Текст книги "Босс не знает отдыха (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Интермеццо 3

Франклин Делано Рузвельт читал газеты каждое утро. Для него это было правилом, установленным еще в молодости, и ни разу не нарушенным за последние двадцать лет. В те дни, когда он не мог встать с кровати – а такое после перенесенного полиомиелита было не редкостью – газеты приносили ему в постель, и он читал их до самого завтрака.

Потом ему помогали подняться, сесть в инвалидную коляску и добраться до стола. Но большинство избирателей даже не предполагали того, что на самом деле голосуют за инвалида. С журналистами было обговорено, чтобы они не снимали его в инвалидном кресле, а на публике он все-таки передвигался сам, используя ортезы. Да и приспособился, используя для передвижения вес собственного туловища, правильно распределяя его.

Сегодня он понял, что встать без посторонней помощи не сможет, и ему принесли газеты в постель. «Таймс», Геральт Трибьюн' и «Дейли Ньюс». О всегда начинал начинал с «Таймс», где писали в основном то, что говорят серьезные люди, а заканчивал именно «Дейли», потому что этот таблоид говорил о том, что думает простой народ.

Вот и сегодня он открыл «Дейли Ньюс» последней, как обычно. Быстро прочитал первую полосу, перевернул страницу, еще одну. А на третьей остановился, потому что увидел несколько любопытных фотографий и заголовок.

«Чарльз „Лаки“ Лучано кормит город: гангстер с золотым сердцем открыл двери столовых для голодных».

И он принялся читать. Статья была под именем некоего Джеймса Уотерса, и Рузвельт о нем даже слышал – это была настоящая акула пера. А про Лучано в городских кругах говорили уже давно, и его фигура пользовалась одобрением. Негласным, просто потому что слишком часто этот человек раньше мелькал в криминальной хронике.

Он читал медленно, возвращаясь в отдельных местах. О том, что Лучано тратит на обед для одного человека семь-восемь центов, и журналист в своем авторском тексте мягко упрекал городские власти – неужели они не могут найти такую малость, чтобы накормить людей. Про пятьдесят тысяч в день, и о том, что еду, которую не смогли раздать, не выбрасывают, а отвозят старикам и больным.

Перескочил дальше, увидел про планы открыть к зиме ночлежки и организовать бесплатные врачебные приемы. Деньги, немало денег в это вложено. Для обычного человека просто космические, но для крупного гангстера, которым без сомнений являлся этот самый Лучано, это было позволительно.

Вопрос только в том, зачем он это делает.

Рузвельт еще раз перечитал цитату:

«Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. У меня есть тюремный срок за плечами, и я этим не горжусь. Но сейчас я делаю то, что считаю правильным. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги».

Рузвельт дочитал статью и некоторое время смотрел на улицу. За окном был Олбани, серое августовское утро. Прислушался – губернаторский особняк просыпался медленно, прислуга старалась не шуметь.

Эта статья была интересной, очень интересной. Необычно, что такое писали про того, кто считался известным гангстером. Не факт, конечно, что он говорил именно так, может быть газетчики несколько переврали. Но если суть верна – этот человек понимает жизнь.

Он говорил о том, что кризис закончить Гувер не сможет, заявлял это в прессе напрямую. Говорил о том, что это под силу другому президенту – моложе и энергичнее. А Рузвельт в своей предвыборной кампании будет напирать именно на это – он уже давно решил, они с политтехнологами все проработали. «Новый курс» – так он собирался это назвать.

Рузвельт снял очки для чтения – у него была дальнозоркость, и это мешало различать буквы, протер стекла и надел обратно.

«Единственный способ по-настоящему закончить этот кризис – это большая война. В Европе уже есть для этого все предпосылки».

А вот это совсем уже неожиданно. Мысль не новая, в частных разговорах многие экономисты говорили о том, что беды избежать поможет только создание новых рабочих мест за счет перевода экономики на военные рельсы. Но они говорили это не для печати.

А тут об этом открыто говорит человек с такой биографией, да еще и в газете, которую читают полмиллиона ньюйоркцев.

