Текст книги "Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)"

Автор книги: Наталья Мусникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

Приняв решение, Варенька решительно откашлялась, повернулась к своему кавалеру, чтобы видеть его большие, туманно-серые глаза, и вежливо улыбнулась. Всеволод Алёнович опять почтительно поклонился, церемонно прижав руку к кипенно белой манишке на груди.

– Какой чудесный нынче бал, – прощебетала Варвара Алексеевна, лихорадочно вспоминая, как именно Справочник Дознавателя советовал взращивать доверие, – столько гостей! Даже Михаил Осипович Омутов, известный всему городу меценат, слывущий затворником, почтил бал своим присутствием. И не один, а с супругой!

Девушка покосилась на стоящего у окна обрюзгшего с болезненно отёкшим лицом высокого мужчину, рядом с которым стояла высокая бледнолицая женщина, чьи посеребрённые временем чёрные волосы были уложены в высокую изысканную причёску. Непонятно почему, пара производила неприятное впечатление, словно две жабы, вылезшие ярким летним днём на бортик мраморного фонтана. Варенька качнула головой, прогоняя странное гнетущее впечатление, и опять повернулась к Зеркальщику:

– Вы с ними знакомы?

Всеволод Алёнович задумчиво посмотрел на пару, его выразительное лицо отражало лишь вежливое равнодушие, но большие серые глаза потемнели, а шрам на щеке неожиданно побагровел, став особенно заметным и безобразным.

– Варвара Алексеевна, – Зеркальщик едва ощутимо коснулся рукой пальчиков девушки, – давайте немного прогуляемся. Я слышал, тут чудесный зимний сад.

Ну вот, обещал исполнить любое условие, а сам ответом на простой вопрос манкирует! Варенька обиженно поджала дрогнувшие губки.

– Клятвенно обещаю ответить и на этот, и на все последующие вопросы, – прошептал Всеволод Алёнович так тихо, что барышня едва разобрала его голос в звуке музыки и гуле других голосов, – но только не здесь.

Девушка задумчиво посмотрела на своего, ставшего ещё более таинственным, кавалера. Чего он скрывает? А вдруг, душегубец, о коем папенька намедни в газете прочёл? Да нет, душегубов в Сыскное Управление на службу не берут, да и батюшка с дурным человеком дочь бы тет-а-тет не оставил.

– Хорошо, – Варвара Алексеевна качнула головой столь энергично, что длинные серьги в ушах исполнили страстный танец, разбрасывая радужные искры, – я согласна. Только Вы пообещайте ответить на любой мой вопрос.

– Я даже готов предложить Вам стать моим помощником, – улыбнулся Зеркальщик, в глубине глаз которого плеснула искорка улыбки.

Барышня застыла на месте, разом потеряв способность слышать и видеть.

– Да-да, достопочтимая Варвара Алексеевна, я буду счастлив видеть Вас своим помощником, – повторил Всеволод Алёнович, доставая из внутреннего кармана, кои вошли в моду совсем недавно, блестящую карточку из плотной бумаги, пахнущей чем-то освежающим. – А это Ваш пропуск, который Вам следует показать при входе в Сыскное Управление. Или Вы предпочитаете, чтобы я завтра с утра за Вами заехал, и мы вместе отправились на службу?

– Нет-нет, – воскликнула девушка, протягивая руки к заветной карточке, как в детстве тянулась за леденцом, – это неприлично.

– Как пожелаете.

Зеркальщик протёр карточку и протянул её Вареньке. Барышня схватила нежданный подарок и жадно воззрилась на чёткие, написанные твёрдой рукой буквы, лишённые каких-либо завитушек или иных украшений. Текст лаконично гласил, что Изюмова Варвара Алексеевна, обладающая даром понимать язык животных и птиц, является помощницей дознавателя Образова Всеволода Алёновича, являющегося потомственным Зеркальщиком.

Варенька восторженно пискнула, прижимая к груди, как любимую куклу, пропуск.

– А откуда Вы знаете, что я язык животных понимаю? Папенька рассказывал?

– Да, Алексей Петрович весьма гордится Вашим даром и часто о нём упоминает.

