Текст книги "Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)"

Автор книги: Наталья Мусникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

– Но почему?!

Как Варенька ни старалась, а скрыть обиду не удалось, голос выдал. Серые глаза Всеволода потеплели, уголки губ дёрнулись, обозначая улыбку:

– Потому что отныне и навеки Вы, Варвара Алексеевна, самый дорогой для меня человек. А святыни чужим людям не показывают.

Ещё раз коротко поклонившись, Всеволод привычно шагнул в зеркало, которое переместило его в роскошный помпезный зал дворянского собрания, коий использовали лишь для очень и очень именитых гостей. Навстречу Зеркальщику из глубокого кресла вскочил, словно под ним адово пламя возгорелось, Аркадий Акакиевич. Только излишняя порывистость движений и выдавала волнение, лицом почтенный дознаватель владел великолепно.

– Всеволод Алёнович, – Аркадий Акакиевич пожал Зеркальщику руку, – поздравляю Вас с обручением.

– Благодарю, – Всеволод коротко поклонился. От улыбки воздержался, чай, не на светском приёме встретились, можно излишней любезностью и манкировать.

– Прошу простить, что вызвал Вас в столь знаменательный день… – Аркадий Акакиевич замялся, непривычный к извинениям. Ему, как человеку, наделённому властью, более пристало распекать, а не ошибки признавать.

– Я был бы Вам весьма обязан, если бы Вы перешли непосредственно к делу.

Почтенный дознаватель огляделся по сторонам, прошептал заговорщически, словно бы страшную государственную тайну открывал:

– Дознаватель приехал из самой столицы. По поводу обнаруженного Вами Зеркальщика незарегистрированного.

Всеволод нахмурился, досадливо дёрнул щекой. Одно дело, когда просто проверяют уровень дара и наличие всевозможных отметок, в том числе и ограничивающих применение магии, и совсем другое, когда интересуются результатами непосредственно твоей службы. И дёрнул же чёрт напороться на этого мальчишку-подавальщика!

– Характеристику я Вам дал самую наилучшую, – Аркадий Акакиевич кашлянул, добавил неохотно, – про сиротство Ваше тоже упомянуть пришлось.

Шрам на щеке Всеволода побагровел, выдавая сдерживаемое напряжение. Тема семьи была для дознавателя неприятной и болезненной. Аркадий Акакиевич виновато развёл руками, мол, как смолчать, коли спрашивают.

– Ладно, сказали и сказали, – тряхнул головой Всеволод и одёрнул мундир. – Где проверяющий обосновался?

– В малом кабинете справа. Он ещё и не один, с ним племянник государя Императора пожаловал.

Всеволод чуть приметно дёрнул уголком рта. О женолюбии племянника государя Императора, Великого Князя Михаила Николаевича легенды ходили не только по столице, но и далеко за её пределами. Разумеется, чаще всего безутешные отцы и ревнивые мужья обретали успокоение своим душевным ранам за счёт государственной казны, вымещая злобу на провинившихся дочерях либо супругах, но случалось и так, что стремились покарать и самого обидчика. Конечно, бдительная охрана не давала чужим кулакам портить изящный облик Великого Князя, однако ради спокойствия душевного и прекращения слухов после очередного скандала Император самолично отправлял непутёвого племянника с какой-либо инспекцией. А дабы Михаил Николаевич занимался делами служебными, а не амурными, к нему в помощь и негласный контроль приставляли какого-нибудь надёжного человека, сведущего в той области, коя и подвергалась проверке. Вот и сейчас, после шумихи, поднявшейся вокруг соблазнения молоденькой фрейлины, да ещё и перед самым венчанием, государь Император отправил неуёмного (и неумного, как шептались злые языки) племянника проверять Зеркальщиков. Узнай-де, друг милый, что там творится, в этом древнем граде, долгое время бывшем столицей нашей великой Империи, да по возвращению всё обстоятельно обскажи. Михаил Николаевич зубами скрипнул, усами пушистыми шевельнул, но спорить поостерёгся. Это покойный государь, про коего бают, что он не умер, а в монахи подался, мог спустить и спускал неповиновение приказам, а нынешний суров, с ним не забалуешь. Как воззрится своими оловянными очами, враз все мысли из головы сгинут, кроме той, как бы штаны со страху не обмочить. Вот так и поехал Великий Князь, в магии не сведущий, а Зеркальщиков откровенно побаивающийся, проверять древний град, коий льстецы высокопарно величали Колыбелью Отечества. А дабы невежеством своим князь людей не смешил, приставили его к Ярославу Макаровичу, одно имя коего навевало беспокойство на самых благонадёжных чародеев по всей империи.

