Текст книги "Большая игра (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

В общем-то было понятно, в чем дело. Он пошел против совести своей, когда полез в политику и стал рекомендовать людям, за кого именно им голосовать. И раз к нему в действительности никто не приходил, то пошел он против совести по своему решению, а не потому что его кто-то вынудил.

Мне стало приятно на душе. Не зря, все не зря. Не зря я так долго работал, выстраивал связи и свою репутацию.

– Падре, – проговорил я. – Вы не ошиблись. Рузвельт будет хорошим губернатором, он в действительности понимает нужды простых людей. И я говорю это не потому, что он поддержал меня в трудную минуту, а потому что я знаком с его планами. Он хочет помочь людям пережить этот кризис.

– Вы уверены? – спросил падре Доменико.

– Уверен, – кивнул я. – Ночлежки, которые мы открыли, мы смогли открыть так быстро благодаря нему. Они продали нам здания по очень низким ценам, потому что иначе у нас просто не хватило бы денег на то, чтобы оборудовать сразу столько. К тому же я говорил с ним. И я в нем уверен.

Я подумал немного, стоит ли говорить об этом, но в конечном итоге решил, что стоит. Падре решил помочь мне по своей воле и теперь сомневался.

– Более того, падре, я думаю, что уже через два года он станет не просто губернатором. Он станет президентом этой страны. И тогда вы сможете с гордостью вспоминать, что были одним из первых, кто разглядел в нем настоящего лидера. Человека, способного вывести страну из кризиса.

Этого в знакомой мне истории у него не получилось. Другое дело, что тогда у него не было советника, который знает будущее. Не знаю, правда, сколько бабочек я уже раздавил, и сколько всего перевернул на новые рельсы, но я ведь в действительности уже подсказал ему много чего. И смогу подсказать еще больше.

– Президентом, говорите, – задумчиво проговорил падре. – Что ж, дон Лучано, если вы правы, и он в действительности сможет вывести страну из кризиса, если ваши слова окажутся пророческими…. Я буду рад, что не ошибся в своем выборе сегодня утром.

– Не ошиблись падре, – твердо проговорил я. – Поверьте мне.

– Спасибо, дон Лучано, – кивнул он. – Ваши слова меня действительно успокоили. Знаете, сложно быть духовным наставником в такие непростые времена. Трудно понять, какое решение будет правильным для нашей общины. Для всего города. Да и, если уж вы так говорите, то для всей страны.

– Вы делаете все, что в ваших силах, падре, – сказал я, запустив руку в карман и доставая из него бумажник. – Этого достаточно.

Я вынул три сотенные купюры и протянул ему. Некоторое время он смотрел на эти деньги, а потом кивнул и взял.

– На нужды прихода, – сказал он. – Благодаря вам и вашим друзьям, мы смогли починить крышу. Не знаю, что было бы этой зимой, если бы вы не помогли.

– Всегда рад помочь, падре, – ответил я. – Церковь очень много значит для наших соотечественников. Людям нужно утешение в эти трудные дни. И церковь много значит и для меня самого, иначе я бы сюда не ходил.

– Благослови вас Господь, дон Лучано, – сказал падре Доменико, осеняя меня крестным знамением на прощание.

Я вышел из ризницы, огляделся и покачал головой. Вот ведь абсурдная ситуация. Священник по своей воле агитирует за кандидата, которого поддерживает бандит, зная о том, что это бандит. А сам мафиозо убеждает его в правильности его политических взглядов.

Дела, конечно. Дела…

Но то, что он сказал, что заметил, как изменились дела в квартале с тех пор, как мы начали благотворительность… Это приятно. Это значит, что в действительности дело идет, иначе ведь он определенно не стал бы вмешиваться. А тут решился и вмешался.

И это означает только то, что я на правильном пути. И это хорошо, пусть так и остается.

На улице меня ждала Гэй, которая оживленно беседовала о чем-то с Роуз. Я кивнул ей, мол, подожди пока, двинулся к Костелло, Бруни и Анастазии, которые стояли чуть в стороне и курили.