Варвара Алексеевна польщённо улыбнулась, спрятала пропуск в крошечный, болтающийся на запястье ридикюль и благосклонно вложила свою мягкую ручку в протянутую мужскую ладонь. Девушка была свято убеждена, что кавалер не обманет её и выполнит своё обещание: ответит на все вопросы. А их у любознательной барышни накопилось куда как много! Например, почему Всеволод Алёнович повёл её в зимний сад кружным путём, по-за спинами гостей, хотя можно было и не таиться, ведь Алексей Петрович представил их друг другу, да и тет-а-тет у зеркала тоже заприметили все городские сплетники. Варенька досадливо вздохнула, резко взмахнула веером.

– Если Вам будет угодно, я готов завтра утром приехать к Вашему батюшке для официального разговора, – мягко произнёс Зеркальщик, галантно открывая неприметную дверь и пропуская девушку вперёд.

Варвара Алексеевна озадаченно нахмурилась:

– А о чём Вам так спешно требуется поговорить с папенькой? Или я вмешиваюсь в дела строго конфиденциальные?

Всеволод Алёнович приглушённо рассмеялся. Варенька поспешно повернулась, чтобы увидеть его улыбку, но застала лишь привычно чуть приподнятые уголки губ.

– Варвара Алексеевна, Вы очаровательны. Я хотел сказать, что готов хоть завтра просить Вашего батюшку благословить нас.

Барышня замерла, на миг ей показалось, что всё вокруг покрылось толстым слоем пыли, как замки в романах, кои старшая сестрица перед сном читает и под подушкой прячет. А потом в темноте спать боится и свечку у изголовья на ночь оставляет. Но самое странное, категорически отказывать Зеркальщику в его притязаниях девушка тоже не желала, хотя точно знала, что одного её короткого слова отказа будет достаточно, чтобы тема сватовства больше никогда не поднималась.

– Вольно Вам смеяться надо мной, Всеволод Алёнович, – капризно повела плечиком Варвара Алексеевна, решив считать всё лишь шуткой.

– А я не шучу, Варвара Алексеевна, – голос мужчины был тихим, но проникал, казалось, в самую глубину души, – Вы моё Отражение.

– Кто? – пролепетала девушка, пытаясь призвать к порядку заметавшиеся пчелиным роем мысли. Сердце отчего-то распахнуло крылья и воспарило ввысь, коленки стали мягкими, словно рождественский студень, а голос дрогнул.

– Отражение, – терпеливо повторил Всеволод Алёнович. – Суженая, богоданная, пара одна и на всю жизнь.

По лицу Вареньки помимо её воли растеклась счастливая улыбка. Конечно, всё это совершенно несвоевременно, и мечталось (да и мечтается) об ином, о службе, а не о тихих прелестях семейного счастия, но как же всё-таки приятно! Как лестно знать, что именно она, Варенька Изюмова, барышня отнюдь не кукольной красоты, без длинной родословной, корнями уходящей в глубину веков и десятков сундуков золота, стала Отражением Зеркальщика! Как он сказал? Богоданная? Девушка не удержалась и приглушённо пискнула от восторга. Хотела ещё в ладоши похлопать, да застыдилась, всё-таки не маленькая уже, нужно приличия соблюдать. Варвара Алексеевна укрылась за веером и украдкой посмотрела на своего кавалера. Всеволод Алёнович выглядел невозмутимым, только серые глаза потемнели, да шрам опять побагровел, выдавая душевное смятение.

«Да что же это я, – охнула Варенька, мучительно покраснев, – человек мне сердце открыл, а я молчу как истукан бессердечный! В самом деле, нельзя же тиранить хорошего человека!»

– Благодарю Вас, сударыня, – Всеволод Алёнович ласково сжал пальцы девушки.

– Несносный Вы человек, – рассердилась Варенька и даже шлёпнула Зеркальщика по руке веером, – опять мысли читаете! То есть эти… отголоски чувств, вот!

– Я не прилагаю для этого никаких усилий, – виновато развёл руками Всеволод, с трудом удерживаясь от того, чтобы заключить барышню в объятия, – для меня это так же естественно, как дышать, ходить либо говорить.