В бывшей столице Михаилу Николаевичу не понравилось. Град по сравнению с нынешней столицей и маловат, и тесноват, и простоват, даром, что после нашествия иноземного пятнадцатилетней давности едва ли не полностью восстанавливали. Дома купеческие широкие да основательные, без присущей привычным взору дворцам лёгкости и летучести, на окраинах, кои проезжать довелось, и вовсе домишки деревянные к остаткам древних защитных стен лепятся, точно осиные гнёзда. Конечно, почёт и уважение, с коими встречали градоправитель и все достойные мужи города, польстили, но Михаил Николаевич глупцом не был и прекрасно понимал, что лебезят-то не столько перед ним, сколько пред Ярославом Макаровичем. Даром, что чародей сей держался скромно, перед публикой не рисовался и вниманию к своей особе скорее досадовал, нежели радовался. И место для бесед с Зеркальщиками хотел выбрать самое простое, без изысков, да тут уж Великий Князь не стерпел, вспылил и заявил, что он в лисий лаз, в коем и одному человеку тесно, не полезет. Ярослав Макарович брови насупил, но согласился остаться в предложенном дорогим гостям зале дворянского собрания, правда забился в угол и ещё чего-то там, вроде заклятия отвода глаз, начародействовал. Михаил Николаевич заклятиями не интересовался, а потому и спрашивать не стал, расположился в уютном кресле, потребовал себе чашку самолучшего кофию и свежую газету. Часа через два Великий Князь заскучал, ещё через час проголодался, а Зеркальщики всё шли и шли, и не было им ни конца и ни края.

«Да когда же они уже кончатся, эти бесовские отродья?! – зло подумал Михаил Николаевич, отшвыривая газету и с отвращением глядя на очередную чашку кофия, в этот раз с коньяком. – И прут, и прут, точно со всей Империи сюда пожаловали!»

– Ежели Вы притомились, Михаил Николаевич, то можете идти, – ровным тоном, коим только молитвы заупокойные читать, произнёс Ярослав Макарович.

«Ага, а ты потом государю сообщишь, что я своими обязанностями манкировал», – зло подумал Великий Князь, но ответить постарался со всей возможной учтивостью:

– Благодарю Вас за заботу и участие, Ярослав Макарович, но я до конца исполню свой долг и помогу Вам проверить всех Зеркальщиков.

По чуть заметному блеску в очах чародея Михаил Николаевич понял, что учтивые речи цели не достигли, но, право слово, этот колдун не стоит того, чтобы тратить на него своё очарование, чай не барышня! Великий Князь сердито повёл плечами, точно лошадь в туго затянутой подпруге, поднялся с кресла и, заложив руки за спину, принялся мерить широкими шагами кабинет. Круто повернувшись на каблуках от окна, Михаил Николаевич увидел стоящего перед Ярославом Михайловичем мужчину и едва не сдержал стона отчаяния. Опять Зеркальщик, да когда они уже кончатся, наконец! От нечего делать Великий Князь принялся изучать незнакомца и гадливо передёрнул плечами, заприметив на его правой щеке шрам.

«Эк тебя, голубчик, испохабило, – Великий Князь покачал головой, взглядом знатока окидывая фигуру незнакомца. – А ведь мог бы быть пригожим молодцем, достойным личной гвардии государя Императора. Хотя нет, для гвардейца хлипковат, да и не жалует государь Зеркальщиков, уж больно они дурные».

Всеволод почувствовал пренебрежительно-любопытный взгляд, привычно закрылся, даже рукой шевельнул в тщетной попытке поставить щит, отражающий взоры. Проклятый браслет магию опять сдержал, только мелкие зеркальные крошки с пальцев сорвались и с тихим шорохом на пол осыпались.

