Текст книги "Зеркальщик. Счастье из осколков (СИ)"
Автор книги: Наталья Мусникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
«Экий, право слово, тихий омут, – с неудовольствием подумала Софья Васильевна и мелко перекрестилась, тайком от гостя. – Какие-то черти на дне его водятся».
– А у меня для Вас тоже подарок есть, – Варенька поспешно вскочила из-за стола, метнулась из столовой, только каблучки дробно застучали.
– Егоза, – усмехнулся Алексей Петрович не то укоризненно, не то одобрительно. – Как она в качестве помощницы, не сильно плоха?
По губам Всеволода мелькнула нежная и лучистая улыбка, подобно солнечному свету озарившая всё лицо и сделавшая его по-настоящему прекрасным. Всего на миг, потом привычная невозмутимость вернулась, словно маска, которую приподняли на единый миг, а затем опять опустили, скрывая истинные черты. Зеркальщик откашлялся и сдержанным тоном, словно новости из газеты зачитывал, стал рассказывать о первом дне службы с помощницей. Алексей Петрович одобрительно крякнул, он и сам так частенько делал, специально тон выбирал позаунывней, точно для отповеди, чтобы излишне любопытные дочери не проявляли интереса к беседе. Всё-таки, как ни крути, а сыскное дело не для нежных девичьих душ. Ещё напугаются чего или, упаси бог, решат сами какие-нибудь тайны поразгадывать, как их потом от беды уберечь?!
– Всеволод Алёнович, а вот Вам ещё по книге не гадали, – выпалила Аннушка, воспользовавшись первой же паузой гостя.
Зеркальщик вежливо приподнял уголки губ:
– Я не верю в гадания.
– Как?! – всплеснула руками Юленька, но тут же под строгим взглядом матушки потупилась и мягко произнесла. – Может, Вы просто выбирали неподходящую ворожбу? Знаете, очень важно выбрать правильный способ, который подойдёт именно Вам.
– Хотите сказать, что гадание по книге мне подойдёт? – иронично спросил Всеволод, который с детства был твёрдо убеждён, что каждый человек сам кузнец своего счастья. Своих бед, впрочем, тоже.
– Давайте попробуем, – Юленька, не дожидаясь ответа гостя, подхватила позабытую книгу. – Называйте страницу и строку.
Всеволод Алёнович пожал плечами, подумал немного, а потом сказал:
– Если Вам так угодно, пусть будет семнадцатая страница и десятая сверху строка.
– Какой интересный выбор, – встряла Аннушка, пока сестрица быстро искала страницу и отсчитывала строчки.
– Ничего особенного. Я назвал дату своего рождения.
Младшая барышня Изюмова надула губки, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что гость назвал первые числа, пришедшие ему в голову. Вот ведь какой, сухарь, а на миг помстилось, что он очень даже милый!
– Готово! – воскликнула Юленька, победно сверкнув глазами, сделала глубокий вдох и, стараясь не тараторить, прочла:
– Беда следом за счастием ходит, вороном чёрным летает, тенью своей правду застит. Берегись!
В столовой повисла неловкая пауза. Зеркальщик задумчиво посмотрел на девушку своими чуть искрящимися магическим светом глазами, покачал головой и с лёгкой полуулыбкой заметил:
– Право слово, мне стоит пересмотреть своё отношение к гаданию. Благодарю Вас, Юлия Алексеевна, мне есть что обдумать.
Юленька даже покраснела от столь неожиданной, особенно после озвученного предсказания, похвалы. Меж тем в коридоре опять раздался дробный топоток каблучков, и в столовую влетела запыхавшаяся Варенька, прижимая к груди большую коробку, перевязанную помятым серебристым бантом.
– Вот, – выдохнула барышня, протягивая Зеркальщику коробку, – с самыми наилучшими пожеланиями в Новом году!
Девушка сильно волновалась, ей хотелось, чтобы подарок не просто вызвал лёгкую улыбку и мягкие слова благодарности, коими, подобно ширме, Всеволод Алёнович мог прикрыть всё, что угодно, но пусть на миг растопил лёд, сбросил броню, которая, Варенька это чувствовала, закрывает Зеркальщика с головы до пят. Варваре Алексеевне хотелось ещё хоть на миг увидеть настоящего живого Всеволода, а не всемогущего (провал со снятием чар Кривого зеркала не в счёт) Зеркальщика или невозмутимого дознавателя.
