Текст книги "Развод. Я не предам себя (СИ)"

Автор книги: Натали Лин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Глава 11

Алиса

Дверь в квартиру открывается с мягким щелчком. Я слышу знакомые, быстрые шаги по прихожей. Катя. Как она добралась так быстро? Сколько времени я просидела на полу, глядя на расползающееся по ноге красное пятно? Время потеряло всякий смысл.

– Алиса? Девочка моя! – ее голос доносится из коридора, полный тревоги.

Она появляется в дверях. Её лицо, обычно смеющееся и озорное, сейчас искажено испугом и состраданием. Она бросается ко мне, опускается на колени и прижимает меня к себе с такой силой, что, кажется, хочет вдавить в себя, защитить от всего мира.

Я замираю на секунду, а потом, недавно высохшие слёзы снова выступают на глазах. Я пытаюсь их смахнуть тыльной стороной ладони, отчаянно пытаясь не быть слабой, не показывать всю глубину своей боли. Но они не поддаются. Они текут и текут, бездумно, бесконтрольно, не думая останавливаться.

– Давай, родная, поплачь, – шепчет она прямо мне в волосы, пока её рука нежно гладит мою спину. – Выпусти эту боль. Давай, не сдерживай себя.

И я плачу. Не тихо, не сдержанно, а так, как плачут дети. Громко, безутешно, захлебываясь воздухом и собственными рыданиями. Я обнимаю её, вцепляюсь в её куртку и плачу, пока глаза не начинает пощипывать, пока в горле не перестаёт стоять ком. А она не спрашивает ничего. Не говорит пустых утешительных слов. Она просто держит меня. Поглаживает по спине ровными, успокаивающими движениями. И в этот миг, я до боли, радуюсь тому, что когда-то, давным-давно, дала ей запасной ключ.

Максим тогда со мной спорил. Говорил, что не надо, что нельзя доверять никому, даже лучшей подруге, что это наша частная территория. Это была одна из наших самых серьёзных, хоть и тихих, ссор. Но я всё же настояла на своём.

Катя не раз выручала нас: то проверка газа, когда мы задерживались на даче, то встретить доставку, то полить цветы, пока нас нет. Она никогда не отказывала и никогда не просила ничего взамен, хотя ей ехать до меня минут сорок без пробок.

И вот сейчас. Она здесь. Рядом со мной. Утешает меня в своих объятиях. И если бы у неё не было этого ключа, я бы, наверное, даже не встала, не открыла ей дверь. Я просто захлебнулась бы в собственной боли, сидя на этом холодном полу.

– Всё, всё, тише, – её голос звучит как якорь. – Я понимаю, что у тебя только сейчас пришло осознание. Что тебе надо это выплеснуть. Лучше?

Она спрашивает успокаивающим шёпотом, и я киваю, уткнувшись носом в её плечо. Всхлипываю, прижимаю её к себе ещё сильнее, вдыхаю знакомый запах её духов и шампуня. Это запах безопасности, запах другой, нормальной жизни.

Я постепенно успокаиваюсь. Не сразу. Ещё какое-то время я всхлипываю на её плече, но вскоре эти рвущиеся наружу дикие эмоции наконец стихают. Они не исчезают, но становятся не такими острыми, не такими осязаемо болезненными. Как будто я вновь освободила переполненный до краев сосуд внутри себя, и теперь в нем осталось место для чего-то, кроме боли.

– Ну вот, теперь другое дело, – наконец говорит она и осторожно отстраняется. Держит меня за плечи, смотрит прямо в глаза. Её взгляд тёплый, но собранный. – Легче?

– Да, – хриплю я ещё заплаканным голосом. – Прости. Я не знала, когда меня накроет. Твой голос сработал как спусковой крючок. Плюс этот чай…, – я указываю на своё бедро, где краснеет ожог.

– Да ладно тебе про “прости”. Сейчас лучше?

– Да. На порядок, – еще раз шмыгаю носом, чувствуя, как странная, осторожная уверенность медленно возвращается ко мне, заполняя собой каждую клеточку тела. Она не вытесняет боль, а становится её фоном. Заставляет меня выпрямить спину, расправить плечи и сделать свой первый по-настоящему глубокий, ровный вдох за эти два дня.

– Вот и отлично. Теперь я тебя узнаю, – улыбается Катя, и в ее глазах светится облегчение. – Теперь это моя Алиса.