Ярослав Макарович весь подался вперёд, точно гончая, почуявшая след:

– Почему у Вас сдерживающий магию браслет?

Михаил Николаевич, коий от тоски смертной уже вспомнил даже присказку старой няньки: «от скуки хоть маету в руки», подошёл поближе и прислушался. Может, хоть историйкой какой занятной разживётся, всё хоть какая-то польза от этого дня будет. Зеркальщик блеснул на Великого Князя неприлично большими с точки зрения придворных эталонов красоты глазищами, но отмалчиваться не стал, принялся рассказывать, да так занудно и заунывно, что Михаил Николаевич уже после пятой фразы чуть набок рот не свернул зевая. Великий Князь понял, что нужно срочно что-то придумать, иначе он просто-напросто рухнет на пол и захрапит, навеки погубив свою репутацию в глазах приличного общества. Спасение предстало в облике стопки бумаг, уже начавшей угрожающе клониться набок. Михаил Николаевич воспрял духом, аки выпущенный на свободу голубь, и провозгласил:

– Пойду я, пожалуй, бумаги секлетарям отнесу, пусть уже начинают отчёт для государя готовить.

Великий Князь ловко подхватил всю стопу, крякнув от неожиданной её тяжести, и поспешно удалился. Прочь, как можно быстрее и дальше прочь от этого душного зала, занудных разговоров и страхолюдных Зеркальщиков, место коим на кострах, а не в приличном обществе! Вот не зря всё-таки прадед, коего супруга во время переворота сгубила (не сама понятное дело, а руками верных соратников), магов истреблял! Жаль, что не всех под корень извёл, и они после его кончины, весьма, кстати, туманной, быстро расплодились! И дядюшка совершенно напрасно с этими демонскими отродьями якшается! На костёр их, и вся недолга!

Михаил Николаевич шмякнул на стол раболепно склонившимся в поклоне секретарям стопу бумаг, рыкнул: «Работайте!», а сам вальяжно, как бы прогуливаясь, направился в сторону старательно натирающей какую-то безделушку служанки. Конечно, не велика честь с низкородной девицей забавляться, но если солнца нет, и луна за светило сойдёт. Без женской-то ласки и совсем одичать можно.

***

Едва Великий Князь ушёл, речь Всеволода Алёновича из монотонной стала сухой и деловитой. Быстро и чётко поведав о происшествиях, в коих капризная планида заставила принять участие, Зеркальщик замолчал, вытянувшись во фрунт. Ярослав Макарович молчал, даже зачарованный самописец, заносящий рассказ дознавателя на бумагу, замер, чуть наклонившись вперёд, словно прислушиваясь. В глубокой тишине прошла одна минута, другая, пять, десять… Стоять столбом Всеволоду надоело. Право слово, у него есть более приятные дела, чем изображать статую пред лицом грозного проверяющего! Этого столичного мага, чай, Варенька не ждёт! Всеволод Алёнович переступил с ногу на ногу, выразительно кашлянул, и когда Ярослав Макарович обратил на него свой тяжёлый, точно могильный камень, взор, бестрепетно спросил:

– Я могу идти?

По губам чародея скользнуло бледное подобие улыбки, длинные тонкие пальцы небрежно шевельнулись. Самописец упал на лист, столик с бумагами отскочил к окну, зато к Всеволоду Алёновичу бодро прискакало кресло и выразительно ткнулось в колени, садись, мол.

– Присаживайтесь, молодой человек, – Ярослав Макарович устало откинулся на спинку кресла, небрежно уронив руки на подлокотники. – Присаживайтесь, побеседуем.

«А до этого мы чем занимались?» – осердился Всеволод, однако, привычка взяла верх, и дознаватель беспрекословно опустился на мягкое сидение.

Опять повисла тишина, во время коей грозный проверяющий не сводил глаз с Зеркальщика, а тот нет-нет да и поглядывал в сторону бодро тикающих на каминной полке массивных часов.

– Кто Ваши родители?

Вопрос прозвучал столь неожиданно, что Всеволод Алёнович, успевший мысленно переместиться к Вареньке, вздрогнул:

– Простите?