– И кто к нему приходил? – спросил у меня Фрэнк.

– Никто, – ответил я. – Он сам принял это решение.

– Сам? – удивился Анастазия. – Не верю. Падре Доменико – самый осторожный сукин сын из всех, кого я знаю. Если уж он начал агитировать за политиков, значит, кто-то на него точно надавил.

– Нет, – он покачал головой. – По делам их узнаете их. Он просто решил помочь мне, чем сможет. Вот и все.

– Дела… – покачал головой Анастазия.

Да. В этом я был с ним согласен – то, что произошло сегодня, было совсем уж неожиданным.

Интермеццо 5

Марчелло шел по Малберри-стрит из дома в дом. Обходил все квартиры с самого верхнего этажа, стучал в двери, расспрашивал людей. За ним следовал его кузен с блокнотом, куда записывал тех, кто проголосует, и тех, кто еще сомневается. Чтобы дополнительно их обработать.

Хотя тех, кто сомневался, было не очень много. Дон Лучано умел быть убедительным, и Марчелло скоро уверился в том, что вся Маленькая Италия проголосует за Рузвельта. Полным составом. И для этого даже не приходилось платить денег – все готовы были сделать это. Почему? Да потому что он так сказал, и все на этом.

Он постучал в одну из квартир, и через полминуты дверь открылась. За ней оказалась пожилая женщина в переднике. Из квартиры пахнуло чесноком и томатным соусом – у Марчелло слюни потекли, он не ел с самого утра, потому что выполнял поручение дона.

– Синьора Валенте? – спросил Марчелло. Фамилию он подсмотрел на почтовом ящике.

– Да, – кивнула она. – А вы…

– Марчелло, – ответил он. – Работаю на дона Лучано. Он попросил меня напомнить, что в этот вторник уже выборы.

– Да, да, знаю, – закивала она, вытирая руки о передник. – Мой Сальваторе уже все уши прожужжал про этого вашего Рузвельта.

– За кого будете голосовать, синьора?

– А за кого еще голосовать? – она хмыкнула. – Если я не проголосую за демократов, то Сальваторе пообещал со мной развестись. На старости-то лет, представляете?

– А вы сами как считаете? – спросил Марчелло.

– Да за Рузвельта, конечно, – ответила она. – За кого еще, после того, как этот Дьюи неделю дона Лучано в тюрьме продержал? Мои внуки ходят в его столовую каждый день, там кормят лучше, чем я сама смогла бы. Конечно за демократов.

Марчелло кивнул, поблагодарил и двинулся к следующей квартире. Там повторилась почти та же сцена, только с молодой парой, которая недавно приехала из Палермо, но уже успела получить гражданство.

Муж, как выяснилось, работал водителем в компании грузоперевозок, которая принадлежала Сэлу Бруни, а жена – на одной из швейных фабрик, аффилированных с Организацией. Они без колебания заверили, что проголосуют именно так, как нужно, а жена еще и согласно кивала все это время. А потом они поблагодарили дона Лучано.

Марчелло почувствовал гордость. Пусть он и не член Организации, но все знают, на кого именно он работает. А там, как откроют книги… Он не сомневался, что скоро ему самому придет время давать клятву на крови.

Потом еще одна квартира, где жила пожилая вдова. Она сказала, что обязательно пойдет голосовать за Рузвельта, но неожиданно для Марчелло спросила, не могли бы они передать кандидату, что неплохо было бы открыть бесплатные ясли. Потому что ее невестка не может работать – ей приходится смотреть за маленьким ребенком. А так им приходится очень тяжело.

Для Марчелло донести эти слова до Рузвельта было бы так же сложно, как до президента или Господа Бога. Но с другой стороны, он мог сказать об этом дону Лучано, и уж тот точно что-нибудь придумал бы. Или в действительности поговорил бы с губернатором. Так что он заверил, что передаст эти слова дону Лучано, а тот обязательно донесет из наверх, до Олбани.