Я смотрю на неё, пытаюсь ответить улыбкой, но у меня не выходит. Получается какая-то кривая, болезненная гримаса.

– А вот натягивать маски при мне даже не думай, – тут же вставляет она, глядя на меня с лёгким, знакомым осуждением. – Мы с тобой столько лет вместе, а ты хочешь показать мне, что умеешь играть?

– Нет, прости, – вздыхаю я. – Наверное, рабочая привычка.

– В сторону рабочие привычки. Лучше расскажи, что случилось. Всё, с самого начала.

Она становится серьёзней. Поднимается, помогает мне встать, и мы идём на кухню. Садимся за стол. Она наливает две кружки чая. Одну ставит передо мной. Вторую возле себя.

– Вот теперь, я тебя слушаю, – заявляет она с полной уверенностью.

Глава 12

Глава 12

Алиса

Я смотрю на Катю, прикрываю глаза, делаю еще один глубокий вдох и начинаю. Рассказываю ей всё. Без оглядки, без мысли, что она обо мне подумает. Я просто излагаю факты так, как делают это на консультации мои клиенты. Чётко, последовательно.

Иногда голос срывается, иногда в нём прорывается та самая еще не остывшая ярость или недоумение. Но я говорю всё как есть. Без прикрас, без самооправданий. Про Тамару Ивановну. Про светофор. Про розовую шапку. Про “папа”. Про его “философию” на кухне. Про его предложение жить на две семьи. Про то, как он ушёл.

Она внимательно слушает. Не перебивает. Не ахает. Не жалеет. Её лицо не выражает ни единой эмоции, только глаза горят всё ярче и становятся всё холоднее. И только когда я заканчиваю свой монолог, поднимаю ладонь вверх, слегка отворачиваюсь и тяжело дышу, пытаясь справиться с новой волной тошноты от собственного рассказа я наконец произношу голосом лишенным любых эмоци:

– Кать, ты…

– Погоди, – перебивает она, и её дыхание становится более тяжелым, прерывистым. Я замолкаю. Даю ей время осознать все, что я только что ей рассказала.

Я никогда не видела ее такой. Она всегда была сгустком энергии, сарказма и неиссякаемого оптимизма. А сейчас она сидит, сжав кулаки, и дышит, как бык перед атакой.

Она резко поднимает голову. Смотрит на меня. И её глаза полны такой чистой, немой ярости, что мне становится немного страшно.

– То есть ты хочешь сказать…, – начинает она медленно, отчеканивая каждое слово, – что твой “идеальный” муж не просто загулял на стороне, а он… нашёл себе какую-то шал…, – она делает ещё один тяжёлый вдох, будто ей не хватает воздуха. – Шалаш он, значит, решил себе построить с другой?!

Она практически выкрикивает последние слова. Её щёки покрываются яркими розовыми пятнами. Явный, узнаваемый признак злости, о котором я узнала совершенно случайно много лет назад.

– Шалашом то место назвать довольно сложно, – тихо замечаю я, пытаясь вернуть разговор в более предметное русло. – Это элитный ЖК. И судя по всему, квартира там куплена довольно давно. Да и присутствует он в их жизни далеко не как “папа” выходного дня.

– Вот же…., – шипит она, словно змея. Затем начинает стучать пальцами по подлокотнику дивана, скорее всего, яростно подбирая в голове слова. Потом не выдерживает и громко, отчётливо заявляет. – У меня нет нормальных слов, Алис. Уж прости. Но этот… в общем… да чтоб его! В общем, ты же не собираешься его простить?! Ты же понимаешь, что он сотворил? Что это даже не “оступился”, не “разок”. У него ребёнок! Ре-бё-нок! Это же… это… да этот негодяй хоть раз попробовал встать на твое место?! А если бы это ты родила от другого?! Вот просто родила бы, а потом пришла к нему с тестом ДНК и сказала: “А этот ребёнок, вон от того мужика”! Что бы он сделал? Тоже бы сказал: “Ничего страшного, я готов содержать вас обоих”? – она коверкает его вчерашние слова с таким убийственным сарказмом, что я невольно улыбаюсь сквозь слёзы. – Может, и мужика твоего бы содержал, второго? А что – удобно, я считаю. И главное все счастливы! А ты в особенности.

Её возмущению нет предела, и её интонация это ясно выдаёт.