– Благодарю Вас, Варвара Алексеевна, – вежливо поклонился Всеволод Алёнович, принимая подарок. – Очень мило с Вашей стороны.
«Да что же с ним такое произошло, пока меня не было?! – с досадой подумала девушка. – Словно статуя мраморная, а я ведь знаю, что он совсем иным может быть!»
Варенька слишком мало была знакома с Всеволодом, а потому пока не понимала, что чем сильнее испытываемые им чувства, тем глубже он их прячет и тщательнее скрывает. По мнению Зеркальщика, чем меньше ты показываешь своего и отражаешь того, что от тебя хотят видеть, тем меньше вероятность, что тебе причинят вред. Один на один с Варенькой он непременно подхватил бы её на руки и расцеловал в обе щёки, но присутствие родителей, а особенно сестриц, пробуждало давнюю привычку к невозмутимой сдержанности.
– Откройте, – почти потребовала Варвара Алексеевна, задетая светской чопорностью Зеркальщика. – Хоть посмотрите, что там. Вдруг не понравится?
Всеволод на миг стиснул коробку, унимая дрожь волнения в пальцах, а затем неспеша развязал бант, медленно снял крышку и отодвинул в сторону снежно-белую, хрустящую как тонкий ледок, подарочную бумагу. Острое лезвие синих блестящих коньков торжествующе сверкнуло, словно радуясь освобождению из плена. Зеркальщик смотрел на то, как играет свет на лезвиях, и опять ощущал себя маленьким мальчиком, впервые увидевшим в руках господина директора пару блестящих синих коньков, ставших для мальчика символом самого настоящего чуда. Недостижимой, как казалось, мечтой. И вот сейчас эта мечта оказалась достигнута, чудо свершилось. Всеволод почувствовал, как защипало глаза, как повлажнели ресницы, и резко вскинул руку, привычно выплетая защитный зеркальный кокон.
– Ну как, нравится? – прошептала Варенька, словно боясь громким словом разрушить сказку, хрупкую, как морозный узор на окне.
Ответ девушке был и не нужен, он читался в багровом от волнения шраме, широко распахнутых, блестящих от слёз глазах, в неуверенной улыбке, коей прежде барышня никогда и не видела, да что там, во всём облике Всеволода.
– Очень, – выдохнул Зеркальщик, самыми кончиками пальцев трогая лезвия, – Варенька, ты… Вы…
Проклятые слова опять разбежались, рассыпались серебристыми искрами, оставалась лишь щемящая нежность, благодарность, преданность… Варенька невольно смутилась, отвела глаза и тут же удивлённо ойкнула:
– А где это мы?
Всеволод Алёнович огляделся с видом человека, коего резко разбудили, и он не понимает, спит ли он, или же уже пробудился, а потом кривовато улыбнулся:
– А, не обращайте внимания. Это защитный кокон.
Барышня похлопала глазками, потыкала пальчиками в блестящую прочную стенку и опять повернулась к Зеркальщику:
– А зачем?
Всеволод неопределённо повёл плечами, смущённо взъерошил волосы:
– Привычка. Я не люблю показывать свои чувства другим. И если не могу совладать с собой, то ставлю защитный кокон.
– А от меня Вы не таитесь, – Варвара Алексеевна кокетливо взмахнула ресницами.
По губам Зеркальщика опять скользнула знакомая чуть сконфуженная улыбка:
– Вы моё Отражение, Варенька, часть меня. Согласитесь, глупо скрывать от правой руки то, что делает левая.
– Сева… – девушка смутилась собственной смелости, неловко исправилась, – лод…
Вышло ещё хуже, чем было, Варенька окончательно смешалась, покраснела и умолкла, не в силах посмотреть в глаза Зеркальщику. А вдруг он разгневался от её непочтительного сокращения имени? Маменька говорила, что не всякому человеку такое приятственно, иной и оскорбиться может, ежели его Мишенькой там али Севой назвать. Однако Всеволод Алёнович гневаться не стал, рассмеялся приглушённо.