Карие глаза Вареньки загорелись от любопытства:

– А откуда у Вас сей дивный дар? От батюшки?

– Нет, от матери. Вопреки многочисленным слухам, женщины тоже могут обладать даром Зеркальщика, но в отличие от мужчин не могут его использовать без дополнительной магической помощи.

Всеволод Алёнович покосился на спутницу и с удовлетворением заметил, что беседа ей интересна и приятна. Какое счастье, что судьба сделала его Отражением именно эту барышню, а не какую-нибудь тощую девицу, у которой глаза начинают слипаться, стоит только разговору свернуть с темы балов да кавалеров!

– Без дополнительной помощи? – Варвара Алексеевна удивлённо приподняла брови. – Как это?

Зеркальщик помолчал. Беседа свернула на тропу, коей он ходить не любил, так как давнее прошлое всё ещё причиняло боль.

– У моей матушки была подруга, которая давала ей силу для совершения необходимого чародейства. Сама по себе маменька даже отразить взгляды не могла... из-за чего и погибла.

Варенька чуть слышно охнула и прижала похолодевшие пальчики к губам. Вот ведь, любопытство неуёмное, так, походя, коснулась раны незажившей! Чтобы скрыть смущение и перевести разговор в менее печальное русло, девушка спросила:

– А на какое чародейство способны Зеркальщики? В Энциклопедиях вас каким только даром не наделяют.

Всеволод пожал плечами:

– Талантов у нас много, но они всё же не безграничны. Мы можем видеть отпечаток мыслей и чувств, скажем так, незримую глазом оболочку, что окружает каждого человека и служит для защиты его дела и духа.

Барышня кивнула, смутно припоминая, что в одной слёзно вымоленной у папеньки книге читала о таком. Правда, содержание память сохранила отрывочное, уж больно текст оказался скучным да ещё нашпигован, как рождественский гусь, всевозможными магическими формулами да терминами научно-философскими, коих Варенька терпеть не могла. Случалось, что и задрёмывала над книгой, а после того, как одну страницу восемь раз прочла и всё равно ничего не усвоила, вернула фолиант батюшке. Но про незримую оболочку запомнила, до головной боли себя тогда довела, пытаясь свою, как книга гласила, ауру разглядеть.

– Ещё мы умеем принимать облик любого живого существа, отразившегося в зеркале или же любой другой блестящей поверхности, – между тем продолжал Всеволод Алёнович таким спокойным тоном, словно не о дивах дивных толковал, а о дожде, зарядившем в сенокосную пору.

– Правда? – ахнула Варенька и восторженно всплеснула руками. – А покажите, прошу Вас.

Зеркальщик усмехнулся одной половиной рта, затем огляделся по сторонам и шагнул к небольшому круглому столику. Положил ладонь на блестящую, навощённую до зеркального блеска столешницу, после чего вздрогнул всем телом и… пропал. На его месте появилась томноокая блондинка, чьё платье из изумрудного бархата было в полном беспорядке. Варвара Алексеевна ахнула, увидев неприличную глубину выреза, в котором отчётливо виднелась грудь, не сдерживаемая даже корсетом.

– Господи, срам-то какой! – воскликнула девушка, поспешно закрываясь веером.

– Срам – это то, что тут происходило не далее, как три четверти часа назад, – хмыкнул Всеволод, возвращая себе привычный облик.

Девушке стало страшно интересно узнать, что же такого неприличного могло происходить в зимнем саду, да ещё и в самый разгар бала, но стоически сдержалась. Не стоит показывать свою наивность, лучше по возвращению домой у сестрицы один из её томных романов взять для прочтения.

– А я читала, что для Зеркальщиков нет никаких тайн, – Варвара Алексеевна взмахнула ресничками, прогоняя видение пышногрудой блондинки, – Вы душу любого человека до самого донышка осветить можете.

Всеволод Алёнович согласно кивнул:

– Можем. Только чем глубже мы погружаемся в душу другого человека, тем хуже нам потом становится. Я вот, например, следующее полное погружение смогу провести не ранее, как через седмицу.

– А почему так долго? – огорчённо воскликнула девушка.