В четвертой квартире его встретил пьяный вусмерть мужик, который сказал, что лично готов идти бить рожи тем, кто осмелится голосовать за республиканцев. Он предложил выпить им вместе за будущую победу Рузвельта. Пришлось отказаться, потому что было слишком много работы.

Марчелло не был в курсе работы политтехнологов, он даже слова-то такого не знал. Но он продолжал ходить по домам, расспрашивать людей, и практически все из них заявляли, что обязательно пойдут на выборы и проголосуют за истинного правильного кандидата, выставленного демократической партией. По крайней мере именно так изволил выразиться пожилой мужчина в очках, который работал в одной из школ учителем.

И даже Марчелло удивляло, насколько же Маленькая Италия стала идеологически накачанной. Его это даже несколько пугало. А что будет, если вдруг Рузвельт по тем или иным причинам проиграет? Не закончится ли это бунтом?

И он удивлялся, как же так вышло, что всего за неделю дону Лучано удалось убедить всех в том, что голосовать за Рузвельта будет правильным решением.

Марчелло был молод, ему не хватало опыта, и он, естественно, не знал всех секретов Организации. И не понимал, что начал его босс эту работу далеко не сейчас, а еще в начале лета, когда только организовал благотворительный фонд. Зарабатывая тем самым политический капитал.

Даже при том, как он уважал дона Лучано, он не мог себе представить, на какого влиятельного человека работает. Но этого ему хватало.

И он шел из квартиры в квартиру, а его кузен делал пометку за пометкой. Сообщивших о том, что они собираются голосовать за республиканцев, не было ни одного. Некоторые сказали, что по тем или иным причинам, возможно, не смогут пойти на выборы – кому-то надо было за маленьким ребенком смотреть, кому-то еще что-то такое, но они все пообещали, что обязательно постараются.

И Марчелло шел дальше. И еще куча парней из соучастников Организации в этот же день обходили другие дома. И картина для всех была одинаковой.

* * *

Вечером того же дня Лепке Бухальтер стоял перед собравшимися в тесном зале активистами швейного профсоюза. Их было человек тридцать, и они представляли разные фабрики города. Рядом с ним стоял Беккерман, который стал главой профсоюза после того, как Шлезингер и Дубинский покинули этот мир. Ему удалось занять этот пост без особой борьбы, потому что всем все было понятно.

По поводу выборов их обработали раньше, но теперь собрали еще раз, специально для того, чтобы окончательно вдолбить в голову идею, за кого именно следует голосовать. Немного, но это были самые активные люди в профсоюзе, которые к тому же должны были донести нужное мнение до остальных.

– Леди и джентльмены, – проговорил Беккерман, оглядев присутствующих. – Через пару дней выборы. Я знаю, что среди вас есть те, кто симпатизирует социалистическим идеям. Это ваше право. Но мы настоятельно рекомендуем вам проголосовать за Рузвельта и донести до остальных то, что поступить нужно именно так.

По залу прошел настороженный шепот. Один из активистов, молодой парень с бледным лицом поднял руку.

– Да, Джонни, – сказал глава профсоюза.

– Мистер Беккерман, а разве мы не должны сами решать, за кого голосовать? Это же свободное волеизъявление. Не в этом ли смысл выборов?

Лепке усмехнулся. Ну да, кто же ожидал, что не будет таких вопросов? Но для этого тут он. Специально, чтобы демонстрировать лицо, чтобы показать, что у тех, кто будет задавать такие вопросы, могут неожиданно возникнуть проблемы. Он ведь не простой человек, и все об этом прекрасно знают. И хотя бы то, что формально он не имел никакого отношения к профсоюзу, но все равно был тут, говорило о многом.

– Никто не заставляет, – проговорил Беккерман. – Но напомните – кому из вас задерживали зарплату этой весной?

Руки поднялись, десятка полтора. У швейных фабрик дела шли не очень хорошо в то время, мало кто покупал одежду. Но когда к делу подключился Лучано, стал закупать одежду для своих ночлежек, а до этого наладил экспорт, все стало значительно лучше.