– Меня Севой никогда не называли. Ты первая.
Барышня изумлённо распахнула глаза:
– А в детстве как же?!
Зеркальщик пожал плечами:
– Маменьку я, к своему прискорбию, почти не помню. Отец, когда вспоминал о моём существовании, называл полным именем, супруга его тоже, хотя про себя, сильно подозреваю, щенком костерила… В лучшем случае. А слуги, те, понятное дело, барчуком величали. В доме же воспитательном ко всем по фамилиям обращались.
Варенька не могла понять, как можно прожить долгие годы, не слыша ласкового обращения, милого домашнего прозвища. Это ведь так естественно называть тех, кого любишь, ласковыми именами.
– Вот только жалеть меня не надо, – Всеволод сверкнул глазами, – я не убогий на паперти. Да и мёртвых с погоста не носят.
Варвара Алексеевна прикусила губку, не насмеливаясь озвучить вспыхнувшее, подобно горячему угольку, желание.
– Говорите, не робейте, – рассмеялся Всеволод Алёнович, – я же обещал на любой Ваш вопрос ответить.
– У меня не вопрос, – негромко возразила девушка, – просьба.
– Рад буду услужить.
В устах Зеркальщика эта короткая, не означающая ничего кроме вежливого согласия фраза неожиданно обрела новый смысл. Варенька отчётливо поняла, что Всеволод действительно будет рад выполнить любую её просьбу, даже самый незначительный каприз.
– А можно я Вас по имени буду называть? – отвага закончилась так же внезапно, как и появилась, барышня смешалась, покраснела и чуть слышно закончила. – Севой…
Всеволод ответил не сразу, молча смотрел на Вареньку, и девушка никак не могла понять, о чём же он думает.
«Всё-таки оскорбился, – с отчаянием подумала девушка, – я его обидела».
«Крошечная искорка, ромашка, проросшая меж каменных плит, – с умилением думал Всеволод, даже не пытаясь облечь свои мысли в слова, – счастье моё воздушное… Нужно будет обязательно защитный амулет сделать, чтобы даже сон дурной за версту обходил, не смел покой нарушить».
– Всеволод Алёнович, простите меня великодушно, – не выдержала тишины Варенька, готовая уже разрыдаться от отчаяния.
– Варенька, – Зеркальщик мягко взял барышню за руку, ласково поцеловал каждый пальчик, – не казните себя. Я… – слова заметались в голове вспугнутыми хозяйкой тараканами, но Всеволод усилием воли призвал их к порядку, – мне крайне лестна Ваша нежность и внимание…
Хотелось сказать ещё много чего: того, например, что с появлением Вареньки мир вокруг заиграл яркими красками, хороших людей стало больше, даже добрые волшебники появились (хотя Всеволод был свято убеждён, что добро и магия сочетаются плохо). Хотелось сказать, что нежность заполняет душу, как полноводная река, норовя прорвать все плотины и вырваться наружу, что музыка вальса, под который они кружились на балу, стала самой сладостной для слуха, а от улыбки Вареньки хочется прыгать выпущенным на прогулку щенком. Что он любит её и готов без раздумий отдать за неё жизнь, да что там жизнь, всего себя без остатка! Только вот привычка к сдержанности, вплавленная в самую суть, крепче цепей булатных да запоров каменных держала, каждое слово на семь замков сажая, за высоким забором тая.
– Простите, – сдался Всеволод Алёнович, покаянно опустив голову, – я не умею говорить красочно.
– И не надо, – Варенька нежно провела рукой по щеке Зеркальщика, дивясь собственной смелости, – я же Ваше Отражение. Мне не нужны слова, я чувствую всё, что с Вами происходит.
Всеволод прижал руку девушку к своей щеке, проникновенно заглянул в глаза барышне, прошептал чарующе:
– Варенька, Вы позволите Вас поцеловать?
Ответов тут могло быть несколько, но для Варвары Алексеевны существовал лишь один-единственный и никаких более:
– Да!
В упоительно-сладостном поцелуе таял защитный кокон, словно стены ледяного замка под палящими лучами солнца.