– Аркадий Акакиевич упоминал, что Вы сирота. Это так?

Зеркальщик молча склонил голову.

– Однако родители у Вас были. Аркадий Акакиевич упоминал, что Вы попали в воспитательный дом неполных шести лет, отличались удивительной цепкостью памяти, а значит, наверняка помнили своих родителей или тех, с кем жили.

«И чего он к моим родителям прицепился? – промелькнуло у дознавателя, привычно скрывающего раздражение за маской холодной почтительности. – В прошлые проверки таких вопросов не задавали, знак смотрели, уровень дара проверяли и всё».

– Как звали Вашу матушку? Какого она была рода?

Всеволод Алёнович понял, что отмолчаться не получится.

– Мою матушку звали Алёной, откуда она была, я не знаю. Я был совсем маленьким, когда её не стало.

– А отец? Что стало с ним?

«Да что ж ты привязался-то, словно репей к собаке!»

С пальцев Всеволода помимо его воли слетела мелкая колючая крошка, в голосе послышался треск раздавливаемого каблуком стекла:

– Осмелюсь заметить, Ваша милость, что поскольку я сирота, нет необходимости спрашивать меня о моих родителях. Мёртвых с погоста не носят.

– Если их удаётся похоронить, – Ярослав Макарович так вцепился пальцами в подлокотники, что даже прорвал обшивку. – Но Вы правы, сударь, я вёл себя неподобающе. Ещё один вопрос, и я Вас отпущу.

Проверяющий щёлкнул пальцами, в воздухе появился прозрачный девичий силуэт. Всеволод подался вперёд, всматриваясь, уголки его губ дрогнули, хриплый от волнения голос неверяще прошептал:

– Мама? Но… откуда?

– Когда-то я мечтал, что она станет моей женой, – Ярослав Макарович усмехнулся, вспомнив тощего нелепого юнца, с немым обожанием взирающего на сероглазую соседку. – Думал, посватаюсь к ней.

Бровь Всеволода выразительно поднялась: мол, что же не посватался? Ярослав Макарович тяжко вздохнул, поник, словно дуб, молнией спалённый. Что можно было сказать этому влюблённому мальчику, сумевшему, несмотря на шрам и магический дар, коий впору проклятием назвать, объясниться со своей избранницей? Какие слова подобрать, чтобы понятно стало, что Ярослав даже взгляд на Алёнушку поднять не решался, немел в её присутствии? Думал: станет великим чародеем, вот тогда и приедет к Алёне, расскажет ей о своей любви и заберёт в столицу. Только вот соседка своего тайного воздыхателя ждать не стала, поддалась очарованию молодого проезжего купца, растаяла от его слов медовых и под венец с ним пошла. К тому моменту, как Ярослав Макарович из столицы приехал, Алёнушка уж на сносях была.

– Не хотел я её счастье рушить, – глухо прошептал чародей, – да как оказалось, зря… Забери я её тогда от мужа, глядишь, и жива осталась бы моя Алёнушка… И Вам в воспитательном доме обитать не пришлось бы, родным бы вырастил, сыном назвал.

– Угу, наследником, – буркнул Всеволод и опять посмотрел на часы. Спору нет, история печальная, но, как правильно говорит Никита, или ты хоронишь прошлое, или оно забирает тебя, высасывая душу.

Ярослав Макарович понял всё правильно, улыбнулся грустно, потёр лицо ладонями:

– Прошу прощения, заболтался я. Со стариками такое бывает, знаете ли. Не смею Вас больше задерживать, полагаю, Вас невеста ждёт.

– Совершенно верно, – Всеволод звучно щёлкнул каблуками, коротко поклонился. – Всего доброго, Ваша милость.

– Светлых отражений и гладких зеркал, – кивнул чародей и отошёл к окну, тем самым показывая, что проверка подошла к концу, и Зеркальщик может быть свободен.