Потом принялся читать дальше – про его жену, которая оказалась русской, и вспомнила про голод в Петрограде. Рузвельт, естественно, знал, о чем это, и считал, что голод был спровоцирован искусственно, как раз для того, чтобы социалистам было проще взять власть в столице.

Гэй Орлова. Да, он вспомнил – певица, которая стремительно набирает популярность. Он слышал о ней по радио, но даже не предполагал, что она теперь миссис Лучано.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказал Рузвельт.

Дверь открылась, и в помещение вошла Маргарита ЛеХэнд, которую Рузвельт предпочитал называть просто «Мисси». Она была одним из самых близких его людей, личным секретарем. Фактически правая рука и член семьи. Работала на него уже десять лет, и он позволял ей входить в спальню.

– Доброе утро, Франклин, – сказала она. – Вы уже видели, что пишут в «Дейли»?

– Читаю, – ответил Рузвельт, поднимая газету.

– И что думаете про этого бандита?

Рузвельт секунду помолчал, после чего сказал:

– Думаю, что это очень умный человек. Очень умный, – он покачал головой. – И думаю, что за последние несколько недель он сделал для репутации в этом городе больше, чем я за несколько месяцев. А дальше собирается сделать еще больше, – Франклин усмехнулся. – Если выполнит все к ноябрю, то сможет сам баллотироваться в губернаторы и, скорее всего, выиграет.

– Не сможет, у него нет гражданства, – ответила Мисси. – Да и не дадут известному гангстеру стать губернатором.

– Но пятьдесят тысяч человек в день, Мисси… – сказал Рузвельт. – Тридцать столовых, ночлежки к зиме, медицинские приемы. И все это на частные деньги, он ни цента не попросил из казны.

– Не совсем частные, Франклин, – Маргарита покачала головой. – Источники финансирования, мягко говоря, непрозрачные.

– Это дело налогового управления, – Рузвельт сложил газету и отложил на прикроватную тумбу, туда, где лежали остальные. – Избирателей волнует, кто их кормит, когда правительство этого не делает. Это разные вещи.

И он вдруг задумался, крепко задумался. Впереди выборы, и если губернаторские он выиграет однозначно, то во время президентских могут возникнуть проблемы.

Хотя и с губернаторскими. Если Таттл заручится поддержкой Лучано, то он может выиграть. На данный момент проценты у них равны, и биография у него… Известный юрист, бывший Федеральный прокурор Южного округа.

Если он пообещает Лучано решить его проблемы с законом, то тот может и согласиться.

– В ноябре выборы, – озвучил эту мысль Рузвельт. – Мисси, ты знаешь, через два года я собираюсь баллотироваться в президенты. Итальянская диаспора в этом городе и в Джерси – это большая доля электората. Если то, что про него говорят – правда, то он контролирует итальянцев по всей стране. А еще у него столовые по всему городу, в том числе и в негритянских кварталах – это еще сто тысяч голосов.

Он снова посмотрел на газету – свернул он ее так, чтобы статья о Лучано была сверху. Несколько кадров – на одном ему целует руку пожилая женщина, по виду – итальянка, на другом – он на фоне очереди, на третьем – его жена, миниатюрная блондинка, раздает хлеб. Отличные кадры на самом деле, фотограф хорошо подобрал момент.

– Мисси, у нас двадцать второго числа благотворительный прием. Фонд помощи детям, ты сама знаешь.

– И? – спросила Мисси.

– Я хочу, чтобы Лучано получил приглашение.

Мисси посмотрела на него неверящими глазами. Очевидно, что это было неожиданно для нее. Франклин Делано Рузвельт и вдруг приглашает к себе на прием известного гангстера.

– Франклин, – проговорила она. – Ты же понимаешь, что это вызовет определенную реакцию в прессе.

– Понимаю, – кивнул Рузвельт. – Человек, который кормит пятьдесят тысяч ньюйоркцев в день, приглашен на благотворительный прием в пользу детей. Если он еще и пожертвует что-то, то о нем будут говорить только хорошее. Как и о нас, если мы соберем больше денег.

