355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мордехай Рихлер » Кто твой враг » Текст книги (страница 1)
Кто твой враг
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 18:05

Текст книги "Кто твой враг"


Автор книги: Мордехай Рихлер



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Мордехай Рихлер
Кто твой враг

Джойс Винер


Часть первая

I

Эрнст был еще в Восточной зоне, километрах в девяноста от Берлина, когда невесть откуда и как – не из дождя ли он соткался – вынырнул грузовик. Эрнст махнул рукой.

Грузовик остановился. Эрнст вспрыгнул в машину, сел рядом с водителем.

– Куда направляешься?

– В Берлин, – сказал Эрнст, захлопывая дверцу.

– А пропуск есть?

Эрнст ткнул в значок ССНМ [1]1
  ССНМ (Союз свободной немецкой молодежи) – молодежная организация наподобие комсомола в Восточной Германии (ГДР). ( Здесь и далее примеч. переводчика.)


[Закрыть]
на отвороте куртки.

Хейнц указал на свой значок – «Друзья Советского Союза» – и сказал:

– Если ты не против, я все же посмотрел бы на твой пропуск.

– Не дури. – Эрнст обтер волосы рукавом: с них капало. – Всех членов Центрального культурного общества ССНМ обязали к четырем собраться в Люстгартене [2]2
  Люстгартен – увеселительный парк в Берлине.


[Закрыть]
. Я и так опаздываю, поэтому ты уж давай поторопись.

И грузовик снова рванул вперед сквозь потоки дождя.

– Сам видишь, – сказал Хейнц, – я не подсаживаю, кого попало, без проверки. После того как фашистские агенты учинили в Берлине заварушку, я решил выполнять все правила до единого. Хейнц, сказал я себе, Хейнц Бауман, смотри в оба.

– Молодец.

– Хейнц, сказал я себе, в этих лесах кишмя кишат поганцы, они спят и видят удрать на Запад. Так что, Хейнц, смотри в оба.

– Слава богу, на дороге есть контрольно-пропускные пункты, – сказал Эрнст.

Лицо у Хейнца было красное, изрытое оспой. Эрнсту представилось, что Хейнц – лишь производное от всего, что он употребил за жизнь: безотказных тетех, пива и сосисок. Эрнст украдкой метнул взгляд через плечо. Грузовик вез краску. Но он приметил прикрытый брезентом ящик за сиденьем.

– Нам нужно стать единой, спаянной братством нацией, – сказал Хейнц.

– Вот именно.

– Если Запад перевооружится, вернется прежняя бражка.

– Вот именно.

– Хорошо, что наши парни спешат на политические митинги. На Западе у парней одни юбки на уме.

Эрнст промолчал.

– Германии нужно сесть за один стол.

Никакого ответа. Эрнст заснул.

Хейнц натянул шапку поглубже, покрыл сначала дворники, потом судьбу, но судьбу не так яро. И завел старый марш Африканского корпуса [3]3
  Африканский корпус – имеются в виду немецко-фашистские соединения, воевавшие в Африке под командованием генерал-фельдмаршала Э. Роммеля.


[Закрыть]
. Дождь уже не лил, как из ведра, а накрапывал, грузовик стал набирать скорость. Оглядев еще раз бледного худущего парня, Хейнц подумал, что в прежние времена вид у него был бы не такой жалкий. Ничего против нынешних властей Хейнц не имел. Заработать на жизнь можно и при них. Да и СЕПГ [4]4
  СЕПГ (Социалистическая единая партия Германии) – правящая партия ГДР, создана путем объединения Коммунистической и Социал-демократической партий.


[Закрыть]
будет получше прежней шайки-лейки.

– Где мы? – спросил Эрнст.

– Выспался?

– Да, – сказал Эрнст. – Где мы?

– Не дергайся. – Хейнц опустил глаза на ботинки Эрнста. – К пропускному пункту мы подъедем минут через десять, не раньше.

– Если ты не против, я сойду здесь, а в городе сяду на поезд.

– Почему у тебя ботинки такие грязные?

Эрнст замер. Тайком сунул руку под куртку. Под курткой у него был приторочен нож.

– Дай-ка посмотреть на твои документы.

– Не ерунди. Сдашь меня на пункте – скажу, что ты мой пособник.

– С чего ты взял, что я хочу тебя сдать?

– Повторяю еще раз. Я спешу.

– Кто сейчас не спешит?