– Вчера, – по лицу Зеркальщика скользнула лёгкая усмешка, – с одним молодцем по душам потолковать пришлось. Но Вы не печальтесь, Варвара Алексеевна, за время нашей с Вами службы Вы ещё не раз увидите сей процесс. Хотя, смею Вас уверить, ничего примечательного в нём нет. Особенно если со стороны смотреть.

Варенька вздохнула. Жаль, конечно, что самый таинственный дар Зеркальщика невозможно прямо сейчас лицезреть, но, как правильно заметил Всеволод Алёнович, будет ещё время освещением потёмок чужой души полюбоваться. Кстати, а вот и ещё один вопрос прояснения требует.

– Не сочтите меня дерзкой, – барышня кокетливо приложила веер к груди, вспомнила значение сего невинного на первый взгляд жеста и смущённо зарделась, – но, смею заметить, имя у Вашего батюшки для слуха непривычное.

И опять лицо Всеволода исказила хищная улыбка-оскал:

– У моего батюшки имя самое обычное, я же прозываюсь по матушке. Её Алёной звали. Фамилию же мне в воспитательном доме дали, да не простую, а с намёком на мой дар Зеркальщика. Хотя я, признаюсь честно, в отрочестве его за проклятие считал. Не очень-то нас, Зеркальщиков, обыватели простые жалуют.

Варенька удручённо кивнула, безжалостно коря себя за неумеренное любопытство и бесчувственность. Всеволод Алёнович – сирота, батюшки своего, чай, и не знал никогда, маменьку тоже потерял, а она вот так, походя, его рану незаживающую ковырнула, да ещё и пуд соли, не меньше, в неё всыпала.

– Не казните Вы себя так, Варенька, – Всеволод нежно коснулся девичьей руки, впервые обратившись к девушке просто по имени. – И батюшка мой жив и даже почти здоров, будь таково моё желание, я бы с ним все эти годы проживал.

– А почему… – начала Варвара Алексеевна и осеклась, в который уже раз отчаянно покраснев и до треска терзая веер.

Серые глаза Всеволода сверкнули сталью:

– Потому что отцу нужен не я, а наследник. Потому что по приказу его жены мою матушку убили и меня погубить пытались, с той поры памятной и шрам у меня.

Глаза барышни широко распахнулись, в нежной глубине угрожающе полыхнуло неукротимое пламя:

– Так надо арестовать негодяев, судить их!

– И какие доказательства, кроме собственных слов я смогу предоставить? – усмехнулся Всеволод.

Девушка растерялась:

– Так Вы же Зеркальщик… Вы же сами говорили, что видите…

– Вот именно, что вижу. Но этого мало для того, чтобы арестовать и уж тем более судить. Я, Варвара Алексеевна, любое своё слово делом подкрепляю, виновность либо невиновность доказательствами сопровождаю, на слово мне никто не верит. А доказательств преступлений отцовой супруги у меня нет. Вот я и отражаю их взгляды, чтобы не увидели да не признали.

– Ну, с мачехой понятно, а от батюшки-то своего почему скрываетесь? – спросила Варенька, решив оставить на потом выяснение способности отражения взглядов. Ох, и мудрёные эти Зеркальщики, не зря их по мощи магии к Некромантам приравнивают!

– Отцу надобен наследник, я сам по себе, такой, какой есть, ему не интересен. Это, во-первых. Во-вторых, я смутно чувствую, что без его одобрения супруга его ничего бы делать не стала. Сами понимаете, здесь доказательств у меня ещё меньше, даже чёткого видения нет. Уж очень хорошо мой батюшка роль благородного человека исполняет, как же, меценат-благодетель!

Всеволод Алёнович раздражённо фыркнул, во все стороны брызнули колючие светло-серые искры, как осколки разбившегося вдребезги зеркала.

– Так Ваш батюшка Михаил Осипович Омутов? – пролепетала Варенька, испытывая сильную потребность присесть либо же опереться на что-то.

– Именно. Но повторюсь, лично я таким родством не горжусь и буду весьма Вам признателен, коли Вы о нём никому говорить не станете. Поверьте, Варвара Алексеевна, так для всех лучше будет, в том числе и для Вас, поскольку Вы, как моё Отражение, все чувства и ощущения со мной пополам делите. А сейчас позвольте пригласить Вас на танец, в зале мазурку заиграли.