– Кто тогда был в главе профсоюза? Не социалист ли? Шлезингер был социалистом, но он не мог вам ничем помочь. Даже забастовки организовать не решился, – Беккерман улыбнулся. – А теперь пускай поднимут руки те, кому задерживали зарплату в этом месяце. Или в прошлом.

На этот раз никто не поднял. Лепке посмотрел на них, и проговорил:

– Есть тут те, чьи семьи голодали этоф весной? Поднимите руки, не бойтесь.

Подняли, причем на этот раз гораздо больше, человек двадцать.

– А те, кто голодал после того, как открылись столовые? – спросил он.

Никто не поднял опять же.

– Вот видите? – сказал Лепке, разведя руки в стороны. – Мистер Лучано помог вам избежать голода. Никто не говорит, что он святой, но он оказал вам всем услугу. И теперь вам нужно оказать ему ответную услугу, исключительно в благодарность – поддержать того, кого поддерживает он сам.

– Мистер Беккерман, – на этот раз руку подняла немолодая женщина.

– Да, Дороти?

– Но как столовые касаются профсоюза? Да, жить стало легче, но ведь мы здесь все говорим о нашей сфере деятельности.

– Мистер Лучано готов обеспечить нам правительственный заказ, – вместо главы профсоюза ей ответил Лепке. – Они пока не договорились, что мы будем шить – школьную форму или военную. Но работы хватит всем, и денег хватит всем. Он уже улучшил условия для вас всех, и будет продолжать дальше.

– Вы же видите, как дела обстоят… – проговорил Беккерман, посмотрев на Лепке с удивлением. Он-то про госзаказ ничего не слышал, это Бухальтеру Лучано шепнул об этом. – Если бы не помощь мистера Лучано, то очень многие уже присоединились бы к тем бродягам на улице. Которые, кстати говоря, теперь ночуют в ночлежках Лучано. А кто из вас ходил на бесплатные приемы к врачам? Или чьи родные ходили?

Подняли руки, на этот раз пятеро.

– Вот видите? – проговорил Лепке. – Мистер Лучано дает вам работу, он кормит ваши семьи и дает возможность лечиться. Он оказал вам целых три услуги, и делает это на регулярной основе. Так неужели вы не можете отплатить ему такой малостью? К тому же единственное, что он просит – это выполнить свой гражданский долг и проголосовать. Он уверен, что Рузвельт будет хорошим губернатором, потому что обсуждал его программу. А кто печется о нуждах простого народа больше, чем мистер Лучано? Кто доказал это своими делами?

Люди переглядывались, а потом кто-то из них начал кивать. Логика была простой и понятной.

– Я настоятельно рекомендую вам проголосовать за Рузвельта, – добавил в голос стали Лепке. – Потому что иначе у вас могут возникнуть проблемы. Большие проблемы.

Так стало еще понятнее. И если до этого у кого-то были мысли проголосовать за социалистов или республиканцев назло главе профсоюза, который людям, откровенно говоря, не нравился, то теперь они стремительно улетучивались. Потому что все знали, что Лепке за человек.

– Донесите эту мысль до остальных, – продолжил Бухальтер. – И тогда все будет так же хорошо, как идет сейчас, и вы все вовремя будете получать зарплату. А может быть, в будущем все обернется даже лучше. Все все поняли?

Активисты закивали. Лепке посмотрел на Беккермана, и тот проговорил:

– В таком случае собрание закончено.

* * *

Бампи Джонсон и Квинни проводили собрание в одном из своих клубов на Сто Тридцать Третьей. Здесь были самые активные из чернокожих жителей Гарлема, часть из них напрямую работали на мадам Сент-Клер, другие просто пользовались авторитетом в районе.

Квинни сидела на стуле, одетая, как настоящая королева, в меха и золото. Бампи стоял за ее спиной, скрестив руки на груди и сжимая в зубах сигару.

Два дня назад к ним привезли целую кучу агитации, приехал один из капо Лучано – Винни Фавара. Бампи помнил его, еще когда тот был просто водителем у Лаки, видел несколько раз. И удивлялся, насколько же быстро он умудрился подняться в мафиозных кругах.