– Хотя нет, плохой пример, – тут же спохватывается она, махнув рукой. – Но, знаешь, если бы ты сказала, что залетела от другого, то я бы тебя судить не стала. Потому что нефиг было постоянно в командировках пропадать! У тебя тоже есть потребности, так-то! – тут же добавляет она, и в её глазах снова мелькает знакомый огонёк. – Ты вообще-то женщина довольно молодая и имеешь право на желания! Удобно так устроились эти мужики. Как он пошел на сторону, так у него “потребности”, он может “содержать” вас обеих. А как женщина на сторону свернула, так сразу шалава! Я считаю, что таким мужикам, как твой муж надо прямо в лоб об этом говорить. Вот прям усаживать их за стол и спрашивать, а что если я найду себе другого?

Я смотрю на неё, на эту экспрессивную, горячую, искреннюю речь. На ее разгоряченное гневом лицо. И понимаю. Понимаю до мурашек, до щемящей боли где-то рядом с сердцем, что у меня есть она.

Та, кто всегда будет за меня горой. Пусть это пока только крохотная, шаткая опора в моём рухнувшем мире. Но она уже здесь. Она уже помогает мне встать. Даже если вот так громко, нецензурно и экспрессивно. Это мой тыл. Мой единственный, но нерушимый тыл. И пока она здесь, я не разобьюсь окончательно.

Глава 13

Глава 13

Алиса

Мы сидим на кухне за столом, допивая уже остывший чай. Я успокоилась. Слез больше нет, внутри ровная, холодная пустота, но уже не та, что была раньше. Это пустота после бури. Она позволяет думать. Анализировать. Мыслить.

Катя все еще смотрит на меня с тихой тревогой, но уже без паники. Её приезд, её гнев, её объятия – всё поставило меня на ноги. Теперь именно я должна сделать следующий шаг.

– И что ты думаешь сейчас делать? – спрашивает она осторожно, обхватывая ладонями кружку. – Как… скажешь Артёму?

Я вздыхаю. Этот вопрос висел в воздухе с самого начала, но только сейчас он обрел ясность.

– А как я могу ему сказать? Только прямо. Он не маленький, должен понять. Плюс ты же сама знаешь, что в таком возрасте с ними надо говорить как со взрослыми, иначе будет только хуже. А наша семья и так на грани. Портить отношения еще и с сыном я не хочу.

– А если он будет защищать отца? – тихо роняет Катя. – Ты же знаешь, насколько у них сильная связь. Если начнет бунтовать? Будешь пытаться его переубедить?

Я задумываюсь. Сердце сжимается от предчувствия новой, ещё более страшной боли. Что я буду делать, если мой сын посмотрит на меня с недоверием или с обвинением? Уговаривать его понять меня? Доказывать что-то? Объяснять?

– Нет, наверное, не буду, – говорю я себе и ей одновременно. – Мне будет больно. Ещё больнее, чем от предательства мужа. Потому что предательство детей… оно куда глубже. Оно попадает прямо в самое сердце. Но я не могу запретить ему любить и защищать отца. Каким бы тот ни был. Это его право. И его боль.

Я смотрю на Катю.

– Но ты же должна попробовать достучаться до него. В любом случае, будет лучше, если именно ты расскажешь ему правду такой как она есть, а не его отец, который все исковеркает и преподнесет со стороны, где виновница именно ты.

– Я знаю, – честно говорю. – Но при этом я не могу его заставить выбрать кого-то из нас. Был бы он маленьким, я бы пыталась ему объяснить, что такое хорошо и что такое плохо, но он подросток. И далеко не глупый подросток. Так что… я правда не знаю, Кать, что будет. И честно говоря, не хочу пока об этом думать. Это выше моих сил в данный момент, – я чувствую, как к горлу подкатывает новая волна усталости. – Я просто расскажу ему всё как есть. Если этого ещё не сделал его отец. А дальше… дальше будем смотреть по ситуации.

– Боже, – качает головой Катя. – Это ж надо было тебе угодить в такую ситуацию. Ещё и эта клиентка. Ты же не думаешь, что это совпадение? Это явно мамаша той… его девки. Она пришла заявить права на твоего мужа. Чтобы разрушить вашу жизнь, чтобы подстелить своей дочке соломку. Она пошла ва-банк, а дальше вам “помогла” сама судьба, если так можно сказать.

– Я также думаю, – киваю я. – И надеюсь, что она больше не заявится ко мне на приём.

– А она записалась на повторный? – глаза Кати округляются от шока.

– Да, в тот же день. На следующую среду.