– Ладно, – сказал Эрнст. – Давай вези меня на пропускной пункт. Но учти: я заметил, что ты прячешь яйца и масло. Vopos [5]5
  Vopos (сокращение от Volkspolizei) ( нем.) – народная полиция.


[Закрыть]
, я уверен, спекуляция интересует.

Мотор чихнул, грузовик остановился. Эрнст толкнул дверцу, выпрыгнул.

– Я и не думал тебя сдавать, – крикнул Хейнц. – Я тебя просто подначивал.

Эрнст кинулся бежать, оступился и рванул в лес.

– Доверился бы мне, – крикнул ему вслед Хейнц, – я бы тебе помог…

Но Эрнст уже пропал из виду.

II

Гость из Торонто – его звали Томас Хейл, – приземистый, кубастый бородач с лицом еще не нюхавшего жизни мальчишки, не выпуская ручку двери из волосатой горсти, с подпорченной самоуверенностью улыбкой повторил:

– Ты должен вернуться домой…

Шел пятый час утра, хозяин дома Норман Прайс вымотался вконец.

– …у Европы все в прошлом, Норман. Англия – уже не поле боя, а детская площадка, где резвятся залетевшие сюда сентиментальные канадцы вроде меня. И ждать здесь больше нечего – разве что Черчилль умрет. Меж тем в Канаде…

Норман посмотрел на часы.

– Мы не договорили, – сказал он, – но такси уже внизу.

– Очень жаль. Ты тратишь время попусту. Ты должен вернуться домой, преподавать.

Хейл из тех, думал Норман, кого в некрологах именуют «неутомимыми борцами», при всем при том Норман был привязан к Хейлу. Хейл издавал журнал. Ярый поборник малосущественных вопросов, он в то же время решительно выступал против смертной казни. И пусть даже Хейл и отметал с порога все, что препятствовало бы ему жить в свое удовольствие, порядочности он был безукоризненной. А что осторожный, так это же не резон, чтобы его не любить.

– Такси ждет…

– Что ж, хочется надеяться – встретимся в следующем году, – сказал Томас Хейл прочувствованно.

Норман поднял бокал.

– В следующем году в Торонто.

Когда Хейл наконец ушел, Норман вернулся в затянутую дымом гостиную, упал в кресло. Норман был худощав, чуть выше среднего роста, с продолговатым, узким лицом. Вьющиеся темные волосы, на висках уже тронутые сединой, начали редеть. Очки в металлической оправе придавали его лицу строгость. Говорили, что у него отрешенный взгляд, неприветливое лицо, и Нормана это не на шутку огорчало, поэтому, желая расположить к себе, он то и дело улыбался. Улыбка у него была застенчивая, растерянная и мягкая. Но улыбка на его лице, подобно солнцу на лондонском небе, выглядела настолько неуместно, что не так располагала к нему, как изумляла. «Призрак бродит по Суисс-Коттеджу [6]6
  Суисс-Коттедж – район на севере Лондона, где живут преимущественно представители среднего класса.


[Закрыть]
, – сказал как-то Винкельман, – призрак гоише [7]7
  Гойской, то есть не еврейской ( идиш).


[Закрыть]
совести Нормана». Норману шел тридцать девятый год, он начал тяжелеть в талии.

Когда Норман думал о Канаде, он не вспоминал, только что не прыгая от радости, как водится у американцев, бурливые реки, быстроходные поезда, пшеничные поля, небоскребы и так далее. А ведь его страна могла похвастаться тем же. А уж сколько в ней было дивных наименований. Город Труа-Ривьер, горный перевал под названием Кикинг-Хорс; Саскачеван [8]8
  Труа-Ривьер – Три реки ( фр.) – город на реке Св. Лаврентия. Кикинг-Хорс – Брыкливая лошадь ( англ.) – горный перевал в Скалистых горах, назван так потому, что первого белого человека, одолевшего его, на перевале брыкнула лошадь. Саскачеван – одна из канадских провинций. Название ей дали индейцы племени кри, так они называли большие реки.


[Закрыть]
– целая провинция. Но ничего равного Американской мечте – а значит, нечего возносить, нечего поносить. Как бы отсюда удрать, вот и вся Канадская мечта, если – что весьма сомнительно – такая и есть.

Я удрал рано, думал Норман.

Норман уехал учиться в Кембридж в восемнадцать. С тех пор он не раз наезжал в Канаду, жил там от месяца до года, но четыре года тому назад, после того как ему пришлось уйти из американского университета, вернулся в Лондон.