Он же привез от Лучано и записку, в которой была просьба расклеить все это по Гарлему. Именно просьба, а не приказ – он обращался к черным, как к равным. Это подкупало. А уж если учесть, что он закончил вражду с Шульцем и замирил их с Мэдденом, при этом сделав так, что это было всем выгодно… Отказывать ему никто не стал, и агитация за Рузвельта висела по всему району.

Более того, местные стали потихоньку, пока никто не видит, сдирать плакаты, где призывали голосовать за Таттла. Этого у них никто не просил, но почему бы и нет в самом деле?

– Дамы и господа, – проговорила Сент-Клер со знакомым всем и достаточно необычным в Нью-Йорке акцентом. – Как вы все знаете, четвертого числа будут выборы. И нашему большому другу – Лаки Лучано – будет очень приятно, если вы исполните свой гражданский долг и проголосуете за Рузвельта.

– А нам это зачем? – спросил один из негров, лысый и в черной куртке. Реми, тоже с юга, откуда-то из Луизианы, но при этом пользующийся среди местных жителей авторитетом. – Все равно ведь, что демократы, что республиканцы – угнетение не прекратится.

– Вот как? – спросила Квинни. – Вы говорите об угнетении. Но помните ли вы, что было раньше? Когда по Гарлему расхаживали молодчики Шульца с таким видом, будто они здесь хозяева.

– Ну, – ответил Реми.

– А теперь их нет, – продолжила Сент-Клер. – И угнетения стало меньше. К тому же, давайте скажем честно. Мы получили право голосовать не так давно. На юге наши братья до сих пор этого не могут.

– Но мы всегда были на стороне партии Линкольна, – заметил кто-то из них. – Это он освободил нас от рабства.

– Линкольна давно нет, – сказал Бампи достаточно жестко. – Рузвельт – вот наш кандидат. Но нет. На самом деле наш кандидат – Лаки Лучано. А он поддерживает Рузвельта, и мы тоже должны.

– Итальяшка? – спросил кто-то из толпы.

– Кто это сказал? – спросил Бампи, повернув голову – он в действительно не понял, кто именно. – Кто это сказал? Повторите.

Никто не отозвался. Бампи в Гарлеме боялись и уважали.

– Этот итальяшка сделал для Гарлема едва ли не больше, чем отцы-основатели. Так. Если до вас не доходит просто, слушайте меня внимательно. Завтра каждый из вас лично проследит, чтобы люди дошли до участков. Не просто напомнили, а чтобы проводили. Чтобы прошли тест на грамотность, и чтобы не допустили никаких «дедушкиных отговорок», как это называют белые, – официально такого в Нью-Йорке не было, но чиновники на избирательных участках вполне могли устроить. – У кого нет документов – помогите разобраться заранее, время еще есть, пусть и немного.

– А если кто-то откажется? – спросил еще кто-то.

– Никто не должен отказаться, – сказал Бампи, и в его голосе прозвучала настоящая сталь. – Объясните ему, что этот парень, Лучано, единственный из белых, кто открыл у нас в Гарлеме две столовые. Куда ходят ваши старики и ваши дети. Он собирается дать нам работу, это уже обговорено – молодые и сильные мужчины поедут на Кубу.

– На плантацию? – тут же спросил кто-то.

– На стройку, – ответил Бампи.

Все одобрительно закивали. Стройка – это было понятно и даже почетно, одна из немногих работ, где черные могли работать наравне с белыми. Тяжелый физический труд уравнивал их, и более того, они выполняли работу даже лучше, потому что были сильнее от природы.

– Но если люди не проголосуют, столовая может закрыться. Ночлежки могут закрыться. Работы не будет, а белые увольняют нас в первую очередь – вы об этом знаете, – продолжал Бампи. – Так что все, кто сможет, должны отдать свой голос за Рузвельта, – он сделал короткую паузу, а потом проговорил. – Я понятно объясняю?