– Я не об этой реакции, – сказала Мисси. – Ты ведь знаешь, что его считают главой организованной преступности. Мафии, как о ней говорят в газете, «коза ностра».

– Его могут считать кем угодно, – ответил Рузвельт. – Только вот сейчас в газетах об этом толком и не вспоминают. Пишут о тридцати бесплатных столовых. У налогового управления нет к нему вопросов, иначе уже прижали бы – значит, он исправно платит налоги. Да и…

Он сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. Все-таки решение действительно важное.

– Я приглашаю его на благотворительный прием, а не в губернаторский кабинет. Разница существенная, а переброситься с ним парой слов будет полезно.

– Хорошо, – Мисси кивнула, хотя было видно, что этого решения она не одобряет. – Каким образом передать приглашение?

– Найдите способ, – сказал Рузвельт. – Не официальным письмом – это уже лишнее. Через кого-нибудь из общих знакомых. У него наверняка есть люди в Таммани, кто-то его да знает, или есть общие знакомые. Мисси, поищи, пожалуйста.

– Хорошо, – кивнула она.

– И еще… Надо помочь ему с этими ночлежками. Если все получится, то мы ликвидируем эти… гувервилли, – это слово он произнес с удовольствием, потому что оно однозначно говорило о неэффективности политики его будущего соперника на выборах. – Это будет однозначное дело. Можем поставить некоторые городские здания на аукцион, решим проблему. Переоборудует он их уже за свой счет, но…

– Вы хотите продать часть городского имущества гангстеру по заниженной цене?

– Это надо будет правильно подать, – сказал Рузвельт. – У нас нет возможности открыть ночлежки, дефицит финансов. Но мы поможем ему хотя бы так. И об этом сообщим публично.

– Еще и публично заявить о том, что мы поддерживаем гангстера? – Мисси, судя по виду ее лица, не могла поверить его словам.

– Поддерживаем инициативу частного гражданина, который берет на себя то, что должно сделать правительство, – сказал Рузвельт. – Это немного разные формулировки.

Мисси улыбнулась и кивнула – она поняла.

– Я свяжусь с его людьми, – сказала она.

– Хорошо, – Рузвельт кивнул и снова взял газету, давая знать, что разговор закончен.

Маргарита вышла, аккуратно прикрыв дверь. А Рузвельт еще раз перечитал последний абзац статьи:

«Для одних Чарльз Лучано остается гангстером. Для других – человеком, который в черный день протянул руку помощи десяткам тысяч голодных. Прокуратура и городские власти комментарии по этому поводу давать отказались».

* * *

Томас Дьюи читал газеты за кухонным столом – мальчик газетчик принес их ему домой, получил свой четвертак и убежал. Это было для поморщика прокурора настоящим ритуалом – кофе, четыре газеты в порядке важности – «Таймс», «Геральт Трибьюн», «Сан» и последней – «Дейли Ньюс». Таблоиды он не любил, считал поверхностными, но все равно читал – нужно было знать, что думает улица.

Последней он взялся за нее. Прочитал несколько статей, а на третьей странице замер – увидел фотографии. И крупный заголовок.

«Чарльз „Лаки“ Лучано кормит город: гангстер с золотым сердцем открыл двери столовых для голодных».

Прочитал первый абзац, второй, третий, и почувствовал раздражение. Он умел держать его внутри, не давая выплескиваться наружу, работал над этим несколько лет, и воспитал в себе это профессиональное качество.

Но сейчас сдержаться было трудно. Потому что речь шла о том, кого он считал своим личным врагом.

Он дочитал до конца, отложил газету, пошел к плите. Взял кофейник, налил себе еще кофе, вернулся за стол и снова взял таблоид в руки.

Внимательно рассмотрел фотографии. Лучано на фоне очереди, еще один снимок – пожилая итальянка целует ему руку. И третий – блондинка за стойкой раздачи протягивает кому-то, кто не влез в кадр, кусок хлеба.

Ничего постановочного. И именно это хуже всего.