Всеволод Алёнович бесшумно покинул зал, кратко рассказал Аркадию Акакиевичу о проверке и, ещё раз заверив дознавателя, что проверка сия его, Всеволода, ни капли не задела, вышел на улицу. Вдохнул полной грудью свежий морозный воздух, обдумывая неожиданное известие. Вот уж воистину, чудны дела твои, Господи! Не поспеши матушка поддаться сладким речам, прояви чуть больше мудрости и зоркости, умей видеть в душах людских, и, глядишь, была бы совсем другая история. И не было бы ни ранней маменькиной гибели, ни холодной неприязни богатого дома, так и не ставшего родным, ни Анфисы, подобной ядовитой змее, ни шрама на щеке, ни дома воспитательного… А вдруг встречи с Варенькой тоже бы не было? От столь страшной мысли Всеволод Алёнович даже на месте остановился. Один кудесник-часовщик говорил, что жизнь подобна механизму часов. Убери одну шестерёнку или передвинь пружинку, и всё, часы замрут либо же начнут показывать неправильно. Зеркальщик тряхнул головой, прогоняя тревогу, и прибавил шаг. Его ждёт Варенька, и это единственное, о чём следует думать и помнить. Всё остальное значения не имеет.

Осколок четырнадцатый. Тень вороны

Господин градоправитель, слывущий самым хлебосольным человеком в городе, естественно не мог допустить, чтобы проверяющий из столицы, да ещё и племянник самого государя Императора, занимались исключительно служебными делами. А потому спешно организовал бал, привлекая самых наилучших чародеев, самых изысканных поваров и самых проворных слуг, дабы праздник получился великолепным и запомнился дорогим гостям. Естественно, гости тоже были приглашены самые наилучшие, весь цвет города, самые достойные да уважаемые. Был среди них и почтенный меценат и благодетель купец Омутов Михаил Осипович, последние месяцы сильно сдавший и почти не покидавший своей усадьбы. Сопровождала его, разумеется, верная супруга Анфиса, сохранившая стройность и гибкость фигуры, только вот волосы побелели, да на лицо безжалостное время наложило паутину морщин. Что поделать, время беспощадно к людям, даже всесильные Некроманты склоняются перед ним.

Михаил Николаевич, в силу своего женолюбия испытывающий сильную нужду в деньгах, кою даже финансирование, выделяемое Императором своему нерадивому племяннику, утолить не могло, естественно, возжелал знакомства с меценатом и его супругой. Градоправитель, для коего желания дорогих гостей были воистину законами, моментально подвёл Великого Князя к Анфисе, верным стражем стоящей у кресла, на коем расположился Михаил Осипович. После церемонии знакомства, прошедшей с провинциальной пышностью и великосветской любезностью, губернатор оставил Михаила Николаевича и чету Омутовых наедине, сославшись на обязанности, возлагаемые на гостеприимного хозяина.

– Какой у Вас прелестный медальон, – снисходительно-вежливым тоном заметил Великий Князь, разглядывая большой, в половину ладони медальон, висящий на шее у женщины наподобие монашеских вериг.

На медальоне неизвестным художником, может быть, самим Михаилом Осиповичем или его супругой, был написан портрет мальчика. Совсем маленького, не более шести лет, но при этом со строгим, совсем не детским выражением больших серых, точно лесные озёра, глаз. И смотрели эти очи прямо в душу, всё замечая, всё понимая, но при этом ничего не забывая. Михаил Николаевич нахмурился, потёр лоб, пытаясь вспомнить, где он уже видел подобный пронизывающий насквозь взгляд. Нет, не пронизывающий, беспристрастно-отражающий, точно ты в зеркало смотришься, перед коим лгать нет никакой возможности, да и необходимости тоже.

– Это портрет нашего сына, – со сдерживаемой скорбью ответила Анфиса, поправляя медальон и чуть поглаживая дрожащей рукой портрет, – он погиб… Его убили…

– Всеволод, – прохрипел Михаил Осипович, оттягивая душащий его воротник, – мой Всеволод, мой наследник…

– Тише, тише, дорогой, успокойся, доктор запретил тебе нервничать, – Анфиса захлопотала вокруг мужа точно наседка вокруг единственного хилого цыплёнка.

– Всеволод, – машинально повторил великий князь, и тут пред его мысленным взором предстал статный Зеркальщик с багровым шрамом на щеке. – Точно, Всеволод Алёнович, как же я мог забыть!