* * *

И так по всему городу. Люди ходили и агитировали, где-то организовывались стихийные митинги. Полиция смотрела на это с неодобрением, но людей было много, и они были накручены, так что офицеров могли просто побить.

Члены всех пяти Семей – Бонанно, Профачи, Рейна, Мангано и Лучано – все они выложились на полную, чтобы как можно больше людей голосовали за Рузвельта. Просто потому что сделать так сказал Лучано.

Даже Оуни Мэдден не остался в стороне. За бутылкой виски он собрал своих лейтенантов из ирландской банды и объяснил им, что нужно заставить людей голосовать. И если потребуется, действовать жестко.

Более того, неделю назад он устроил в своем клубе большой концерт, на котором собрал деньги и отправил их от себя демократической партии. На агитацию. Да, Лучано наводил мосты, но это нужно было сделать и ему. Если уж босс итальянцев лез в политику, то чем он хуже.

А день выборов тем временем был все ближе и ближе.

Глава 18

После нескольких суматошных дней, во время которых мне приходилось разъезжать по всему городу, встречаясь с людьми, и постоянно куда-то звонить, я наслаждался тихим вечером. Все практически закончилось, выборы через три дня, и я был уверен, что сделал все, что мог. Оставалось только ждать.

Жаль, что я сам проголосовать не могу, конечно. Наверное, журналисты сделали бы из этого сенсацию – приходит известный благотворитель и открыто заявляет, что проголосовал за Рузвельта. Но я, мать его, даже не гражданин.

Так что сегодня я просто сидел в своем кабинете, устроившись в кресле, которое пододвинул к открытому окну. Потягивал из бокала виски и курил сигару, периодически стряхивая пепел прямо на улицу. Наблюдал за дымом.

Я набрал дыма в рот, выдохнул, одновременно втягивая его носом. Покачал головой – было хорошо.

Выборы. Во вторник уже выборы, день, который я ждал с напряжением. И да, вроде бы я знал исход событий – Рузвельт должен победить. Он станет губернатором, а через два года пойдет на президентские выборы, на которых буквально разгромит Гувера. Потому что на того повесят всех собак, хотя ему просто не повезло со временем.

Но чем дольше я оставался в этом времени, тем меньше у меня было уверенности в том, что история пойдет по накатанной колее. Я делал слишком много разных вещей, крутился, как мог, чтобы выжить и выбраться наверх. Массерия погиб не так, Маранцано умер не так, другие мафиози должны были оставаться в живых гораздо дольше, чем это было в моей линии времени.

Да и Дьюи должен был построить блестящую карьеру на преследовании организованной преступности. А я выяснил, что теперь он сидит в архиве, разбирая бумаги, и считает это унижением. Были у нас свои люди и в прокуратуре.

А сколько еще бабочек я передавил, даже не замечая этого. Вдруг достаточно для того, чтобы изменить исход губернаторских выборов. Да, это событие гораздо более масштабное, чтобы быть подверженным влиянию одного человека. Но если уж я собирался предотвратить Вторую мировую…

А вдруг история, наоборот, сопротивляется, и пытается провернуть все обратно, не так, как ее пытаются изменить? Ни у кого ведь не спросишь, других знакомых, что оказались в этом времени, у меня нет.

Я сделал еще глоток виски, чувствуя, как тепло разливается по груди.

Да ну эти мысли к черту, так и свихнуться недалеко. В конце концов, я сделал все, что мог. И если уж Рузвельт не победит – это значит, что историю я поменял как-то уж совсем крупно.

Дверь кабинета открылась, и вошла Гэй, почему-то одетая в темно-зеленое вечернее платье с изящной драпировкой, которая должна была скрывать живот.

– Ты не собрался еще? – спросила она у меня с удивлением.

– Собрался куда? – спросил я, разгоняя дым в разные стороны ладонью. Хотя это не особо помогло.

– Чарли, серьезно? Ты забыл? – Гэй всплеснула руками, изображая деланое возмущение.

– Что я забыл? – не понял я и отхлебнул еще виски.