И Варвара Алексеевна, в который уже раз, бестрепетно вложила свои тонкие пальчики в сильную руку Всеволода Алёновича.

Осколок четвёртый. Утро, наполненное неожиданностями

Следующее после бала утро для Вареньки началось с букета белых и розовых камелий, которые верная Малуша торжественно водрузила на стол перед завтракающей барышней.

– Какая прелесть, – ахнула девушка, потянувшись к цветам и начисто позабыв про остывающий кофей, который положила за правило употреблять каждый день перед выходом на службу, хоть и глотала с трудом из-за страшной горечи. Но в какой-то книге про весьма талантливого сыщика было написано, что кофей сей он пил каждое утро для повышения своих способностей. Вот и Варенька решила попробовать. Вдруг и у неё получится таланты свои кофеем развить?

– С посыльным передали, – вся сияя гордой улыбкой, заявила горничная, любовно оправляя нежные лепестки, – мальчонка из цветочного магазейна на углу Покровки, там, где в витрине корзинки с лилеями красуются.

Варвара Алексеевна зарделась, вспомнив, что на цветочном языке белая камея означает: «Ты восхитительна», а розовая – «тоскую по тебе». Девушка покачала головой, церемонно взяла отставленную чашку и тут заприметила прикреплённую к обвивающей букет атласной ленте уже знакомую блестящую карточку. Сердце взмыло вверх, затрепетав, если судить по ощущениям, где-то в голове, пальчики задрожали, Варенька едва кофей себе на колени не опрокинула и поспешно поставила его на стол.

– Да что с Вами, барышня? – всполошилась верная Малуша. – То покраснели вся, словно на солнцепёке сидели, теперь вот побледнели. Можа, за дохтуром послать али маменьку кликнуть?

Барышня отрицательно покачала головой, торопливо отцепляя карточку. Когда желанная добыча была в руках, девушка откинулась на спинку стула, прикрыв глаза и пытаясь хоть немного совладать с волнением. Да что с ней, в самом деле? Это отнюдь не первый букет, который ей дарят, месяц назад корнет Мамочкин почтил красной розой, тем самым пытаясь уверить, что она для него единственная и неповторимая, и он испытывает к ней пылкую страсть. Варенька розу приняла, но в страсть не поверила, по всему городу ползли слухи о любвеобильности молодого корнета. До того Пётр Семёнович Аласьев, весьма почтенный человек, доктор, прислал конфекты и цветы. Потом, правда, оказалось, что дар предназначался Юленьке, но приняла-то его Варенька! Сестрицы дома не оказалось, она с господином Бекетовым на лодке каталась.

Варвара Алексеевна вздохнула и покосилась на зажатую в руке карточку. А вдруг окажется, что там нежелание принять на службу? Вдруг она неправильно истолковала значение камелий и это не признание в нежных чувствах, а отказ? Барышня насупилась и резко развернула карточку. На ней знакомым почерком, от которого кровь опять прилила к щекам, было написано: «С наилучшими пожеланиями в первый день службы». Подписи не было, да она Вареньке и не нужна была.

Верная Малуша испуганно охнула, когда барышня вихрем вылетела из-за стола, расплескав-таки кофей, и звонко крикнула:

– Малуша, подай мне платье служебное! Да поживее!

Горничная всплеснула руками и, быстро выскочив в гадеробную, торжественно внесла в комнату отобранное в результате многочасового обсуждения с матушкой и сестрицами простого кроя коричневое платье. По мнению Вареньки, наряд шёл ей изумительно, не сковывая движений и подчёркивая яркость глаз и нежность кожи, а вот Аннушка ехидно утверждала, что сестрица удивительно похожа на гимназистку, сбежавшую с занятий. Поскольку младшая дочь Алексея Петровича как никто другой разбиралась во всём, что касалось гимназисток, а особенно побегов с занятий, Варвара Алексеевна решила добавить платью строгости, присовокупив к нему чёрную шляпку с вуалеткой, чёрный строго покроя жакет и митенки, закрывающие ладони, но оставляющие на виду пальчики. Когда барышня вошла в комнату на строгий суд, старшая сестрица, Юленька, скорбным тоном поинтересовалась, кто в Сыскном Управлении предстал перед всемогущим Создателем и не по своей ли карьере девушка надела траур. Рассерженная Варенька кинула в сестру шляпкой, но тут вмешалась матушка, которая предложила украсить платье скромным и в то же время строгим кружевным воротничком, такими же манжетами и двумя рядами узких кружев, пущенных по подолу. После предложенного маменькой усовершенствования наряд прошёл-таки безжалостный сестринский отбор и был одобрен.