Анфиса чопорно поджала бледные губы:

– Михайлович. Нашего сына звали Всеволод Михайлович.

Михаил Николаевич подарил женщине одну из своих самых блистательных улыбок и промурлыкал, словно ласковый пушистый кот:

– Разумеется, Вы правы. Просто я вспомнил одного Зеркальщика, удивительно похожего на Вашего сына.

Будь Великий Князь более наблюдательным, он обязательно заметил бы, каким грозным огнём полыхнули глаза Анфисы, как её тонкие пальцы скрючились наподобие когтей, и как крепко вцепился её супруг в подлокотники кресла.

– Вы говорите, что видели Зеркальщика, похожего на нашего сына? – томно промурлыкала Анфиса, пристально глядя в глаза Великому Князю и применяя лёгкое чародейство, дурманящее разум и дающее волю языку. – И его тоже звали Всеволод?

– Да, только не Михайлович, а Алёнович. И он брюнет, а не блондин.

– Как интере-е-есно, – пропела Анфиса, кокетливо касаясь веером руки Михаила Николаевича и усиливая чародейское воздействие. – Я внимаю вам, затаив дыхание!

Великий Князь расправил плечи, выкатил грудь колесом и заворковал, подобно голубю по весне. Через полчаса беседа завершилась самым приятственным для всех образом: Великий Князь отправился танцевать с мило краснеющей от внимания высокого гостя стройной блондинкой, получив от известного мецената скромный дар в виде нескольких тысяч золотом. Анфиса получила бесценные сведения, касаемые Всеволода Алёновича, а Михаил Осипович, пожалуй, приобрёл больше всех – он получил надежду. Надежду на встречу с сыном, коего долгое время считал погибшим.

– Анфиса, душа моя, ты должна немедленно, слышишь, немедленно всё проверить, – хрипел Михаил Осипович, не замечая, что стискивает руку жены до синяков. – Если это правда… Если Всеволод жив… Если мой НАСЛЕДНИК…

– Тише, дорогой, успокойся, обсудим всё дома, – шептала Анфиса, целуя мужа в висок. – Здесь слишком много ушей и языков. Идём, идём, не будем терять ни минуты.

Чета Омутовых покинула бал, сославшись на плохое здоровье Михаила Осиповича, чьи лихорадочно блестящие глаза, тяжёлое со свистом дыхание и красные пятна на лице не остались незамеченными.

– Что это с ними? – Ярослав Макарович проводил почтенное семейство неприязненным взором и повернулся к Великому Князю, уже не очень твёрдо стоящему на ногах. – Сорвались с места, точно воробьи, вспугнутые кошкой.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– Точнее, как корабль, чьи обвисшие паруса наполнил ветер, – пошатывающийся Михаил Николаевич поднял вверх палец и пафосно провозгласил, – ветер надежды!

– Надежды? – усмехнулся чародей, искоса взглянув на Великого Князя. – Вынужден огорчить Вас, Ваше Высочество, но с каждым прожитым годом надежд, как и чудес, в жизни становится всё меньше.

– Не скажите, милейший Ярослав Макарович, в жизни этого почтенного семейства, вполне возможно, произошло самое настоящее чудо. Они обрели сына, коего давно считали пропавшим. По крайней мере, я искренне надеюсь, что это их сын.

Ярославу Макаровичу показалось, что он опять попал в тот всеми силами проклятый день, когда вернулся в родной город известным чародеем, готовым бросить к ногам любимой весь мир, и увидел, что единственная и неповторимая Алёнушка принадлежит другому. Более того, уже в тягости.

– Не понимаю, о чём Вы, – пробормотал Ярослав Макарович, пытаясь отогнать холод дурного предчувствия, сковывающего душу.

Великий Князь беззаботно махнул рукой:

– А, ничего особенного. Просто рассказал им о Зеркальщике, коего встретил во время проверки. Помните, такой, со шрамом? Так вот, сей господин удивительно похож на сына Михаила Осиповича, пропавшего… – Михаил Николаевич сделал причудливый жест рукой в воздухе, – ещё ребёнком.