Норману казалось, у него все обстоит хорошо. Вот почему его так рассердил Хейл. Но, обводя свою так дорого вставшую ему квартиру на Кенсингтон-Черч-стрит взглядом Хейла, канадским взглядом, он словно бы впервые увидел, что секретер у него облупленный, диван протертый, а холодильника, телевизора и морозильника – нет. Еще утром квартира представлялась вполне уютной, теперь же оскорбляла своей убогостью. Он клял Хейла. Еще утром он испытывал гордость: вот он, ученый, опальный профессор, – и ничего, справляется, пишет триллеры, а порой и сценарии. Но Хейла это ничуть не впечатлило. Хейл считает, я разлагаюсь. Я, думал Норман, я разлагаюсь. Господи Иисусе.

И, приободрившись, вышел на улицу.

Норману, в отличие от других эмигрантов, Лондон пришелся по сердцу. Чужаку здесь было далеко не так легко освоиться, как в Париже, но в конечном счете благожелательность города, такие его свойства, как удобство жизни, надежность, здравомыслие, покоряли. Нью-Йорк был куда эффектнее, зато Лондон, возможно, оттого, что ты не стал, как мечталось, ни святым, ни покорителем сердец, был куда человечнее, и это взбадривало. Оставив и величие, и силу, и юность в прошлом, город, как и ты, испытал облегчение.

Норман помнил Лондон куда более кипучим. Лондон поры затемнения, танцев ночи напролет в Дорчестере во время бомбежек, летчиков, погибавших один за другим. Когда падал его самолет, он первым делом прикрыл не пах, а лицо – вот что всплывало в памяти: видно, больше боялся стать уродом, чем импотентом, а все потому, что уродство не скрыть. И еще кое-что всплывало в памяти. Он не молился.

Когда память отказала впервые месяца через два после катастрофы, он отдался в руки психиатров. Месяц спустя его демобилизовали. Но такое случалось еще не раз. Как-то потеря памяти длилась девять дней. Ему сказали, что его амнезия не органического, а функционального характера по типу фуги [9]9
  Фуга – внезапное, кратковременное двигательное возбуждение, сопровождающееся сумеречным помрачением сознания. За ней следует полная амнезия.


[Закрыть]
, и природа ее неизвестна. И с некоторых пор Норман взял за правило избегать потрясений.

Возвращаясь домой в набирающем силу свете дня, Норман в который раз подумал: что бы ему быть лучше, умнее. Хорошо бы родиться блестящим, тонким англичанином – таких по шестнадцатому году соблазняет на дядюшкиной вилле где-нибудь во Флоренции или в Дубровнике эксцентрическая романистка. Блестящие, тонкие американцы, он знал, были попроще. С первой женщиной они спознавались лет в четырнадцать, если погода благоприятствовала, где-нибудь в поле, над которым стояло – как нельзя более символично – кроваво-красное солнце, а нет, так в сарае, где они укрывались, а за его стенами – опять же, как нельзя более символично, – ревела буря.

Норман свернул на Черч-стрит. Его внимание привлекла хорошенькая девушка, ожидавшая автобуса. Он отметил ее стройные ножки. Солнце светило ярче, была весна, и Норману вдруг захотелось кофе с тостами. Жениться – вот что мне нужно, подумал Норман. Ну а вдруг мне повезет, и в субботу на вечеринке у Сонни Винкельмана я познакомлюсь с какой-нибудь милой девушкой.

Взяв почту, он, перемахивая через две ступеньки, взбежал наверх. В почте был номер «Интеллидженс дайджест» [10]10
  «Интеллидженс дайджест» – по всей вероятности, имеется в виду «Спешиал интеллидженс дайджест», журнал, издаваемый Центральным разведывательным управлением США.


[Закрыть]
– журнал понадобился ему для статьи, обещанной Хейлу, и телеграмма от Чарли Лоусона.

Прибываем в Саутгемптон двенадцать вторник. Встречай Ватерлоо.

Вторник, подумал Норман. Вторник же сегодня.

Не можешь ли сдать квартиру на время, понимай намек. Салют. Любим, целуем Чарли и Джои.

Нет, подумал Норман, не могу, нет и нет. Он не предполагал уехать этим летом из Лондона. Однако, наливая вторую чашку кофе, перечитал телеграмму Чарли. Их двое, подумал он, а я один. Лондона они не знают. Нет, подумал он, квартиру я им не сдам. Точка.