– Ну слушай, если она придёт… то это будет просто верх наглости и цинизма.

– Ты права. Это будет слишком. Даже для неё. И все равно, что это касается её дочери...

Я замолкаю на полуслове. Дверь в квартиру открывается. Звук ключа, щелчок замка. Мы с Катей замираем, как школьницы, пойманные за чем-то запретным.

– Мам, я дома! – раздаётся голос Артёма из прихожей. Я слышу, как он скидывает рюкзак, пинает кроссовки. – Прости, что вчера поздно предупредил о том, что задержусь. Я отцу днём говорил. Думал, он передаст.

Катя смотрит на меня. В её взгляде та же самая застывшая боль и паника, что и наверное сейчас есть и у меня. Он не знает. Максим ему не сказал. Или сказал, но какую-то свою, удобную версию? Сердце начинает колотиться где-то в горле.

Я поднимаюсь со своего места. Ноги чуть дрожат, но держат. Выхожу из кухни в коридор.

Артём стоит, доставая что-то из кармана куртки. Увидев меня, он улыбается своей обычной, немного ленивой улыбкой.

– О, ты тут, – улыбается он.

– Да, отец сказал, что ты останешься у друга. Всё хорошо?

– Да, – он пожимает плечами. – Просто решили посидеть все вместе, раз пятница. Там у него предки новую игру купили для приставки.

– Футбол? – улыбаюсь я, стараясь, чтобы голос звучал естественно.

– Аааа, смекаешь, да? – смеётся он, и в его глазах мелькает одобрение. Я ещё не совсем отстала от жизни.

– Смекаю, смекаю, – отвечаю я, уже привыкшая к его подобным разговорам. Другое поколение. Свои словечки, фразы, мемы. Сначала они меня слегка раздражали, а сейчас я готова слушать их часами, лишь бы этот момент, этот хрупкий мир, продлился ещё немного.

– Тогда отлично. Мам, я к себе тогда пока пойду. У нас, кстати, есть, что перекусить.

С кухни выходит Катя. Её лицо уже приветливо улыбается.

– О, тёть Кать! А вы тут как?

– Зашла к твоей маме в гости, – легко отвечает она. – Надо же иногда культурно пообщаться, а не только в телефоне чатиться.

– А, ну понятно, – кивает Артём. – Вы там, надеюсь, винишко из холодильника не всё выпили?

– Мы не пили, – спокойно говорю я, хотя внутри всё сжимается от его непринужденного тона. Он живёт в том мире, где всё ещё нормально.

– Это вы молодцы, – бросает он и уже направляется к своей комнате.

– Я, наверное, пойду, – Катя кивает в сторону уходящего сына, а потом смотрит на меня. Её взгляд говорит яснее слов. Он буквально кричит: “Вам надо поговорить. Сейчас. Пока не поздно”.

Я киваю в ответ.

– Хорошо.

Она проходит в коридор, начинает обуваться. Надевает свою совсем тонкую осеннюю куртку.

– Катя, там лето что ли? – ворчу я, переключаясь на бытовые мелочи, чтобы не сойти с ума. – Заболеть решила?

– Да, знаешь, как-то не до этого было, – отмахивается она. – Схватила, что первое под руку попало, и к тебе.

– Ладно… Спасибо, что приехала. Без тебя я бы, наверное, с ума сошла со своей болью.

– Не переживай. Я всегда рядом. Как этот… Чип и Дейл! – смеется она, пытаясь разрядить обстановку. – Давай. Я буду держать за тебя кулачки, а ты как поговоришь, сразу звони. А если все пойдет не по плану, то лучше приезжай. Можно без звонка.

– Хорошо.

Она уходит. Я закрываю за ней дверь. Звук щелчка замка снова кажется таким громким в тишине. Я оборачиваюсь, прислоняюсь спиной к двери и смотрю вглубь коридора.

Всего десять шагов до его комнаты. Потом два шага направо от моей спальни. Расстояние, которое я преодолевала тысячи раз, чтобы позвать к ужину, чтобы сказать, что пора спать, чтобы просто проверить, как он. Обычное, домашнее расстояние.

Сейчас оно кажется огромным. Бескрайним полем, усеянным минами. Каждый шаг отдается эхом в моей пустой грудной клетке. Каждое слово, которое я ему скажу, навсегда изменит его мир. И мой.