Алексей Петрович, первый приметивший проявившуюся пару, не утерпел, толкнул жену локтем в бок:
– А что, матушка, на маслену неделю станем свадьбу справлять, а?
Софья Васильевна поджала губы. С одной стороны, молодец, конечно, никаких нареканий не вызывал: умён, пригож, влюблён, опять же служба у него весьма уважаемая и для обчества полезная, а то, что из дома воспитательного, так это беда небольшая. Барыня знала много достойных людей, коих злая планида лишила заботы родительской. И ничего, встали на ноги с помощью ясной головы на плечах да добрых людей вокруг, семьи завели, иные вообще в генералы да министры выбились. Это всё с одной стороны. А с другой – уж больно жаль отдавать дочурку-кровиночку за дознавателя, да ещё и Зеркальщика! Негораздое про них болтают, и пусть не от большого ума, но в каждой сказке есть крупица малая правды. А ну как этот Зеркальщик вопыты колдовские над Варенькой чинить начнёт, поедом её век заедать станет? Да и мала она, на годок младше Юленьки, а та ещё и заневеститься толком не успела. Да и гораздо ли младшей сестрице вперёд старшей под венец бежать? Поди-ка, сберегись тогда от пересудов людских! И препятствовать опять же как станешь? Не за стеной же высокой, не за запорами пудовыми девку прятать! Ох, Матерь Пресвятая Богородица, помоги!
Женщина перекрестилась, вздохнула тяжко.
– Не вздыхай, не вздыхай, век горлинку в клети не продержишь, нужно и на волюшку отпускать, – хохотнул Алексей Петрович.
– Дак кабы знать, что не волюшку, а не в клеть меньше да темнее, – ответствовала Софья Васильевна. – Вон, как он прижал её, а ну, как и в семейной жизни вздохнуть не даст! Всё будет по-за своей спиной держать!
– А ты себя вспомни, – окончательно развеселился глава семьи, – как один вечор ко мне босая прибежала, тётка обувку спрятала!
– Ах, как романтично! – взвизгнула восторженно Аннушка и разрушила тем самым амурное очарование.
Остатки защитного кокона брызнули мелкими колючими осколками, к счастью, никого не поранив. Всеволод вздрогнул, инстинктивно задвигая Вареньку себе за спину, заслоняя собой.
«А я о чём, век по-за спиной продержит, – мысленно охнула Софья Васильевна и тут же с усмешкой добавила. – А впрочем, за иной-то спиной будет слаще, чем у Христа за пазухой. Прости меня Господи, дуру грешную!» Женщина торопливо перекрестилась, скороговоркой прошептала молитву.
– Ну что, добрый молодец, – Алексей Петрович честно пытался глядеть строго, но не получалось, губы дрожали от сдерживаемой усмешки, – есть чего мне как отцу сказать?
Зеркальщик повернулся к Вареньке, взял её за руку:
– Если Варвара Алексеевна согласна, я был бы счастлив стать её супругом.
Алексей Петрович одобрительно крякнул, хитро покосился на супругу, подмигнул Юленьке с Аннушкой, потом повернулся к средней дочери:
– Ну, Варвара, чего скажешь? Согласна ли стать женой Всеволода Алёновича? Токмо не торопись, подумай как следует, супружеские узы тяжелее оков кандальных могут стать, ежели поспешишь с решением.
– Я согласна, – прошелестела Варенька и не стерпела, полыхнула смущённым румянцем, спрятала лицо у суженого на груди.
– Вот и добро, – серьёзно сказал отец. – Присылай сватов. А на масленой неделе свадебные гуляния устроим. Аккурат к тому времени все приготовления завершим, да и вы друг к другу присмотритесь. Учти, молодец, обижать дочь я не позволю!
Широкая, чуть кривоватая из-за шрама улыбка озарила лицо Всеволода.
– А я и не собираюсь.
– Вот и добро, – Алексей Петрович пристукнул ладонью по столу. – Ну, дочки, летите к себе, нам со Всеволодом Алёновичем о важном потолковать надо.
– Ах, папенька, – недовольно поморщилась Юленька, – право слово, это весьма неучтиво, отсылать, словно детей малых!