И стал разбирать почту. Его агент в Нью-Йорке переслал копию письма Билла Джейкобсона из «Стар букс». Последний триллер они одобрили, но просят довести объем до шестидесяти тысяч слов. В почте обнаружился также номер монреальской «Стар» [11]11
  «Стар» – ежедневная вечерняя газета.


[Закрыть]
– тамошний приятель неизменно посылал ему воскресный выпуск – и несколько счетов. Норман еще раз перечитал телеграмму Чарли. Их двое, подумал он, а я один. Вспомнил, как они дружили, и решил уступить квартиру, пока они не подыщут постоянное жилье по разумной цене, – уж такую-то малость он может для них сделать. И позвонил Карпу.

– Карп, это Норман. Послушай, я хочу попросить тебя об одолжении. У тебя есть свободные комнаты?

У Карпа был дом в Хампстеде. Карп сказал, что у него пустуют две комнаты.

– Мне придется на время сдать свою квартиру в поднаем. Могу я снять одну из свободных комнат?

– Помнишь, – сказал Карп, – на прошлой неделе я пришел к тебе на обед загодя. Ждал тебя битый час. И от нечего делать порылся в твоем письменном столе. Наткнулся на письма от некой Джои. – Карп сделал паузу. – Много женщин тебя домогалось, а, Норман?

Нет, подумал Норман. К сожалению, нет.

– Так ты сдашь мне комнату? Ненадолго.

– И стану твоим квартирным хозяином. Это ж надо.

Норман познакомился с Карпом в госпитале. Карп был там санитаром.

– В таком случае у тебя будет больше возможностей читать мою переписку.

– Не злись, – сказал Карп. – В конце концов, кто читал тебе письма в госпитале? И в придачу еще и купал, и стриг тебя, и…

– Так я могу рассчитывать на комнату?

Да, он может рассчитывать на комнату, сказал Карп.

Норман налил еще кофе. Письмо Ники он оставил напоследок. И сейчас нетерпеливо разорвал конверт. Его младшего брата Ники после смерти их матери отправили в Бостон к родственникам с материнской стороны, он даже принял их фамилию – Синглтон – и так попал в американскую армию.

ДОРОГОЙ ГУСЬ СВИНЬЕ НЕ ТОВАРИЩ ТРОЦКИЙ!

Здесь в Мюнхене, где вокруг сплошь немчура, пиво и офицерье, я нередко думаю, как ты там вращаешься среди высококультурных бриттов.

Не скучаю я разве что по колоколам Черч-стрит, которые в воскресенье поутру наяривают так, что раскалывается голова.

Как ты там, не женился ли, и, будь добр, пришли мне еще пингвиновских [12]12
  Имеются в виду книги в мягких обложках крупного английского издательства «Пингвин букс».


[Закрыть]
Ивлинов Во.

Касательно Во: мой здешний кореш, некто Малкольм Гринбаум, увидел на моей подушке «Пригоршню праха» и – цитирую – сказал: «Говорят, она [13]13
  Имя Ивлин могут носить как мужчины, так и женщины.


[Закрыть]
недурно пишет». Но Малкольм, он из тех, кто соль земли. Ей-ей, Норман, когда я думаю о моих здешних корешах, особенно о Малкольме и Фрэнке, я не на шутку благодарен армии. Таких ребят мне бы не встретить ни в Гарварде, ни после него в юридической хижине дяди Тома (не то, чтобы я намеревался вернуться к юриспруденции).

Норман вспомнил Ники – каким он был в свой последний приезд в Лондон. Долговязый, по-мальчишески нескладный в армейской форме, с отцовскими задумчивыми синими глазами, обезоруживающей улыбкой и плюс к тому такой же блестящий, как доктор Макс Прайс. Ники, подумал Норман, пошел в отца, я – нет.

И, бога ради, не присылай мне больше «Нью стейтсмена» [14]14
  «Нью стейтсмен» – еженедельный журнал. Издается в Лондоне. Основан группой фабианцев, в числе которых был и Д.Б. Шоу.


[Закрыть]
, книжек вроде тех, что пишет Ринг Ларднер-младший [15]15
  Ринг Ларднер-младший, сын сатирика Ринга Ларднера, писатель, известный сценарист, в период маккартизма был обвинен в подрывной деятельности и надолго отлучен от кино.


[Закрыть]
, и старых номеров «Правды» тоже не присылай. Здесь тебе не бригада Эйба Линкольна [16]16
  Имеется в виду Интернациональная бригада имени Авраама Линкольна, в ней американцы сражались на стороне Испанской республики (1936–1939).