– Премьера, – сказала она. – Твоего же фильма, «Ван Хельсинг». Она сегодня вечером, в «Рокси».

Я замер на секунду, а потом хлопнул себя по лбу ладонью. Из-за всей этой предвыборной суеты я совсем забыл о премьере собственного фильма. А я ведь еще так гордился несколько недель назад, когда впервые увидел рекламу в газете. И ведь действительно, мне же письмо пришло с приглашением на премьеру. Вон оно, на столе лежит под какими-то другими бумагами.

– Minchia, – выругался я на сицилийском.

– Ага, – кивнула Гэй. – Вот именно, что «минхья», или что ты там сказал. Поднимайся, у нас осталось меньше часа на то, чтобы собраться и доехать.

Я поднялся, затушил сигару, допил остатки виски одним глотком и отправился переодеваться в костюм – выбрал самый дорогой. Вот ведь, зараза, и как я мог забыть? Это же проект, который должен был вывести меня на совершенно другой уровень. Это кино, мать его, и если все получится, я не только заработаю миллион долларов на нем, но и утвержусь как продюсер и, что немаловажно, как сценарист.

А еще это был первый фильм, к созданию которого я приложил руку. Да, «Проклятие Аннабель» с той жуткой куклой уже снимали, деньги студия на него нашла, свернув какой-то из своих проектов, ну и воспользовавшись декорациями, уже построенными для «Дракулы». Правда, там большая часть денег пошла на звукозаписывающую аппаратуру – весь смысл фильма был в звуке. Благо ее достаточно купить один раз, а потом можно использовать.

Через десять минут мы уже спустились, и я остановил такси – за руль садиться пьяным мне не хотелось, потому что я опасался за свою жизнь, за Гэй, а главное – за нашего ребенка. И уже скоро мы приехали на Пятидесятую улицу, где располагался тот самый «Рокси» – самый роскошный из кинодворцов Нью-Йорка, и одновременно с этим самый большой кинотеатр в мире.

Когда мы подъехали, у входа уже собралась внушительная толпа, репортеры с фотоаппаратами и прочие. В стране должны были провести сразу две премьеры – одна в Лос-Анджелесе, вторая тут. В Лос-Анджелес ехал режиссер и актриса главной женской роли, а сюда – я и главный герой, а точнее его актер.

– Мистер Лучано! – раздался чей-то возглас, и в мою сторону тут же метнулось несколько журналистов с блокнотами наготове.

– Как вы чувствуете себя на премьере первого вашего фильма? – спросил один из них.

– Волнуюсь, – ответил я, продвигаясь через толпу и помогая пройти Гэй, чуть прикрывая ее своим телом. – Как будто отец на выпускном экзамене у сына.

Кто-то рассмеялся, но больше всех хохотала Гэй. Мы наконец добрались до входа, где нас встретил один из управляющих кинотеатра, лично сопроводивший в отведенную для важных персон ложу, откуда открывался прекрасный вид на роскошный зрительный зал.

Мы чуть опоздали, пришли к самому началу, и зал был уже полон. Едва вошли, как фильм начался. Так я ни с кем и не поздоровался, хотя тут был сам Ричард Дикс, который и играл Ван Хельсинга. И еще мэр Джимми Уокер, с которым мы были знакомы, пара шишек из Таммани-холл и, к моему удивлению, федеральный прокурор Медали. А он-то какого черта тут делает?

И начался фильм. Сперва – совсем недолго – кадры с прошлым главного героя и с его голосом на фоне. Окопы Первой мировой, несколько кадров мирной жизни, а потом – смерть его жены. А дальше были слова о том, что он стал вести личную войну против нечисти.

Действие почему-то решили устроить в Пенсильвании. И потом я понял, что сценарий порядком переделали, переработали материал, который я им передал. Кое-что оставалось узнаваемым, но…

Герой приехал на ферму мужчины, сын которого не так давно скончался от какой-то болезни. Осмотрев его, он сразу же понял, что его укусил вампир, и сказал, что нужно упокоить его до того, как он очнется.