Но батюшка был настроен весьма решительно и потакать дочерям (как, чего греха таить, частенько делал) не собирался:
– Идите-идите, не перечьте отцу! А то гневаться стану!
Гнева отцовского, хоть и был он редок, девушки страшились, а потому почтительно присели перед гостем и легкокрылыми бабочками выпорхнули из столовой. Аннушка попыталась было под дверью послушать, да Юленька на неё прицыкнула, и барышня покорно пошла за сестрицами. Наверху же, воспользовавшись тем, что родители заняты, а значит, пригляду никакого, барышни опять принялись гадать и подняли такой смех и визг, что прибежала Малуша и в приказном порядке отправила всех почивать.
– Малушенька, золотце, так ведь рано ещё, – заканючила Аннушка, пользуясь тем, что ей, как самой младшей, позволялось гораздо больше, чем сестрицам.
Но служанка оказалась неприступной, словно гордая вершина:
– Ничего, завтрема Варваре Алексевне на службу ранёхонько, а Вы, Юлия Алексеевна, с маменькой на службу в церкву сбирались. И ежели сей же час в кровать не отправитесь, то завтрема будете невыспавшаяся и всенепременно проглядите того тонкокостного юнца, что уже вторую седмицу позади Вас в церкви стоит и всю службу заместо икон на Вас пялится.
– Ой, и то правда, девочки, поздно уже, – Юленька притворно зевнула, потянулась. – Папенька-то с маменькой, чай, легли уже.
– Знамо дело, – согласно кивнула Малуша, – токо гость через зеркало в гостиной сбёг, словно тать лесной, прости меня господи.
– Как сбёг? – ахнула Варенька.
Служанка почесала кончик носа:
– А не знай. Вроде, сбирался остаться, Прошка ему уж в голубой гостевой постелил, а потом раз, и в зеркало скакнул, токмо его и видели.
– Так значит, случилось что-то, – всплеснула руками Варенька и бросилась было вниз, но была остановлена могучим окриком верной Малуши:
– Куды?!
Если бы служанка ограничилась словами, девушка сбежала бы вниз, но Малуша благоразумно перекрыла собой путь к лестнице, даже кулаки в бока уткнула, чтобы ещё массивнее стать:
– И куды енто Вы, позвольте узнать, на ночь глядя сподобились? Коли у ентого Вашего Зеркальщика потреба какая в Вас была, чай, позвал бы с собой. А раз один ускочил, значит, Вам тужить не о чем. Спать ложитесь, завтрема с утречка у него и спросите, куды он бегал.
– Да как же, – возмущённо вскинулась барышня, но служанка непреклонно повторила, даже ногой чуть заметно пристукнула:
– Спать ступайте. А нето маменьке пожалуюсь.
– И то правда, Варенька, – Юленька с Аннушкой обняли сестрицу, – ну, мало ли, какая потреба у Зеркальщика приключилась. Может, он тебе дар свадебный готовит?
Варвара Алексеевна покачала головой. Она была Отражением Всеволода, а потому безошибочно чувствовала всё, что с ним происходило. И точно знала, что покинул гостеприимный дом Изюмовых Всеволод Алёнович совсем не ради дара своей суженой.
Всеволод действительно намеревался принять благодушное приглашение остаться у Алексея Петровича и Софьи Васильевны на ночь, поближе к Вареньке, но едва собрался отправиться в приготовленную специально для него гостевую комнату, как тревожно замигало небольшое круглое зеркало в бронзовой оправе. С зеркальцем сим Зеркальщик никогда не расставался, и по нему в любое время дня и ночи можно было с Всеволодом Алёновичем снестись, коли возникала такая надобность.
– Прошу прощения, – Всеволод коротко поклонился притихшим хозяевам, достал зеркальце и чуть заметно поморщился, увидев отражение краснощёкого, одутловатого околоточного надзирателя, большого любителя истязать задержанных. – Что у вас стряслось? Надеюсь, Вы не забили служанку до смерти?
Красное лицо околоточного покраснело ещё больше:
– Сбёгла она, Ваш Благроть.
Всеволод Алёнович одним стремительным движением вскочил на ноги, став подобен разъярённой змее, смертной опасности коей посвятил целую книгу один путешественник, мельком видавший сию зверюгу в зарослях.