«Я не всегда жил по закону, и не буду делать вид, что это не так. У меня есть тюремный срок за плечами, и я этим не горжусь. Но сейчас я делаю то, что считаю правильным. Я кормлю пятьдесят тысяч человек в день и исправно плачу налоги».

Это признание на самом деле. Частичное, осторожное, но ни слова сверх того, что все и так знали. Тюремный срок – публичное дело, это констатация факта. «Не всегда жил по закону» – замечательная формулировка, за которой может скрываться что угодно – он нарушения правил парковки до двадцати убийств.

Дьюи встал, прошелся по комнате, остановился у окна. И потом начал приседать, вытягивая вперед руки, не отрывая пяток от земли. По правильной технике, как делал всегда. Спорт – лучший способ выплеснуть злость.

Сделав пятьдесят приседаний, он принялся за махи ногами, вытягивая их к рукам. По двадцать раз поочередно каждой ногой. Но при этом продолжал думать.

Пятьдесят тысяч человек каждый день – это реальная цифра. Как и то, что в столовых действительно кормят сытно и питательно – он сходил в одну из них сам, инкогнито, и никто у него ничего не спросил. Дали суп, рагу с картошкой и свининой, хлеб и даже налили чашку, пусть и слабого и разбавленного, но кофе. И в очереди он отстоял, в которой были реальные люди. И потрачены на это очень большие деньги.

Лучано был для города благодетелем, отрицать это бессмысленно. Именно поэтому его задумка работает, однозначно работает.

Дьюи вернулся за стол, вытер пот со лба и снова взял газету. Нужно было систематизировать это, как доказательную базу. Он всегда делал так, поэтому за неделю умудрился разобраться в половине финансовых дел, которые ему передали. И уже получил обещание повышения.

Он взял блокнот, вырвал из него лист бумаги и принялся писать карандашом.

Лучано открыл тридцать бесплатных столовых и кормит пятьдесят тысяч человек в день. Это правда.

Деньги идут из благотворительного фонда с анонимными жертвователями. Сборы на улицах, но вряд ли эти мальчишки приносят хотя бы сто долларов в день. Капля в море. И откуда на самом деле деньги – неизвестно. Скорее всего, из того же источника, откуда все остальное у Лучано. Откуда у него деньги на отель и другие заведения, которые он выкупил на Кубе – Дьюи докопался уже и до этого.

А из этого следует еще один факт – через фонд отмываются нелегальные деньги. Это наверняка так, но доказать будет чертовски сложно.

Ну и главное. Пока он кормит людей, ни один присяжный в Нью-Йорке не вынесет ему обвинительного приговора по косвенным уликам.

А самая главная фраза в интервью, которую Дьюи выделил сразу, и о которой остальные вряд ли подумали бы. «Обязательно ли нужно выбирать?»

Один вопрос вместо ответа, и журналист замолчал. Дьюи не мог не отдать Лучано должное – это умный противник. Человек, который умеет разговаривать с прессой, не выпендриваясь, как тот же Шульц – это не случайный гангстер, который поднялся наверх, оставляя после себя горы трупов и действуя исключительно на звериной жестокости. Трупы тоже были, но.

Чертов Багси Сигел. Он отправил за ним Багси Сигела, и был готов его убить. Это сделал тот же человек, который сейчас кормит Нью-Йорк, дает интервью «Дейли Ньюс» и стоит в очереди за бесплатным супом вместе с остальными.

Дьюи взял ножницы и принялся вырезать статью, со всеми фотографиями. А потом взял карандаш и принялся выделять в ней цитаты. Отдельно подчеркнул имя автора – Джеймс Уотерс. С ним тоже стоит поговорить.

Потом подошел к шкафу, взял с полки папку, принес к столу. Развязал завязки и положил вырезку туда. Постоял немного, глядя на папку – там были материалы, которые он собирал на Лучано, очень скудные. Газетные вырезки так вообще представляли его с хорошей стороны.

И вот в чем проблема с этим делом. Не в том, что он умен – даже самого умного можно посадить, и не в деньгах и связях – это тоже у людей было.