[Закрыть]
, а американская армия. Ты что, хочешь, чтобы я загремел в тюрягу? Мало того, проповеди, будь то красные, розоватые или любых сомнительных колеров, меня не влекут. Мне плевать, кто станет нашим президентом – Айк или Харпо Маркс [17]17
  Айк – прозвище Дуайта Д. Эйзенхауэра, генерала, президента США с 1953 по 1961 год. Харпо Маркс (1887–1964) – актер, член знаменитого комического трио братьев Маркс.


[Закрыть]
, лишь бы ты сдержал обещание повезти меня путешествовать, как только я выйду на свободу.

Норман обещал повезти Ники на несколько месяцев в Испанию. Они собирались снять там виллу на двоих. Норман с нетерпением ждал этой поездки.

Да, к слову сказать. Через четыре дня мне стукнет в аккурат двадцать один, вот так-то, старик. Написал бы еще, да время поджимает.

Ауфвидеркуку

Элджер Хисс [18]18
  Элджер Хисс – государственный деятель и дипломат, соратник Ф.Д. Рузвельта. В период маккартизма за отказ от дачи показаний был обвинен по делу о лжесвидетельстве. В то время по таким обвинениям часто привлекались к суду люди, заподозренные в «антиамериканской деятельности».


[Закрыть]
.

Р. S. Старик, не забудь о Во.

Он послал Ники сто долларов. Уйму денег, надо б поменьше, винился Норман, но, вспомнив последнюю побывку Ники, снова порадовался, что не поскупился. Они тогда засиживались каждый день до рассвета, обсуждали самых чудаковатых из родичей, и только в последний день всполошились: поняли, что Ники так и не видел Лондона, ни разу не был в театре.

Норман дважды перечитал письмо Ники. У него хватило бы времени черкнуть короткую записку перед тем, как отправиться встречать Чарли и Джои, но написать – люблю тебя, каждое слово в твоих письмах мне по душе – не годится. Ники надо написать забавное письмо. Норман сел за машинку. Настроение у него поднялось.

III

К бетону у ног Нормана прилип намокший экземпляр «Ревей» [19]19
  «Ревей» – музыкальный журнал, в основном посвященный популярной музыке.


[Закрыть]
. Он еще раз посмотрел на прорванное, в отпечатках ног фото красотки в купальнике, потом поднял глаза на огибавший поворот поезд из порта. По растрескавшейся, потемневшей от сажи стеклянной крыше внезапно полыхнуло солнце, но облака тут же сомкнулись, и черную бетонную платформу вокзала Ватерлоо окропил редкий дождик. Вест-индцы в кричащих галстуках делили один гвоздик на двоих. К радости ожидания примешивалась опаска. Он не знал – открылась или не открылась Джои мужу.

Норман увидел их первым.

Чарли склонился над мальчуганом – тот, похоже, потерялся. Стоило всего раз взглянуть на Чарли, и ты понимал: ребенок этот не его и не может быть его. Какая-то чрезмерность ощущалась в его заботливости: отцы так себя не ведут. Что он из тех бездетных мужчин, кто набивает карманы конфетами и не приходит в гости без игрушки, стало ясно, едва Чарли, выпрямившись, улыбнулся, потрепал мальчугана по волосам и расплылся в улыбке до ушей. Чарли, приземистый толстячок, был совершенно лыс, если не считать подковки окаймлявших затылок густых, непослушных волос. Его лицо, лицо херувима средних лет, светилось редкостной добротой. Он передал мальчугана родителям и смущенно огляделся, словно опасаясь, что сделал что-то не так и его выкорят.

Джои разговаривала с молоденькой девушкой. Они составляли разительный контраст. Джои, стройная, светловолосая, лет тридцати пяти, смуглая, с резкими чертами лица и огромными карими глазами, умела себя подать. Была элегантно одета. Девушка же, с копной волос, в которой светлые пряди перемежались русыми, и бархатисто белой кожей, после поезда выглядела встрепанной. Джои, будь она полноватой, как эта девушка, ни за что не надела бы брюки. Тем не менее взгляд Нормана приковала именно девушка. До того она была живительно американская.

– Норман! – Чарли кинулся к нему. – Норман!

Джои обняла Нормана, прижала к себе.

Девушка, с которой разговаривала Джои, еле заметно улыбнулась Норману, и он улыбнулся в ответ. Девушка потупилась.