– Как вы могли её упустить?! Я немедленно отправляюсь к вам!
– Это уж как Вам будет угодно, Ваш Благроть, – пролепетал околоточный надзиратель, вытягиваясь во фрунт, – токмо сбёгнуть она никак не могла.
Зеркальщик громко фыркнул, выражая тем самым своё нелицеприятное мнение по поводу отдельно взятых служителей закона, и зло хлопнул по стеклу ладонью, развеивая заклинание, с помощью коего общался с околоточным.
– Прошу меня простить, Алексей Петрович, Софья Васильевна, – Всеволод криво усмехнулся, сердито полыхнув очами, – дела служебные призывают меня.
– И Вареньке за Вами следовать надобно? – с лёгкой, чуть уловимой ноткой недовольства вопросила барыня.
Всеволод Алёнович бросил быстрый взгляд на стоящие на камине часы и отрицательно покачал головой:
– Ни в коем случае. Час уже поздний, Варвара Алексеевна, чай, уже почивает. Не стоит её будить. Завтра в Управлении я ей всё подробнейшим образом обскажу.
«Хороший юноша, – удовлетворённо подумала Софья Васильевна, – понимающий».
Ещё раз скороговоркой выпалив полагающиеся по случаю благодарности и извинения, Зеркальщик испросил дозволения воспользоваться зеркалом и покинул гостеприимный дом Изюмовых.
«Что же за служба у меня собачья, – с досадой думал Всеволод, излишне резкими движениями оправляя мундир и приглаживая волосы, – никакой возможности обрести семейный уют! Только помстится счастие, сей же миг какая-нибудь напасть приключится, и опять нужно куда-то идти, невзирая на непогоду и позабыв о собственных мечтаниях».
При появлении Всеволода Алёновича околоточный вытянулся ещё больше, словно не один, а разом десяток кольев проглотил.
– Что у вас стряслось? – мрачно вопросил Зеркальщик, коротко кивнув в ответ не велеречивые приветствия.
– Сбёгла она, Ваш Благроть, – гаркнул служака, и его одутловатое лицо покраснело ещё пуще. – Хотя, смею заверить, сие никак невозможественно.
– Что, забили так, что душа едва тело не покинула? – усмехнулся Всеволод.
– Дык, Ваш Благроть, а чаво ишшо делать, коли ента паскуда запирается?!
– А если человек неповинен?! – рявкнул Всеволод, который на собственном горьком опыте убедился однажды, что полицейские чины сначала бьют, а уж потом разбираются. – Коли он непричастен к делу, что тогда?!
Околоточный пошёл пятнами, словно ему в лицо кипятком плеснули, дрожащими руками принялся расстёгивать тугой стоячий воротник:
– Дык, Ваш Благроть… Вы же сами сказали… А она, змеишша, токмо зубы скалила… Вот мы её малёхо и поучили уму-разуму…
– Где её держали? – угрюмо спросил Всеволод Алёнович, недовольный тем, что смешал личное с общественным.
– А идёмте, я Вам сей же миг покажу, – засуетился околоточный надзиратель, нелепо размахивая руками. – Идёмте.
Зеркальщик холодно кивнул и отправился следом за околоточным по узкому полутёмному коридору, где висящие под потолком масляные светильнички более сгущали тьму, нежели разгоняли её. Путь был неблизкий, опасную преступницу содержали в подвале, а потому у Всеволода появилось время обдумать таинственный побег, а пуще того, погрузиться в воспоминания. И хоть и были они весьма неприятны, но Всеволод Алёнович считал, что не след от бед отворачиваться, на невзгоды глаза закрывать. Тяжело вздохнув и зябко передёрнув плечами, Зеркальщик принялся вспоминать свой памятный визит в похожий участок.