Проблема в том, что он уже начал строить вокруг себя реальность, в которой его преследование будет выглядеть несправедливостью. Дьюи хотел стать героем, посадив Лучано. Но для людей, которые каждый день стояли в очередях за бесплатным супом, Дьюи, если посадит Лучано, будет не героем, а человеком, который отнял у них еду.

А тут еще и ночлежки, и бесплатный прием у врача. Да, если он захочет баллотироваться в губернаторы, его выберут без раздумий. Но он не может – нет гражданства, так и не озаботился за эти годы. И в политику он лезть, очевидно, не хотел.

Это очень продуманная защита, никакие адвокаты лучше не справятся.

Значит, надо работать иначе. За налоговые нарушения его не посадить. Нужно что-то, чего нельзя было закрыть благотворительностью.

И ведь даже за проституцию его не посадить – никаких вариантов. Он проверил и даже сходил в несколько таких заведений. И его не пустили в два из них – закрытые клубы, членство только по карточкам. В третьем он все-таки умудрился сунуть взятку, его провели через черный ход, но только вот ничего такого он там не увидел.

Варьете и варьете. Женщины танцевали в белье или без него, но с кисточками на сосках, и это даже не считалось полной обнаженкой. Сексуальные услуги там явно оказывали, но администратор, когда он спросил у него об этом, намекнул – ничего не ответил. Сказал, что у них просто клуб.

Раньше все было не так. Это были откровенные бордели, где можно было легко снять девочку, тебе ее предлагали прямо с порога. Теперь все иначе. Как будто Лучано знал, что это уязвимая часть его бизнеса, и переоборудовал все так, чтобы оно выглядело легальным.

Он будто думал на несколько ходов вперед. А даже если взять кого-то из девчонок, то вряд ли получится выйти на самого Лучано. Он не числится владельцем заведения, а даже если кто-то из его людей и записан там официально, то скажет, что ничего не знал. А девочки делали все добровольно, а деньги в обмен на секс были всего лишь подарками. В общем, грамотный адвокат легко развалит такое дело.

Он записал слово «проституция» на листе, после чего зачеркнул. Нет смысла, вообще никакого.

Нужно что-то другое. Крупнее и громче. Нужно убийство. А Лучано убивал – в этом нет никаких сомнений. Дьюи был уверен, что и Шульц, и Маранцано были убиты именно им, или его людьми.

Дьюи вложил листок со своими мыслями в папку, завязал ее, поднялся и убрал обратно на полку. А потом снова подошел к столу, открыл блокнот, но вырывать листка уже не стал. Начал писать.

Сделать запрос в налоговое управление, поговорить с одним человеком, которого он знал еще с Уолл-стрит, и который кое-что слышал про определенные заведения в Манхэттене, которые якобы были связаны с мафией. И поездка еще по нескольким местам.

Работа только начинается. И Дьюи доведет ее до конца, и сделает так, чтобы этот гангстер, притворяющийся благотворителем, сел. Чтобы люди узнали об этом правду.

Лучано умен, но даже самые умные люди иногда ошибаются. Особенно если с учетом всего, что он сделал, он вообразит себя неуязвимым.

Залпом допив кофе, Дьюи отправился одеваться. Да, сегодня воскресенье, но у него все равно есть много дел.

Глава 11

Падре Доменико подозвал меня к себе после мессы, коротко сказал, что журналисты снова приходили к нему, и он ответил так, как мы договаривались. Я поблагодарил его и оставил сотню долларов на нужды храма. Не так много, но мне хотелось подчеркнуть свою благодарность ему.

Когда вышли наружу, несколько человек подошли поздороваться. Все лица уже знакомы, все регулярно ходили на службы, и в большинстве своем это были итальянцы с соседних улиц. Одна пожилая женщина долго трясла Гэй руку и говорила на итальянском о том, что мне повезло, что у меня такая красивая и добрая жена. Очевидно, она приметила ее во время раздачи хлеба. Супруга моя, естественно, не понимала ни слова, но вежливо улыбалась и кивала.