Ярослава Макаровича из холода бросило в нестерпимый жар, по сравнению с коим и адово пламя показалось бы приятной прохладой:

– Вы рассказали им о Всеволоде Алёновиче?! Да как Вы могли?!

Великий Князь бросил на чародея выразительный взгляд. Конечно, не столь оловянный, коим обладал государь Император, но тоже весьма выразительный, моментально превращающий человека в прах под ногами государя.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – Ярослав Макарович отвесил изысканный придворный поклон, – я несколько переутомился. Если Вы не возражаете, я бы предложил Вам вернуться в столицу.

Михаил Николаевич сладко зевнул, небрежно прикрыв рот затянутой в тонкую белую перчатку рукой, окинул гостей рассеянным взглядом и лениво кивнул:

– Да, пожалуй, вы правы. Пресная провинциальность меня преизрядно утомила.

Ярослав Макарович церемонно попрощался с губернатором и всем его многочисленным семейством, после чего раскрыл переход и, ненавязчиво оторвав Михаила Николаевича от очередной смущающейся красавицы, покинул праздник. Стоит отметить, что после ухода высоких гостей торжество не только не завершилось, но даже наоборот, стало оживлённее, словно с каждого гостя сбросили незримые путы, ледяные чары, сдерживающие и не дающие говорить в полный голос и веселиться от души.

***

Уже в санях, начисто позабыв о притулившемся на облучке кучере, Михаил Осипович схватил супругу за руку и засипел ей в ухо, брызгая слюной и обдавая её горячим зловонным дыханием:

– Найди, слышишь, найди его!

– Конечно, дорогой, – Анфиса мягко погладила мужа по щеке, – если он жив, я обязательно найду его. Успокойся, тебе вредно волноваться.

Михаил глубоко вздохнул, поморщился, прижав руку к груди, и прохрипел:

– Порошки дай… Сердце прихватило…

Анфиса всплеснула руками, суетливо полезла в сумочку, поспешно достала белый бумажный пакетик, свёрнутый фунтиком, и протянула его Михаилу. Тот капризно поморщился, недовольно дёрнул щекой:

– Воды дай рот прополоскать. От этих порошков горечь страшная.

Женщина беспрекословно протянула небольшую серебряную фляжку, причудливо украшенную накладкой из золота. Михаил Осипович привычно всыпал в рот порошок, жадно запил его водой, прополоскал рот и, удовлетворённо откинувшись на спинку саней, хлопнул в ладоши и приказал:

– Гони!

Кучер послушно свистнул кнутом, рассекая стылый морозный воздух, кони рванули вперёд, выпуская из ноздрей пар, точно легендарные огнедышащие твари, о коих горазды вещать всевозможные лгуны, выдающие себя за бывалых путешественников.

Не успели сани затормозить у ворот поместья, как Анфиса поспешно выскочила и бросилась к себе, на ходу приказав слугам её не беспокоить. Горничная, потянувшаяся было принять у барыни шубу, получила огненной вспышкой по рукам и быстро отпрянула, пряча спалённые руки под передником.

– Ко мне не входить! – ещё раз для острастки рявкнула Анфиса, выпустила пару злых молний и бухнула дверью. Теперь ворожить можно было спокойно, запуганные слуги предпочтут на собственных волосьях удавиться, нежели потревожить барыню.

Женщина вытащила небольшое блюдо, положила на него размером с женский кулак серебряный шар, покатала немного, после чего медленно произнесла:

– Шар по блюду катаю, всё и всех я видаю. Шар по блюду крутись, Всеволод, мне явись, коли жив, покажись!

Шарик покатился по краю блюда, весело побрякивая на щербатой царапине. Анфиса затаила дыхание, до крови прикусив губу. Сейчас всё решится, именно сейчас и станет ясно: ошибся этот светский щёголь, та самая паршивая овца, портящая всё венценосное стадо, или же смог принести хоть какую-то пользу. Если блюдо опять, как и много-много раз до этого, ничего не покажет, значит, проклятый мальчишка всё-таки сдох тогда в придорожном трактире. И Михаил обречён. Анфиса всхлипнула, поспешно зажмурилась, прогоняя слёзы, а когда открыла глаза, замерла, боясь даже пошевелиться, во все глаза глядя на блюдо, кое стало подобно прихваченному морозцем окошку. И в этом окне отчётливо отражался смеющийся молодец, чью правую щёку рассекал шрам. Лицо Анфисы исказило кровожадное торжество, пальцы скрючились подобно когтям хищной птицы, в глазах заплясали дьявольские огни:

– Попался, щенок, – торжествующе прошептала женщина, звучно хлопнула себя по бокам, обернулась вороной и влетела в чародейское окошко, точно оно было настоящим.