Варенька вздохнула, в очередной раз вспомнив, сколько времени у неё вчера ушло на выбор наряда, и критически осмотрела себя в зеркале, поворачиваясь то одним боком, то другим. Что и говорить, время было потрачено не зря, из глубины зеркала на Варвару Алексеевну смотрела молодая, привлекательная девушка, от проницательного взгляда коей не могла укрыться ни единая мелочь. То, что нужно для помощницы дознавателя из Сыскного Управления. Удовлетворённо улыбнувшись своему отражению, барышня кокетливо поправила шляпку, сдвинув её по последней моде на бочок, натянула тонкие перчатки из нежнейшей кожи (подарок папеньки на первый день службы) и подхватила лёгкий зонтик. Опять покрутившись перед зеркалом, Варенька отложила зонтик и взяла вместо него тросточку.

– Да видано ли дело, барышня, – недовольно заворчала Малуша, – Вы ишшо кинжал к боку прицепите! И енти, как их, пистолеты.

– Трость многие дознаватели используют, – попробовала защищаться Варвара Алексеевна, но горничная непреклонно фыркнула:

– Ишшо бы, они же все ломаные-переломанные, да они шагу без трости не ступят.

– Не правда, у батюшки ноги целые, но он из дома никогда без прогулочной трости не выходит, – пылко возразила Варенька и покраснела, во-первых, подумав, что у Всеволода Алёновича тоже этой необходимой для мужчин детали туалета не заприметила, а во-вторых, вспомнив, что папенька в последнее время стал на спину жаловаться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍– У барина в трости шпага сокрыта, вот он её и берёт, особливо когда ввечеру гулять надумает, – не отступала Малуша. – Вашей же палочкой даже комаров не распугать, уж больно тонка. Возьмите лучше ридикюль, он поболе барышне-то подойдёт.

Варвара Алексеевна досадливо поджала губки, но всё-таки заменила трость ридикюлем. Опять повертелась перед зеркалом и решила, что своим обликом не посрамит ни Управления, в коем станет служить, ни своего начальника. При мысли о Зеркальщике барышня опять смущённо зарделась, потупилась и от зеркала отошла, словно устыдилась собственного отражения.

В дверь коротко постучали, горничная поспешно открыла, о чём-то пошушукалась, а потом церемонно объявила:

– Экипаж подан, барышня.

– Какой экипаж? – изумилась Варенька. – До Управления идти всего минут двадцать, не более.

Малуша насупилась:

– Негоже молодой барышне одной по улицам блуждать. И уж коли Вы моим обчеством брезгуете…

Варвара Алексеевна бросилась к горничной, обняла её, расцеловала в крепкие, словно наливные яблочки, щёки:

– Ну что ты, Малушенька! И вовсе я тобой не брезгую, утруждать не хочу, ты, вон, и так с петухами вскочила и ещё не присела.

Польщённая Малуша расплылась в широкой улыбке, но вопреки чаяниям барышни от своего не отступилась, упрямо повторяя:

– Мне, конечно, лестно подобное слушать, но одну я Вас, барышня, всё одно не отпущу. Мне барыня потом голову снимет, а барин ей с удовольствием поможет.

Варенька досадливо вздохнула. Как говорится, выбор невелик, да стоять не велит, времечко-то не останавливается, пора уж выходить, негоже первый же служебный день с опоздания начинать. Девушка решительно вскинула голову:

– Ладно, Малушенька, поеду я в экипаже, чтобы батюшке с матушкой да тебе спокойственне было.