– Норман, я всю ночь не спал, – начал Чарли. – Так волновался. Спроси Джои. – Он сжал руку Нормана. – Столько всего нужно тебе рассказать.

Джои обернулась, кинула беглый взгляд на девушку и взяла Нормана под другую руку.

Салли нерешительно помахала им. Оставшись одна, она смотрела, как троица рука об руку уходит прочь. Салли была разочарована. После всего, что за долгие годы понарассказывал о Нормане Прайсе отец, она нарисовала себе романтический образ. Сплавом самых притягательных черт хемингуэевских и фитцджеральдовских героев – вот каким должен был быть этот рослый эмигрант. В жизни же он – ну не досадно ли – выглядел как самый обычный школьный учитель социалистического толка. Норман и Джои пошли выпить чаю, Чарли тем временем занялся багажом.

– Джои, до чего ж я рад тебя видеть.

– И Чарли?

– И Чарли. Разумеется, и Чарли.

Обращенное к нему потвердевшее смуглое лицо не дрогнуло.

– Норман, ты так вперился в меня.

– Гадал, что было бы, – он не стал увиливать, – согласись я уехать с тобой в Мексику.

Джои рассмеялась своим резким смешком.

– Презираешь меня? – спросил он.

– Не льсти себе, Норман.

Норман порывисто протянул руку, погладил ее по щеке.

– Ты счастлива, – спросил он, – счастлива с Чарли?

– Я успокоилась.

– А… А, понимаю.

– Я не встречала человека добрее его. И в этом, что бы там ни было, его суть.

– Ты говоришь так, будто гостиницу рекомендуешь.

– Давай переменим тему. А ты, ты счастлив?

Глядя на Нормана, она в ожидании ответа с грустью вспомнила: много было такого, что ты не позволял себе сделать, написать или сказать, потому что Норман, Норман Прайс, доцент Норман Прайс, счел бы это непорядочным. Теперь он писал триллеры. Ей захотелось уязвить его, но нежная медленная улыбка, осветившая его лицо, ее остановила: она поняла, что он огорчится не за себя, а устыдится за нее. Писать триллеры – для Нормана своего рода игра. Писательского самолюбия у него нет. И в их компании никого выше Нормана по-прежнему нет.

– Ну как, Норман, я все еще недурна?

– Красавица, ей-ей. Честное скаутское.

Он потянулся к ее губам, но тут на его плечо легла рука Чарли.

– Смотреть – смотри, – сказал Чарли, – а руками не трогай.

Норман ухмыльнулся.

– Я стоял вон там, – Чарли показал на дверь, – и минуту-другую следил за вами. И так вам было уютно вдвоем, что я чуть не возненавидел вас. Какого черта, я что, обречен вечно таскаться к аналитику?

В такси Чарли переключился на американскую внешнюю политику, долго разносил ее на все корки. Говорил он так, будто запамятовал о каком-то деле, но, как ни напрягал память, вспомнить, что это за дело, не мог, и оттого казалось, что он думает о чем-то постороннем. Чарли громил тех, кто дал слабину.

– Не торопись с выводами, – сказал Норман. – Выбор не из легких. Отказаться от полутора кусков в неделю ради чести и ради людей и идей, в которые больше не веришь…

– Чарли, Норман хочет сказать, что тебе и близко не светило столько получать в Голливуде.

Чарли положил руку на лоб, точно припарку.

– Я мог бы так поступить, – сказал он. – А ты так и поступил.

– Чарли, да я получал в университете всего-навсего сотню другую в неделю. Мало того, эта работа мне осточертела.

– Переменим тему, – сказала Джои.

– Что ж, как бы то ни было, мы тут. – Чарли сжал колено Нормана, расцвел улыбкой. – Мы с Джои. Пятнадцать лет прошло, а мы все еще вместе. Никогда не вешаем нос, никогда не падаем духом. Такие канадские весельчаки-бодрячки.

Они дружно засмеялись.

– Сколько лет мы не виделись, Норман? Пять.

– Шесть, – поправила его Джои.

Норман рассказал им про Ники. Сказал, что они могут пока что пожить в его квартире.

– Что за город! – сказал Чарли. – Я знаю, мне он понравится. Правда-правда. Я чую, мне тут повезет. – Он усмехнулся. – Ты еще не читал мою пьесу. Прочтешь – закачаешься. Салли от нее в восторге.

– Салли?

Джои объяснила, кто такая Салли. Сказала, что они познакомились на пароходе. Чарли сообщил, что пригласил ее на субботнюю вечеринку к Сонни Винкельману.