После мессы мы отправились домой пешком. Обычно возвращались на машине, но сегодня Гэй решила пройтись, а я не стал возражать. Жара хоть немного, но спала, воскресенье опять же, и никаких дел на сегодня не планировалось.

Гэй по дороге снова выпросила у меня мороженое, я, естественно, купил. И дальше мы пошли прогулочным шагом, она держала меня за руку. Я смотрел на нее, и все еще понимал, что не могу до конца осознать, что она беременна. Живота-то нет совсем. Хотя рано еще для живота, он появится только месяца через два, а может и позже, с учетом того, что у нее это первая беременность будет.

Домой мы добрались около половины двенадцатого, я по дороге купил «Дейли Ньюс» – ту самую газету, в которой сегодня должно было выйти мое интервью. Но читать на улице не стал, решил, что сделаю это дома в спокойной обстановке.

Поднялись наверх, Гэй сразу же ушла переодеваться в домашнее, я снял пиджак, ослабил галстук, уселся на диван, взял газету и развернул.

Проглядел первую страницу таблоида, вторую, и на третьей нашел то, что искал.

Наткнулся на свое фото на фоне очереди. Потом на фото того, как Гэй раздает хлеб – она была очень фотогеничной, выглядела красиво в таком образе. И третье – как какая-то женщина целует мне руку. Ну и рожа у меня была в тот момент, ничего не скажешь. Мафиозный босс, блин.

Несколько секунд я посмотрел на все это, а потом принялся читать.

Уотерс написал хорошо, и достаточно честно – похоже, что понял мою тихую угрозу в конце. Процитировал он не только мои слова о фонде и бизнесе, но и то, что я говорил про Гувера и грядущую большую войну. И это достаточно смело, таблоиды обычно предпочитают скандалы, а не аналитику.

Впрочем, скандал есть и тут, просто другого рода. Не «гангстер кормит людей», а «гангстер осмелился говорить о политике».

О Гэй там тоже было написано, пара абзацев, ее цитата.

Я внимательно дочитал до конца, потом пробежался по статье глазами еще раз. Послышались шаги босых ног – я повернулся и увидел, как из спальни вышла Гэй, уже в домашнем платье и с распущенными волосами. Посмотрела на меня, потом на газету.

– Вышло уже? – спросила она.

– Ага, – кивнул я.

– И хорошо написали?

– Нормально, – я протянул ей газету. – Посмотри, там и про тебя тоже есть. И фото твое.

И мое. В кои-то веки мое фото не в криминальной хронике, а совсем даже наоборот, в одобрительной статье. Странная же ситуация, кто вообще о таком мог подумать?

Она взяла газету и принялась рассматривать свою фотографию с разных ракурсов. Так голову повернула, эдак, прищурилась. Смешная она, честное слово.

– Я здесь хорошо вышла, – сказала она.

– Да, – кивнул я.

Потом принялась читать статью. Я посмотрел на ящик с сигарами на столике, помотал головой. Нет. Нельзя. Или если только в своем кабинете, да с открытыми окнами – Гэй туда не заходит, знает, что нельзя. Туда даже уборщица, которую мы наняли, не заходит, порядок там я навожу сам.

– Они написали про Петроград, – сказала моя жена. – Я не думала, что они это включат.

– Это хорошая деталь, – сказал я. – Журналисты такое любят.

– Ладно, – она свернула газету и протянула мне. – Кофе будешь?

– Лучше чай, – ответил я. – И тебе тоже советую чай, а не кофе.

– Чай… – проговорила она. – Прямо как в России. Пойду заварю.

И двинулась на кухню. Я свернул газету, положил ее на столик, откинулся на спинку дивана. Вот сиди теперь и думай, не глупость ли я сделал. Причем ладно, что я про кухни рассказал, чем выставился если не на всю страну, то на весь город. Про войну я рассказывать начал, и про политику.

Вот это большой вопрос. Очень большой вопрос. Но риск осознанный. Да и надо людей предупреждать начинать постепенно. И связи наводить с друзьями в Европе.

