошла в спальню, неся серебряный поднос с дымящейся душистой чашкой чая, небольшим блюдечком малинового варенья и тарелочкой с горячими оладушками. – Как спалось?

– Замечательно, – Варенька отбросила одеяло и спрыгнула на пол, наслаждаясь прохладой дубового пола.

– Барышня, – горничная торопливо поставила поднос, нырнула под кровать и вытащила два пушистых тапочка с помпончиками, – опять босиком по полу скачете, барыня узнает, ругаться будет. Вот, наденьте-ка, не студите ножки.

Варвара Алексеевна досадливо поморщилась. Ох уж эта маменька, никак не хочет понять, что дочь взрослая и вообще собирается серьёзным делом заняться. А о каких делах может идти речь, коли ей до сих пор тапочки подают и на прогулках сопровождают? Варенька так отчётливо представила, как Малуша тенью сопровождает её по всему Сыскному Управлению, вызывая сдавленные смешки и ехидные комментарии дознавателей и их помощников, что даже застонала.

– Вам плохо, барышня? – вскинулась горничная, прожигая свою подопечную пронзительным, воистину всевидящим оком.

Девушка лишь плечиком повела:

– Нормально всё. Ванна готова?

– Уж дожидается.

– Отлично, – Варенька подхватила серебристый пеньюарчик17, который шёл парой к лёгкой сорочке, особенно любимой за мягкость и нежный туманный цвет. – Я тогда ванну приму, а ты подготовь мне бумагу и чернила.

Малуша неодобрительно поджала губы:

– Вы уж простите, барышня, только мне кажется, что сперва следует пищу телесную принять, а уж потом на духовную замахиваться. Мне батька всё время говорил, что пустое брюхо к ученью глухо.

Барышня рассмеялась, поцеловала горничную в тугую румяную щёку:

– Не переживай, я обязательно позавтракаю… А бумагу с чернилами приготовь!

Девушка упорхнула в ванную комнату, а Малуша, недовольно качая головой, вынула из ящика чистый лист бумаги и миниатюрный чернильный набор, подаренный Варваре Алексеевне на именины, поставила на стол и коварно задвинула за поднос с чаем. Мол, сперва завтрак, а потом уже и письмо.

Когда разрумянившаяся Варенька вернулась в комнату, Малуша уже держала в руках простое домашнее платье и специально к нему подобранные лёгкие башмачки.

– С лёгким паром, барышня, – поклонилась горничная. – Скоренько вы сегодня, даже чай остыть не успел.

– Угу, – девушка острым глазом углядела-таки бумагу и чернила и потянулась к ним, но Малуша решительно преградила барышне путь:

– Вы уж простите, Варвара Алексеевна, но сперва одеться следует да позавтракать.

– Малушенька, милая, я же забуду, – огорчённо воскликнула Варенька, понимая, что дивная мелодия и так начинает забываться.

Горничная воинственно уткнула кулаки в бока, вскинула голову и даже глазами сверкнула, хорошо хоть ногой топать, как гневливая барыня на несчастную холопку, не стала, постеснялась всё-таки. Барышня печально вздохнула, поникла, как берёзка под свирепым студёным ветром, а потом опять ожила, заулыбалась, вспомнив дивный сон. Платье с помощью верной горничной быстренько надела, от причёски отказалась, позволив лишь наскоро перехватить волосы лентой. Покончив с туалетом, барышня легко опустилась на жёсткий стул с неудобной высокой спинкой (специально папенька из самой Англии привёз, чтобы дочка училась правильно спину держать), подхватила чашку чая, обмакнула оладушек в варенье и целиком запихнула в рот.

– Ба-а-арышня, – укоризненно протянула Малуша, выразительно покачивая головой.

Варвара Алексеевна даже если и хотела что-то сказать, всё равно бы не смогла: рот был занят. Варенье оказалось на диво вкусным, да и румяные оладушки едва ли не сами в рот прыгали. А чай из чашки и вовсе так быстро исчез, словно его там никогда и не было, хотя верная горничная два раза подливала.