Мне потребуются все мои силы, вся моя любовь к нему и вся моя боль, чтобы преодолеть эти десять шагов и постучать в его дверь. Чтобы начать тот разговор, после которого ничего уже не будет по-прежнему. Ни для него. Ни для меня.

Глава 14

Глава 14

Алиса

Подхожу к двери в комнату сына и тихонько стучу. Сердце бьется где-то в горле. Артем подросток. Его вспыльчивость – это его суть в этом возрасте, но выбора у меня нет.

– Да? – раздается из-за двери.

– Можно? – толкаю дверь вперед, переступая порог его комнаты.

– Мам, что-то случилось? – спрашивает Артём, стоя посреди своей комнаты.

Он смотрит на меня с лёгким прищуром, в котором читается не детская напряжённость. Он чувствует, как воздух в квартире становится тяжелым.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь втянуть в себя хоть каплю уверенности, но, кажется, ничего не получается.

– А тётя Катя что у нас делала? – спрашивает он на опережение, и я замечаю, как в его голосе скользит легкое подозрение, предчувствие.

– Она приходила поговорить со мной. Артём, нам нужно с тобой кое-что обсудить, – произношу я. Каждое слово выходит туго, будто я вытаскиваю его из глубокой, вязкой трясины.

– О чём? – он еще не подозревает, что его ждет, но я уже кончиками пальцев, всем нутром ощущаю, как земля уходит из-под его ног. Как сейчас дрогнет, а потом рухнет его мир.

– Дело в твоём отце. Мы… мы с ним будем разводиться. В ближайшее время.

Я говорю Артёму правду, глядя прямо в глаза. Не отвожу взгляд, даже когда вижу, как его лицо сначала озаряется недоумением, потом скептицизмом. Вижу, как его мир, такой прочный и понятный, начинает трещать по швам.

– Чего? – он моргает. – Мам, что за шутки в такое время? Какой развод? Ну ты даёшь, – усмехается он. – У тебя вроде уже возраст, чтобы так шутить, – пытается отшутиться он.

Затем проходит мимо меня, подходит к стулу, скидывает толстовку и бросает её на его спинку с привычным, размашистым жестом. Он отворачивается, начинает что-то искать на столе, делая вид, что это просто неудачная попытка пошутить.

– Артём, посмотри на меня.

– Мам, да хватит. Я не хочу слышать подобные шутки. Это не смешно. Слушай, а у нас что сегодня на ужин? Я дико голодный.

– Артём! – я чуть повышаю голос, не кричу, а просто придаю ему твердость, чтобы вернуть себе и ему хоть тень контроля. – Я не шучу. Я говорю тебе правду. Мы с твоим отцом разводимся. В ближайшее время я подам на развод. Тебе стоит подумать, с кем из нас ты останешься, так как ты уже довольно взрослый и имеешь право выбора.

Он замирает. Стоит ко мне спиной, с рюкзаком в одной руке. Его плечи напрягаются. Он медленно поворачивается. Смотрит на меня. И в его глазах я вижу ту самую секунду, когда до него доходит. Это не шутка. Мама не шутит таким тоном. Мама никогда не смотрит на него пустыми, выжженными глазами.

– То есть ты говоришь, что вы разводитесь... на полном серьёзе? – его голос становится тише, глуше.

– Да, – тяжело выдыхаю я.

– И почему же?

Потому что твой отец… У твоего отца… Слова застревают в горле, образуя болезненный, колючий ком. Я заставляю себя произнести их. Чётко. Без дрожи.

– У твоего отца есть другая женщина. И… ребёнок.

Артём слегка отшатывается. Его лицо бледнеет.

– Нет, мам. Этого не может быть. Ладно, я еще могу понять развод, не сошлись характерами, поссорились и эмоции взяли верх, но то, что ты говоришь сейчас…, – он мотает головой, как бы отгоняя назойливую муху. Но в его глазах уже не уверенность, а паническое отрицание.

– К сожалению, это правда. У него растет дочь. О которой я не подозревала. Ей три года. Она реальна, Артём.

Я вижу, как ему больно. Вижу, как эта боль отражается в его глазах. В тех самых, что так похожи на глаза его отца. Но я обязана сказать всё как есть. Он должен знать всю чудовищную правду, чтобы понять. Чтобы осознать, что это не просто ссора, где мама и папа поругались и разошлись на ровном месте. Это удар. Подлый, расчетливый удар от его отца. Удар по мне. По нашей семье. По всему, во что мы верили все эти годы.