Горничная одобрительно закивала:

– От и ладно, барышня, от и добро. Я вам тамотка ишшо приказала пледик приготовить, чтобы ножки в дороге не зазябли, да корзиночку со снедью спроворить…

– Малуша! – в отчаянии всплеснула руками Варвара Алексеевна, – не надо ничего, я же не в леса глухие собираюсь!

– Барыня приказали, – насупилась верная горничная.

Варенька открыла было рот, но, глянув на часы, охнула и быстрее ветра выскочила из комнаты. Времечка оставалось совсем в обрез.

Девушка вскочила в экипаж, неприлично звучно хлопнув дверцей, и срывающимся от волнения голосом приказала:

– Трогай!

Кучер Митрич, которого ничто на всём белом свете не могло вывести из созерцательного спокойствия, коему позавидовали бы и великие философы древности, взмахнул кнутом и крикнул:

– Но-о-о, давай, родимая!

Каурая в яблоках трёхлетка, которая носила прозвище Ягодка за безобидный нрав, и потому особенно любимая кучером, вяло заржала и тронулась с места неспешным аллюром.

– Митрич, родненький, скорее, – взмолилась Варенька, понимая, что пешком у неё вышло бы добраться до Управления гораздо быстрее, чем на экипаже.

– Чаво скорее, – рассудительно заметил кучер, выбивая о голенище прокуренную до черноты трубку, – чай, не на пожар спешим.

– Я на службу опаздываю!

Тю, – пыхнул дымком Митрич и пренебрежительно сощурился, – видано ли дело, девице на службу ездить! Я Вам так, барышня, скажу: не бабское енто дело. Мужик должон служить и семью обеспечивать, а жёнке след детей рожать да по дому, аки мыши, шебуршать.

– Митрич, у тебя абсолютно дремучие представления о жизни, – огневалась Варвара Алексеевна. – Между прочим, мы живём в просвещённом веке!

Кучер кхекнул, выражая тем самым своё отношение к просвещению вообще и образованию девок в частности, но более спорить не стал. И не потому, что испугался барского гнева, а лишь из-за того, что считал спор с девицей недостойным мужчины. Старый кучер точно знал, как должно быть, что правильно, а что нет, из всех книг осилил лишь требник да «Домострой» и был свято убеждён, что полученных знаний ему в достатке хватит до конца дней. Бабам же и вовсе, по мнению Митрича, окромя требника никаких других книг читать не следует, потому как всем известно, что ум у них короче куриного клюва.

– Митрич, погоняй, прошу тебя, – взмолилась Варенька, которая вся извелась уже от нетерпения. – Мы же плетёмся со скоростью похоронной процессии!

– А ежели мы поспешим, да с Вами, упаси Бог, чаво случиться? – вяло возразил кучер, попыхивая дымком. – Мне же тогда барин с барыней голову как курёнку скрутят.

– А если мы опоздаем, я тебе её сама сверну, – грозно сверкнула очами Варвара Алексеевна и привстала на месте, чтобы казаться внушительнее.

– Кхе, – кашлянул Митрич, но всё-таки взмахнул кнутом. – Н-н-о-о-о, милая, н-н-о-о, поспешай, Ягодка, вишь, барышне не терпится!

Лошадь, которая даже не слышала никогда о спешке, удивлённо покосилась на кучера и вопросительно всхрапнула.

– Да шевелись ты, неторопь! – вспылила Варенька и в сердцах стукнула кулачком по стенке экипажа. – Павшая кляча и та быстрее скачет!

Огорчённая девушка начисто позабыла, что умеет общаться с животными и птицами, а потому Ягодка прекрасно поняла обращённые к ней слова. В кротких карих глазах лошади плеснула обида. Ягодка взмыла на дыбы, пронзительно заржала, всему миру высказывая своё мнение о невоспитанных девицах, а потом рванула вперёд так, что Митрич не удержался на облучке и рухнул на дорогу, лицом в пыль. Экипаж помчался вперёд без кучера.

– Стой! – закричала Варенька, судорожно дёргая дверцу экипажа, чтобы ухватить стелющиеся по ветру вожжи. – Ягодка, остановись, ты Митрича потеряла!