Потом поднялся и включил радио. Заиграла музыка. Я посмотрел на часы – полдень. Сейчас должен быть небольшой информационный бюллетень, они часто в полдень выходят. Но не полноценные новостные выпуски – те либо к восьми утра, либо к семи вечера.

И в действительности, песня доиграла, и послышался голос диктора. Я уселся обратно на диван, откинулся. Поговорили, как обычно, про депрессию, были и международные новости – в Стокгольме провели конференцию, на которой создали комитет по борьбе с правыми движениями, и одновременно с этим в Ханькоу командир гарнизона публично казнил шестнадцать коммунистов. Надеюсь, раньше этот командир не был дизайнером внутренних интерьеров.

Новости закончились быстро, про меня ничего не сказали. Ну а чего я ожидал – чтобы сразу и в газеты попасть, и на радио? Это было бы совсем уже странно.

А потом зазвонил телефон. Воскресенье, начало первого дня. Кому-то очень хотелось со мной поговорить. Я поднялся, вышел в прихожую, снял трубку и сказал:

– Слушаю.

– Чарли, это Фрэнк, – ответил Костелло. Да уж, если босс не знает отдыха, то его консильери уж тем более. – Прости, что беспокою в воскресенье…

– Да я знаю, что если ты звонишь, то дело важное, – ответил я. – Что случилось?

– Мне час назад позвонила некая Маргарита ЛеХэнд. Знаешь, кто это?

– Нет, – ответил я.

– Это личный секретарь Рузвельта, говорят, что они достаточно близки. В общем, губернатор приглашает тебя на благотворительный прием двадцать второго августа. В губернаторской резиденции в Олбани. Фонд помощи детям.

Я секунду помолчал. Вот так вот, уже? Статья ведь вышла только сегодня утром, с чего бы они приняли решение так быстро? Хотя… Фонд и столовые-то уже не первый день работают, и люди начали в них верить. Больше двух недель прошло, а там все так же кормят и кормят.

– Понял, – сказал я.

– Я думаю, это связано со статьей, которая сегодня вышла в «Дейли Ньюс».

– Ты тоже читал? – спросил я.

– Конечно, – ответил Фрэнк. – Я читаю газеты каждое утро, ты же сам знаешь. Все умные люди их читают.

– И что ты об этом думаешь?

– Честно сказать, Чарли?

– Мне от тебя нужна только честность, – я невольно усмехнулся.

– Я не могу это одобрить. Ты знаешь правила – наша жизнь тайная, и мы скрываем все ее стороны. Да, это не всегда работает – мы носим хорошие костюмы, ездим на хороших машинах, и все, кому это надо, все понимают. Но выступить перед газетами. Не всем это понравится.

– Я понимаю, – сказал я. В общем-то, такие же мысли были и у меня.

– Но также я понимаю, что если ты это сделал, значит считал это необходимым. У тебя есть план, ведь так?

– Так, – подтвердил я.

– И судя по всему, звонок от секретаря Рузвельта входил в твой план. Значит все получается.

– Да, только быстро что-то они взялись.

– Рузвельт умеет действовать очень быстро, когда ему это надо, – сказал Костелло. – Ну так что мне ответить? Если ты согласен прийти, то карточку-приглашение тебе вышлют посыльным. Прием двадцать второго августа.

Благотворительный прием в губернаторской резиденции означал, что я действительно заинтересовал Рузвельта. И одновременно с этим то, что он знает о моей репутации, и не хочет устраивать встречу, официально вызывая в свой кабинет. Или даже частного разговора не хочет. Я буду просто еще одним из гостей, известным меценатом.

Правильный первый шаг с его стороны. Если что, если его обвинят, он потом сможет все отрицать. Интересно, доктрину правдоподобного отрицания уже изобрели, или они сделают это только в шестидесятых?

– Скажи, что я приеду, – ответил я. – Скажи, что буду с женой. И скажи, что я пожертвую в фонд помощи детям десять тысяч долларов. Приглашение пусть привезут завтра в мой социальный клуб на Малберри.

– Десять тысяч? – спросил Костелло, сделав короткую паузу.