– Вот и хорошо. – Норман вынул из кармана письмо. – Вы не против, если я попрошу шофера остановиться у ближайшего почтового ящика? Хочу отослать письмо Ники.

– А что, чуть позже никак нельзя?

– Нельзя, – сказал Норман, – никак нельзя. Мой брат Ники для меня первее всего. У него завтра день рождения.

IV

Когда плотные наслоения облаков, нависших над серыми бараками Kaseme [20]20
  Казарма ( нем.).


[Закрыть]
, внезапно прорвало солнце, Малкольм Гринбаум, кряжистый парень с большим открытым лицом, поддернул брюки локтями. Малкольма одолевали чирьи. Его толстая бугристая шея была забинтована.

– Заруби себе на носу, – веско сказал он, – идешь в город, изволь вести себя достойно, чтобы не уронить за границей звания воина Соединенных штатов Америки.

В ответ по веснушчатому лицу Фрэнка Лорда маслом растеклась улыбка. Но Ники насупился. Ему не нравилось, когда Малкольм, пусть и в шутку, попрекал его тем, что он слишком уж деликатничает. Он не хотел, чтобы его считали «другим».

Парни перебежали улицу и вскочили в армейский автобус. У окна там уже сидела Милли Демарест, прехорошенькая блондиночка, руководившая обучением штатским профессиям.

– Привет, ребята, – уронила она, точно пепел с сигареты стряхнула. – Куда путь держим – в город?

– Попала в точку.

Когда автобус выехал из ворот казармы, Фрэнк сказал:

– А у Ники сегодня день рождения.

Фрэнк Лорд был высоченный малый под метр девяносто с огненно-рыжей шевелюрой. Он никогда не сквернословил. Ходил слух, что его отец – баптистский пресвитер. Фрэнк играл на банджо. Такой, во всяком случае, ходил слух. А еще ходил слух, что его брата повесили, но точно никто ничего не знал. Разве что Ники. Фрэнк больше помалкивал, о себе сообщил только, что, как отслужит, пойдет учиться на фармацевта. А это был уже не слух.

– Ну и сколько же тебе лет? – спросила Милли.

– Шестнадцать.

– Ведешь ты себя соответственно, – сказала Милли.

– Touché [21]21
  Здесь: Не в бровь, а в глаз ( фр.).


[Закрыть]
, – сказал Малкольм.

Огромные американские машины – демонстрация, пусть и неумышленная, благосостояния победителей – были кое-как припаркованы по обе стороны Грюнвальдерштрассе. Выглянув в окно, Ники увидел привычную картину: компания армейских жен в бигуди и джинсах уныло потягивала пиво в саду Gasthaus’a [22]22
  Гостиница ( нем.).


[Закрыть]
.

– Брат Ники прислал ему на день рождения сто долларов, – сказал Фрэнк.

Ники был худощавый, долговязый, нескладный, с коротко стриженными светлыми волосами и задумчивыми синими глазами.

– Брат Ники – отсталый тип, – сказал Малкольм. – Не может простить чувакам наших лет, что мы не сложили головы в Испании и все такое.

– А что, твой брат – коммунист? – спросила Молли.

Ники скорчил обиженную гримасу.

– Мой брат – писатель-парафразист, – сказал он.

– Что-что?

– Объясни ей ты, Ума палата.

– Парафразист – это писатель, который прочтет рассказик в «Колльере», перепишет его, толкнет в «Сатердей ивнинг» [23]23
  «Колльер» – американский иллюстрированный журнал, печатал как рассказы, так и статьи о текущих событиях, научно-популярные статьи, юморески и т. д.
  «Сатердей ивнинг» – американский иллюстрированный журнал, выходит раз в два месяца. Публикует как художественные произведения, так и политические статьи, карикатуры и т. д.


[Закрыть]
и огребет хорошие башли. Верно я говорю?

– Молодой человек, – сказал Ники, – за этот ответ вы получаете бар со встроенным в него «кадиллаком», а также один из трех Филиппинских островов – на выбор. Не рискнете ли ответить на следующий вопрос – выигрыш шестьдесят четыре доллара?

– Будет вам, – сказала Милли. – Вы что, не можете просто ответить на вопрос?