Дар Зеркальщика проявился у Всеволода с рождения, а потому, когда отроку исполнилось четырнадцать лет, он отправился в ближайший к воспитательному дому участок, дабы официально зарегистрироваться. К несчастью, в тот миг по городу прогремело несколько ловких мошенств, которые аккурат с помощью магии Зеркальщика и совершали, а потому встретивший Всеволода околоточный надзиратель ничтоже сумняшеся обвинил отрока в сих преступлениях. Всеволод Алёнович, естественно, вину отрицал, но его никто и слушать не стал. Упирающегося отрока сволокли вниз в допросную и отходили кнутом так, что молодой Никита Вафлев, едва начинавший свою лекарскую практику и вынужденный выхаживать арестантов, только-только успел душу за пятку ухватить да обратно в тело водворить. Пока Всеволод валялся на жёстких нарах, приходя в себя, мошенника поймали, тем самым подтвердив безвинность избитого отрока. Аркадий Акакиевич, известный на весь город дознаватель, не поленился лично приехать к Всеволоду Алёновичу и не только принёс ему извинения от лица всего Сыскного Управления, но даже пригласил на службу. Зеркальщик хотел было в сердцах отказаться, но привычка к сдержанности возобладала, отрок испросил три дня на раздумья, а на четвёртый сам пришёл в Управление. Вот с тех пор и зародилась крепкая дружба между Всеволодом и ставшим со временем известным доктором Никитой Вафлевым, а также лютая неприязнь Зеркальщика ко всем стажам закона, кои истязают, толком не разобравшись в вине того, кто попал им в руки.
«Хотя, стоит признать, Лев Фёдорович ошибается редко, – неохотно признал Всеволод и опять передёрнул плечами, потому как от скорбных воспоминаний опять огнём запылали следы, оставленные тем памятным кнутом. – В этот раз только дважды маху дал, – Зеркальщик хмыкнул, покусал губу и застыл столбом, внезапно озарённый одной крамольной мыслию. – А ну, как не ошибся и в этот раз?»
– Вы чаво, Ваш Благроть? – опасливо спросил околоточный, невольно сжимая через рубаху нательный крест. – Сдеялось чего?
– Нет, всё в порядке, – Всеволод покачал головой, стараясь лишний раз не смотреть по сторонам. – Далеко ещё?
– Почти пришли, Ваш Благроть, – бодро отрапортовал Лев Фёдорович, – вот в ентой камере мы её и заперли. Прошу-с.
Всеволод Алёнович пригнувшись шагнул внутрь тесной, пропахшей кровью и нечистотами камеры и на миг зажмурился, отчётливо увидев растянутую на грубом топчане тощую фигурку с окровавленной спиной, с которой клочьями свисала кожа.
«Так, успокойся, – зло приказал сам себе Зеркальщик, – ты не барышня меланхоличная, чтобы предаваться терзающим душу воспоминаниям и упиваться их горечью. Ты уже давно взрослый мужчина, и всё, что было, погребено навек».
Всеволод встряхнулся, словно окаченный водой пёс, и зорко огляделся по сторонам. Лев Фёдорович почтительно замер у самого порога, даже дыхание затаил, чтобы, упаси бог, какого беспокойства не причинить. Стоит сказать, что бравый околоточный, человек решительный и жёсткий, коему случалось в одиночку укрощать известных бузотёров и смутьянов, испытывал опасение перед неведомым. Скажем, чего ножа в кулаке забулдыги бояться, али револьвера в руках у иноземной заразы террориста, кои так и норовят пересечь границу Империи, дабы ввести свои драконьи порядки в почтенных, вековыми традициями освящённых землях? С человеком, чай, можно на равных сойтись, хитрость какую-нито применить, а то и по-простому кулаком в ухо заехать, дабы вылетела душонка подлая на суд божеский. А с чародеем попробуй-ка совладай! Особливо вот с таким, от коего подчас и не знаешь, чего ожидать. Вон, застыл каменюкой, только глазища серые сверкают, точно звёзды полуночные. А в полночь-то, знамо дело, какая сила из нор вылезает.
«Тьфу, гадость, – сплюнул Лев Фёдорович и торопливо перекрестился, – прости, Господи, грехи тайные и явные, а пуще того защити от козней ворога лютого, что до душ человеческих великий охотник».
– Сударь, ежели Вы уже завершили познание глубин моей души, то соблаговолите выслушать, – Всеволод Алёнович колюче усмехнулся. Шрам исказил его лицо, на миг превратив в поистине бесовскую маску.
Околоточный судорожно сглотнул и поспешно вытянулся во фрунт.