Потом герой отправился в загадочный особняк, очень готический. И застрял в нем, потому что особняк был живой и повиновался своему хозяину. С помощью дочери фермера, рискнувшей собой, он оттуда выбрался.

Сперва я почувствовал легкое раздражение – все-таки они сильно изменили мой замысел, но чем дольше продолжался фильм, тем больше я осознавал, что переработка вышла даже удачнее оригинала. Сценаристы добавили эмоциональной глубины, сделали историю более цельной. Уж эта находка с живым особняком была вообще отличной.

Операторская работа, игра света и тени создавали атмосферу настоящего ужаса. Как ни крути, это было кино, а через прозу передать страх не так уж и просто.

Зал реагировал очень живо: кто-то вздрагивал, а кто-то ахал, когда хлопали двери и перед лицом героя закрывались окна. По мере того, как напряжение на экране нарастало, Гэй сжимала мою ладонь все крепче. А когда злодей появился из тумана за спиной героини, она вздрогнула, сильно, и вскрикнула, зажав рот свободной рукой.

Вампира, кстати, сделали таким же, как они изображались в это время – уродливым, с большим носом, с клыками. Больше похожим на летучую мышь, чем на человека. Не как, мать их, в «Сумерках», когда они стали светящимися на солнце красавчиками.

Потом было и чудовище Франкенштейна, и оборотни. Когда герой понял, что своими силами ему не справиться, он отправился в лес и дал вервольфу укусить себя, а потом из последних сил добил его своим крестом-оружием. И прочитал отходную молитву, после которой оборотень превратился в человека.

А потом произошла трансформация. Дикса нарядили в костюм, естественно никаких компьютерных эффектов не было, не то время, но опять же благодаря операторской работе и гриму, это выглядело хорошо.

Ну и под конец, во время финальной схватки вампира и оборотня, Дикс победил своего соперника и остался сидеть над его телом. Пришла дочь фермера, он набросился на нее, но в последний момент остановился. Человеческие глаза на волчьей морде смотрелись действительно жутко.

Когда фильм закончился, в зале раздались продолжительные и искренние аплодисменты. Зажегся свет, и я увидел, что Гэй сидит с широко раскрытыми глазами. Похоже, что она все еще была под впечатлением от увиденного.

– Все в порядке? – спросил я.

– Чарли, – сказала она, переводя дыхание, и вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Это было ужасно.

– В смысле плохо? – не понял я.

– Нет, – она покачала головой. – Ужасно в смысле страшно, по-настоящему страшно. Я несколько раз чуть не закричала, честное слово. И при этом это было очень красиво, Чарли. Этот особняк, свет, тени, музыка. Я никогда ничего подобного в кино не видела.

Ну да, неискушенные зрители же. Это у нас в будущем мы настолько избалованные, что, чтобы кино сработало на зрителя, нужно очень постараться. И то больше сюжетно – эффекты все равно воспринимаются как мультики, потому что глаза к ним привыкли. А ужастики совсем не страшные.

Тут я тоже не боялся, к тому же знал, к чему идет история, но с точки зрения любителя кино оценил. Для нынешних времен очень хорошо.

И я почувствовал гордость и стыд одновременно. Гордость – за то, что моей женщине понравился фильм, как, судя по аплодисментам, и другой публике. А стыд… Ну я ведь украл историю на самом деле. Да, по мотивам написал, очень многое сам навыдумывал, но основную идею-то украл из будущего.

– Это ты так написал? – спросила она.

– Не совсем, – я покачал головой. – Когда я писал, там все немного иначе было, попроще. Это они драматизма добавили.

– И тебе не обидно?

– Нет, – я качнул головой. – Сценаристы знают свою работу лучше меня. Я дал им идею, основу, они превратили это в сценарий. В таких вещах лучше довериться профессионалам.

Мы поднялись. Ложу пока никто не покидал, все разговаривали, причем не столько обсуждали фильм, сколько на свои темы. Все-таки тут, на премьерном показе, собрались достаточно влиятельные люди. Которых я даже не ожидал здесь увидеть.