Он стоит, сжав кулаки. Дышит часто, рвано. И внезапно с какой-то неприсущей ему остервенелостью швыряет рюкзак в стену. Тот ударяется с глухим стуком и падает на пол. Учебники, канцелярия, все рассыпается по полу.

– ТЫ ВРЁШЬ! – кричит он, и его голос, ломающийся на взрослый баритон, полон такой ярости и боли, что мне хочется закрыть уши. – Мой папа не такой! Он бы так не поступил! Это ты всё выдумала! От скуки! От… от зависти!

Его неверие бьёт меня с новой, неожиданной силой. Больнее, чем холодное признание Максима. Больнее, чем вид той девочки. Потому что это мой сын. И он выбирает не верить мне. Он выбирает обвинить меня. Я чувствую, как между нами в эту секунду проходит глубокая, ледяная трещина. Она растёт, расширяется, угрожая разломить нас навсегда.

– Артём, тебе придётся принять этот факт, – говорю я, и мой голос звучит устало, но без колебаний. – Я всё видела собственными глазами. И я могла бы списать на то, что мне показалось. Но он сам во всём признался. Он сам сказал, что это правда. Что та девочка – его дочь.

– Он бы сказал! – почти рычит Артём, подступая ко мне, но, кажется, не слушая то, что я говорю. – Мне бы сказал! Может, не тебе, но мне бы точно сказал! Мы же… мы с ним всё и всегда обсуждаем! Мы делимся с ним всем.

– Он бы не сказал, Артём, – тихо возражаю я. – Это невозможно. Как ты себе это представляешь?

– Не знаю! Не важно! Но он бы мне рассказал, мама!

В его крике мольба. Он хочет, чтобы я призналась, что сошла с ума, что это чудовищная ошибка. Он умоляет вернуть ему его стабильный, понятный мир, где папа – герой, а мама иногда слишком строга.

– Артём, прошу, услышь меня, – умоляю я, уже чувствуя, что теряю его. – Дело не в том, кто кому и что должен был сказать. Дело в том, что теперь это наша новая реальность. И нам с ней жить. Каждому из нас. Принимать или нет, это твоё право. Но я надеюсь, что ты меня услышал. Пожалуйста, подумай над тем, что я сказала. Я понимаю, что тебе понадобится время…

– Мама, выйди, – шипит он уже не криком, а каким-то сдавленным, остервенелым шёпотом. В этой интонации, в этом взгляде, точь-в-точь как у отца, та самая ярость, что была вчера в глазах Максима. Генетика. Проклятая генетика.

– Артём…

– Мама, я сказал, оставь мою комнату. Я не хочу сейчас ни о чём говорить. И слышать тоже ничего не хочу. Даже не думай проворачивать со мной все эти свои психологические трюки!

Его слова как пощёчина. Он знает, куда бить.

– Артём, я просто хочу помочь тебе справиться…

– МАМА, ВЫЙДИ! – кричит он так сильно, так пронзительно, что у меня в ушах начинает звенеть. Я слегка вздрагиваю, отступаю на шаг. Не от страха. От боли. От вида его искаженного страданием лица.

Я смотрю на своего сына. На этого высокого, почти взрослого парня, который сейчас снова стал маленьким, испуганным мальчиком, но который выбрал защищать не маму, а своего идеального отца. Я вижу в его глазах ту самую боль, которую хотела смягчить, но не смогла.

Я медленно киваю. Ничего не говоря, осторожно прикрываю за собой дверь в его комнату. Не захлопываю. Просто прикрываю, оставляя щель, как будто оставляя ему лазейку.

Выхожу в коридор.

Прислоняюсь спиной к стене напротив его комнаты. Колени подгибаются, но я стою. Молча, с невыносимой болью на душе, уставившись в противоположную стену.

– Алиса, успокойся, – шепчу я сама себе, обхватывая себя руками. Голос в голове звучит так же, как я обычно говорю своим клиентам в острых фазах отчаяния. – Невозможно помочь тому, кто не хочет принимать помощь. Он в стадии отрицания. Сильнейшего отрицания. Это нормальная реакция на травму. Просто подожди. Дай ему время. Это единственное, что ты сейчас можешь сделать для него.

Я знаю это. Как профессионал, я понимаю каждую стадию его горя. Но как мать… как мать я чувствую, как каждый его крик, каждое обвинение режут меня изнутри острее любого ножа. Я только что потеряла мужа. И теперь, кажется, начинаю терять сына.