– Итак, – Зеркальщик задумчиво побарабанил пальцами по стене, брезгливо поморщился, вынул из рукава платок и тщательно протёр каждый палец, – одно из двух: либо в Евдокии вопреки всем законам пробудился активный дар Зеркальщика, либо ей кто-то помогал. Тут ясно заметен след отражающего заклятия, коим вашей бдительной страже глаза отвели.
– От ведь пакость, а! – околоточный зло рубанул рукой, начисто позабыв, с кем имеет дело. – От не даром ентих проклятушших Зеркальщиков истребляли, аки волков лютых! И правильно, скажу я Вам, делали!
На щеке Всеволода Алёновича багрово запылал шрам, голос стал резким, словно хруст битых осколков под каблуком:
– Ваша позиция по данному вопросу мне ясна. А теперь соблаговолите сосредоточиться на делах сугубо служебных, законотворчество, насколько мне известно, в ваши обязанности не входит.
Лев Фёдорович побагровел так, что казалось, ещё немного и бравого околоточного удар хватит.
«А потом Никита будет мне выговаривать, что я стражей порядка извожу и почём зря тень на своё доброе имя бросаю, – меланхолично подумал Всеволод и усмехнулся левым уголком рта. – Хотя, где оно, доброе-то? Терпят меня, аки волколака среди собак, а ни на един миг не забывают, что не ровня им. Только Вареньке я и надобен такой, каков есть… О, пришла хандра, когда не ждали. Это всё от недосыпания».
Всеволод Алёнович зевнул, с наслаждением потянулся, раскинув руки. Тесная каморка для таких кульбитов не была предусмотрена, дознаватель обеими руками упёрся в стены, опять принялся брезгливо пальцы обтирать.
– Евдокию надобно сыскать, – Зеркальщик мрачно посмотрел на безнадёжно испорченный платок и метко швырнул его в дыру, предназначенную для справления нужд арестованных. – Поднимайте по тревоге всех людей, можете солдатиков кликнуть, только предупредите: беглянка опасна, а кроме того, владеет магией.
– Всё будет сделано, Ваш Благроть, – оглушительно гаркнул околоточный, весьма довольный тем, что гнев начальственный прошёл стороной, подобно чёрной туче.
«Слава тебе, Господи, – мысленно перекрестился Лев Фёдорович и сам себе дал зарок, – приказание исполню, а на заутреню непременно в церкву схожу и Николаю Угоднику свечку из белого воску поставлю. Отвёл беду, не отдал душу на пагубу».
– Вот и чудно, – Зеркальщик опять зевнул, вынул небольшое зеркальце, окинул каждую стену внимательным взглядом, выбрал наиболее чистую и приложил к ней зеркальце. – Я к себе направляюсь, коли случится чего, не мешкая мне сообщите.
– Будет сделано, Ваш Благроть, – отрапортовал Лев Фёдорович, во все глаза глядя на то, как крошечное зеркальце стремительно увеличивается, а в стекле его появляются очертания кабинета, приятно преображённого стараниями услужливого лешика.
Впрочем, Всеволод, привычно переместившийся к себе, лишь отметил, что диван стал явно шире и мягче, хлопком в ладоши развеял зеркальный ход, коим вернулся, а после сразу в сон провалился, даже сапоги не снял.
– Ишь, как угваздался-то, – неодобрительно прошелестел Устин, ловко разоблачая дознавателя, подсовывая ему под голову подушку и закутывая в мягкое пуховое одеяло, за коим на поклон ходил к самой матушке-метелице. – Ажно пластом повалился, бедолага. Всё, чай, перед барышней красовался, магией своей искрил, что лёд под солнышком, а рази можно эдак необдуманно своё чародейство использовать? Так и последние капельки жизненного сока в своих корешках высушишь.
Лешик опустился на пол рядом с диваном, выпустил разом с десяток ветвей разных деревьев и зашелестел, зашумел, напевая лесные колыбельные, коим его ещё матушка научила. А ту, в свою очередь, её матушка, а ту её, и так до прадрева-основателя. Всеволод вздохнул во сне, перекатился на бок, свернувшись клубком, и затих, даже дыхания слышно не стало.