Но впавшую в раж лошадку было не остановить, она мчала вперёд, с каждым новым скачком впадая всё в большее безумие. Варвара Алексеевна тщетно пыталась зацепиться за сидение, чтобы удержаться на одном месте, девушку швыряло из стороны в сторону.

– Помогите! – отчаянно закричала барышня, боком ударившись о какой-то выступ, о существовании в экипаже коего до сей поры и не догадывалась, – кто-нибудь, помогите!

Внезапно полыхнула яркая серебристо-белая вспышка, Варенька резко полетела вперёд, инстинктивно сворачиваясь клубком и закрывая лицо.

«Лучше бы я с Малушей до Управления пошла, – мелькнуло в голове измученной барышни, а следом пришла ещё одна удручающая мысль, – теперь точно на службу опоздала. И это в первый же день!»

Дверца экипажа резко распахнулась и кособоко повисла, на Вареньку повеяло свежим ветром. Девушка судорожно вздохнула, всё ещё не веря в то, что экипаж остановился и больше не несётся вперёд навстречу неминуемой гибели. Сильные руки ласково коснулись девичьего плеча, знакомый голос встревоженно спросил:

– Варвара Алексеевна, Вы целы? Встать можете?

Барышня узнала по голосу Всеволода Алёновича и пообещала себе, что будет держаться стойко, как и положено помощнице дознавателя, но тут же горестно хлюпнула носом и разрыдалась в голос. Зеркальщик подхватил перепуганную барышню на руки, прижал к себе, укачивая, словно напуганного ребёнка.

– Тш-ш-ш, всё хорошо, всё прошло, – шептал мужчина, бережно неся бесценную ношу в сторону уютной зелёной беседки, выстроенной, как шептались злые языки, для встреч градоправителя с многочисленными, сменяемыми каждый месяц, любовницами, – за доктором уже послали. Ведь послали же, Тихон?

– А как же, – пробасил кто-то дрожащим, как заячий хвост, голосом, – Прошка с Тимошкой побежали. Живой ногой дохтура для барышни доставят, не извольте беспокоиться, барин.

Вареньке стало любопытно, чего мог так сильно испугаться обладатель столь великолепного, что все певцы столичные, кои в опере выступают, обзавидовались бы, баса. Барышня отлепилась от широкой груди Зеркальщика, огорчённо заприметив, что насквозь промочила слезами рубашку своего спасителя, и огляделась по сторонам. Ничего ужасающего вроде как не было. Конечно, экипаж разбит страшно: стёкла выбиты, дверца скособочена, колёса все менять придётся, но по сравнению с тем, что могло произойти, не так уж всё и печально. Варвара Алексеевна перевела взгляд туда, где должна была стоять Ягодка, да так и охнула. Там, где ещё совсем недавно рвалась из упряжи каурая трёхлетка, валялись осколки разбитого зеркала.

– А где Ягодка? – пролепетала барышня, вопросительно глядя на сгрудившихся вокруг, оживлённо перешёптывающихся людей. – Откуда осколки зеркала взялись, мы что-то разбили?

Но возмущённого хозяина, коему следовало бы уже во всеуслышание оплакивать дорогую потерю, не обнаружилось, наоборот, все как-то разом поскучнели, притихли, почему-то испуганно поглядывая на Всеволода Алёновича. Девушка, поддавшись общему настрою, тоже посмотрела на Зеркальщика. Мужчина нахмурился, шрам на его щеке, и так-то розовый, окончательно потемнел, глаза стали подобны угольной пыли, а голос уподобился треску сухих сучьев в лесу:

– Ваша лошадь разбилась.

Всеволод Алёнович замер, ожидая ставшего привычным ужаса и отвращения, которые непременно появлялись всякий раз, как в ход шла Зеркальная магия, но девушка лишь внимательно огляделась по сторонам и растерянно пожала плечами:

– Но я не вижу даже пятнышка крови…

Зеркальщик кашлянул, народ опять оживлённо зашушукался, обсуждая нечаянное развлечение, девичью наивность и что-то ещё, что произносили с опаской и одними губами, постоянно косясь на Всеволода Алёновича.

– Ваша лошадь влетела в зеркальный щит, – Зеркальщик сверкнул глазами и жёстко продолжил, – я мог его удержать, но не стал. Бросился к Вам.