– Салфеточку возьмите, – ворчала заботливая Малуша, подсовывая барышне большую белоснежную салфетку, – ручки оботрёте. А то прошлый раз я не доглядела, так вы, ровно дитё малое, их в рот засунули да облизывать стали.

– Так ведь вкусно, Малушенька, – смущённо попыталась оправдаться Варенька, опять жадно посматривая в сторону письменного набора.

Горничная поджала губы, но сказать ничего не успела, дверь в спальню распахнулась, явив барыню. В это утро всегда невозмутимо-приветливая Софья Васильевна так и лучилась счастьем, а потому даже не сделала горничной замечание, что та не причесала барышню как следует.

– Матушка, – Варенька порывисто обняла барыню за шею, серебристо рассмеялась, – матушка, мне такой дивный сон приснился! А какая чудесная там музыка звучала, жаль, слов песни не запомнила!

– Егоза, – Софья Васильевна обняла дочь и поцеловала в упругую румяную щёчку, – дитя, сущее дитя, ну куда, скажи на милость, тебе в Сыскное Управление устраиваться? Тебе ещё год, как минимум, в куклы играть!

– Ну, матушка, – простонала Варвара Алексеевна, чувствуя, что разговор начинает скатываться в давно изученную и неприятную колею, – мы же с вами всё уже давно обсудили. И папенька разрешение дал.

– Естественно, – Софья Васильевна сердито нахмурилась, впрочем, не слишком заметно, чтобы на лице не появились морщинки, – твой папенька всю жизнь мечтал о наследнике, который его на службе смог бы заменить. А у нас, словно в насмешку над его мечтами, три дочери!

– И все три, если верить соседям, очень славные барышни, – ввернула Малуша, которая искренне гордилась семейством Изюмовых.

Софья Васильевна мягко улыбнулась, её большие тёмные восточные глаза засияли горделиво, но слетевшие с губ слова были строгими:

– Похвала, Варенька, это, без сомнения, очень хорошо, но она как награда, ей соответствовать надо.

Барышня смущённо потупилась, отошла на два шага, перевоплотившись из резвушки в благовоспитанную девицу, и скромно заметила:

– Я помню, маменька.

По пухлым, ещё не утратившим свежести, губам Софьи Васильевны скользнула улыбка, женщина с материнской гордостью посмотрела на дочь. Что и говорить, хороша! Ни капли не похожа на этих умирающих девиц, коих иноземные журналы восхваляют, да и слава богу, что не похожа! На тех-то даже смотреть страшно, от одного взмаха ресниц переломиться могут, а тут и форма, и стать, и манеры… о которых, впрочем, непоседа Варенька не сильно заботится. Ну да ладно, ей ещё годочка два можно не волноваться, сперва старшую дочь замуж выдать надо, а потом и Варенькин черёд придёт. Лизанька же пока и вовсе в детских платьицах бегает, всем урокам предпочитая музыку да танцы. Ох, дети, дети, как же непросто вас взрастить! Софья Васильевна покачала головой, тихонько вздохнула и потрепала дочь по щеке:

– Я сообщить пришла, что мы сегодня на бал едем. В дворянской ассамблее бал сегодня, папенька ещё десять дней назад приглашение получил.

Варенька сначала досадливо принахмурилась, балы она не сильно жаловала, скучными они ей казались, а потом ахнула и прижала ладошки к разгоревшимся щекам.

– Ты чего, дочка? – Софья Васильевна, уже дававшая распоряжения Малуше, удивлённо посмотрела на девушку.

Варвара Алексеевна от волнения даже не сразу смогла ответить, лишь глазами хлопала да рот открывала, словно вытащенная из воды рыба.

– Варвара!

Недовольный окрик матери привёл девушку в чувство, Варенька откашлялась и прерывающимся голосом произнесла:

– Я этот бал во сне видела…

Изящные брови Софьи Васильевны взмыли вверх, словно птичьи крылья, Малуша приглушённо охнула и мелко перекрестилась. Конечно, в империи рождались провидцы, но были это в основном мужчины, да и участь их, положа руку на сердце, особо завидной не была. Увидишь, не дай бог, что-нибудь, что не понравится членам императорской фамилии, можно и головы лишиться.