– Да, – ответил я. – Это будет правильная сумма. А что о наших делах? Не нашли еще?

Мы уже несколько дней искали Вакси Гордона по всему штату. Не только наша Семья, но и остальные нью-йоркские, две Семьи Джерси, негры, ирландцы, евреи. Все на него охотились. Но пока что новостей о том, что он появился, не было.

– Никаких новостей, Чарли, – ответил Фрэнк. – Ты же знаешь, если бы мы что-то узнали, то я позвонил бы тебе первому.

– Понимаю, – сказал я, нахмурившись.

Ну вот не нужен мне был этот головняк с Гордоном, с ним надо было кончать, причем как можно скорее. Вот прям срочно.

Но он не высовывался даже притом, что мы медленно, но верно отжимали его бизнес. Не знаю, в какую дыру он забился, но если не проявится в ближайшее время, то окажется попросту нищим. Хотя… Подозреваю, что он все понял и боится, вот и сидит тихо.

Звонок с приглашением на прием к Рузвельту был хорошей новостью, но он меня не порадовал. Потому что где-то бродит психованный еврей, который в любой момент может попытаться учудить еще что-то. Но Лански добить пока не пытались, это обнадеживало.

– Собери завтра у себя в офисе людей, – сказал я. – Анастазию, Бруни, Мангано и Рейну позови. Ну и Бенни тоже, он хоть и псих, но смелый, и когда речь касается войны, голова у него варит. Обсудим, что делать дальше.

– Принял, – ответил он.

– Доброго дня, Фрэнк.

– Доброго дня, Чарли.

Я положил трубку, отправился обратно в гостиную и увидел, как Гэй наливает чай из фарфорового чайника в две чашечки. На тарелке лежало какое-то печеньице и колотый немного желтоватый сахар с щипцами.

Мне почему-то вспомнилось, как Том Сойер воровал куски сахара из сахарницы. Да, лакомство тогда были интересные.

Я вернулся к дивану, уселся на него, Гэй села в кресло рядом. Сам я кинул кусочек сахара в чай и принялся размешивать. Она же пила чай по-другому – откусывала кусочек сахара, а потом запивала его чаем. Я что-то слышал про этот способ в прошлой жизни, назывался он «вприкуску», но я никогда не видел такого вживую. И вот тут увидел.

Это мне как-то по-своему даже мило показалось, что ли, я не смог сдержать улыбки.

– Что? – жена посмотрела на меня и тоже несмело улыбнулась.

– Фрэнк звонил, – сказал я.

– И что? – она тут же вскинулась. – Уезжаешь?

– Нет, – я покачал головой. – Нас пригласили на благотворительный прием в губернаторской резиденции.

– Что? – спросила она, кажется, не поверив своим ушам.

– На благотворительный прием. Пригласил Рузвельт через своего секретаря. Ты поедешь?

– Поеду, конечно! – сказала она. – Чарли! Это! Это!

И тут телефон зазвонил во второй раз. Гэй посмотрела на меня, я поднялся, подошел и взял трубку.

– Слушаю.

– Чарли⁈ – послышался далекий голос сквозь треск и шипение. Звонили по межгороду. – Чарли, это Фрэнк! Фрэнк Нитти из Чикаго!

Ну вот. Стоило только порадоваться, что хоть что-то пошло по плану, как меня сразу же обламывают таким вот звонком. Ну не будут наши друзья из Чикаго беспокоить меня по какой-то ерунде. Совершенно очевидно, что что-то там случилось. И что-то плохое, иначе и быть не могло.

– Слушаю тебя, Фрэнк, – сказал я, сильнее прижимая трубку к уху.

– Все становится еще хуже, Чарли. Моран поднял людей еще откуда-то, из Милуоки, я думаю. Их стало еще больше, они давят со всех сторон. Людей не хватает.

– Сколько тебе еще нужно? – спросил я.

Вот ведь зараза. Неужели в Чикаго все держалось именно на Капоне? Хотя, он ведь совсем недавно в тюрьме сидел, и ничего, они справлялись.