***

Сразу после проверки Всеволод Алёнович вернулся к Вареньке и самым подробным образом всё ей рассказал. Конечно, дознаватель не собирался посвящать невесту во все детали, хотел ограничиться привычным: «Всё хорошо, не стоит беспокоиться», но девушка, в отличие от друзей и знакомых, подобной фразой не удовлетворилась. Ловко чередуя рассказы о том, что было на празднестве после ухода Зеркальщика, и вопросы, Варенька мало-помалу выпытала всё, даже то, что наводящий на всех страх и ужас проверяющий был влюблён в матушку Всеволода и даже вроде как её до сих пор любит.

– И что же теперь будет? – Варвара Алексеевна постаралась скрыть беспокойство за лёгкой улыбкой, но Зеркальщик, коий все чувства невесты ощущал как свои собственные, без труда её манёвр разгадал.

– Да ничего не будет, – Всеволод притянул Вареньку к себе, прижал, уткнувшись лицом в пушистые волосы, – он вернётся в столицу, а я останусь здесь.

– А вдруг он потребует тебя к себе?

Брови Зеркальщика выразительно взмыли вверх:

– На каком основании? Варенька, милая, могло быть и стало – вещи разные. Мало ли, кто и в кого когда был влюблён, фактически он мне никто и прав никаких на меня не имеет. Так что не переживай, душа моя, давай лучше прогуляемся.

Варенька согласно кивнула. Право слово, что-то она излишне чувствительная стала, в каждой собаке волка видит, точно не помощница дознавателя, а подружка Катенька, коя по вечерам даже на крыльцо выйти опасается!

– Хорошо, идём. Погода сегодня чудная, снежок липкий, можем снеговика сделать.

При упоминании о невинной забаве, столь любимой всеми барышнями Изюмовыми, Всеволод Алёнович споткнулся на ровном месте, а потом круто развернулся к невесте всем телом. Движение получилось столь грозным, что Варвара Алексеевна с трудом сдержалась, чтобы не отшатнуться. Какая, пардоньте, муха укусила всегда такого сдержанного Зеркальщика?!

– Что? – Варенька растерянно захлопала глазами. – Что случилось?

– Вы хотите сделать снеговика?

В серых очах Всеволода Алёновича бушевало пламя, душу переполняли холод, гнев, бессилие, отчаяние и какая-то детская обида.

Варвара Алексеевна честно попыталась понять, что происходит и что стряслось, но потом, вспомнив, что лучший способ разобраться в запутанной ситуации – это прямо узнать обо всём непонятном, спросила:

– Что-то не так?

– Вы правда хотите сделать снеговика?

Девушка пожала плечами:

– Ну да. Это же весело, Вам понравится!

Всеволод вздохнул, гнев и отчаяние сменила тихая обречённость:

– Ну хорошо. Пусть будет снеговик.

Зеркальщик огляделся по сторонам, а потом… решительно полез в высокий пушистый сугроб.

– Сева, – ахнула Варенька, сразу вспомнив многочисленные ужасы про обморожения и простуды, перешедшие в горячку, коими няньки пытались хоть немного унять пыл непоседливой воспитанницы, – ты что делаешь?!

Всеволод Алёнович помолчал, внимательно, чуть склонив голову к плечу, разглядывая девушку, а потом негромко спросил:

– Варенька, разве снеговик – это не обложенный со всех сторон снегом человек?

– Нет, конечно, – фыркнула барышня, – где Вы нахватались подобных глупостей?

– В воспитательном доме. У нас снеговика делали только так. Выбирали самого слабого, кто не мог дать отпора, и у кого не было заступников.