– Мой брат, – сказал Ники, – профессор, преподавал английскую литературу, пока его не разоблачили как агента Кремля. Выявили это путем пристального изучения его налоговой декларации. И тогда брата уволили. После чего один издатель стал ходить за братом по пятам – так ему хотелось опубликовать его исповедь. Но брат публиковать исповедь отказался. И в тот же день Норман Прайс сделал заявление, уже ставшее историческим: «Лучше быть левым, чем вице-президентом» [24]24
  Переиначенный лозунг кампании за атомное разоружение: «Лучше быть красным, чем мертвым».


[Закрыть]
. – Ники глубоко затянулся сигаретой.

– А что дальше? – Хорошенькая руководительница засмеялась.

– Его выслали в Канаду. – Солдат еле заметно подмигнул. – Оттуда он перебрался в Европу, где обретается и сейчас, переменил род занятий – теперь он охотится за охотниками на ведьм. Точнее, золотко, мой брат составляет список головных антикоммунистических организаций для компании «Голливудские халтурщики в изгнании, инкорпорейтед». А вышеупомянутые сто долларов – плата за молчание. Золото Москвы. И я – ее мюнхенский наводчик.

– Сто долларов – большие деньги, – сказала Милли. – А Пегги об этом знает?

– Пегги его достала, – сказал Малкольм.

– А вдруг Пегги надоело, что Ники то и дело норовит подцепить каких-то немецких бродяг? Что, если Пегги, – обратилась она к Ники, – уже подустала от твоих выходок…

– Да ладно, – сказал Ники, автобус тем временем остановился. – Заглянем в «Американский дом», посмотрим, как там и что.

В креслах, расставленных по просторному вестибюлю клуба «Американский дом», развалились солдаты, из музыкального автомата несся вопль какого-то вахлака:

 
Эге-гей, пусть все на тебя плюют,
А я, я, я, я тебя люб-люб-лю…
 

Троица остановилась перед картонной фигурой вахлака – рекламой праздника с танцами на сельский манер. В пятницу вечером, сулил плакат, выступят «Пэппи Бернс тьюн твистерс». Другой плакат, на стене над справочной, гласил:

ДАХАУ

Автобус уходит по субботам в 14.00.

Посетите замок и крематорий.

Троица, миновав вестибюль, прошла в буфет.

– Куда подевался Ники?

Малкольм огляделся.

– Не иначе как наверху, играет в пинг-понг.

Они поднялись наверх, но Ники там не нашли, обнаружился он в углу буфета – пил пиво с каким-то немцем.

– Познакомьтесь с Эрнстом, – сказал Ники.

У Эрнста было худое, невозмутимое лицо. Жесткие голубые глаза смотрели внимательно. Настороженно. Будь он одет иначе, его можно было бы принять за человека, мнящего, что он снизошел до работы ниже своего достоинства, но никакой работы у него явно не было. Вместе с тем он не казался ни ушлым, ни опустившимся. Это (как шанс подружиться по-настоящему) и привлекло Ники поначалу. Потому что Ники, куда сильнее остальных, ощущал, какую неприязнь вызывает его форма. И не хотел, чтобы в нем видели всего лишь солдата оккупационных войск.

На Эрнсте была американская солдатская куртка, перекрашенная в синий цвет, под ней на удивление чистая белая рубашка с расстегнутым воротом. Мешковатые, черные брюки без отворотов, тоже армейского образца, были позаимствованы у какой-то другой армии, скорее всего у русской, а вот коричневые мокасины уж никак не армейские.

– Эрнст из Восточной Германии, – сказал Ники. – Направляется в Париж.

– И что его здесь держит? – спросил Малкольм.

– Нет денег. – Эрнст говорил тихо и, при сильном акценте, неожиданно бегло, как по-американски, так по-русски, французски и английски. Язык он перенимал у солдат. – И документов нет.

– Надо спятить, чтобы бежать из Германии, – сказал Малкольм, его толстая шея налилась кровью. – И впрямь спятить.

– Кончай, – сказал Ники.

Но Малкольм надвинулся на Эрнста.

– Моя фамилия Гринбаум, – сказал он. – Г-Р-И-Н-Б-А-У-М.

– Ты это брось, – сказал Ники, – он же ребенком был тогда.

– Ребенком, как же. – Малкольм снова повернулся к Эрнсту: – Ты воевал?

– Да. В последние недели.

Малкольм улыбнулся победоносно и испуганно разом.

– Пари держу, ты из семьи видных антифашистов…

Эрнст отвел глаза.

– Я не хочу с тобой ссориться, – сказал он. – Я ничего не имею против…

– Против евреев, так, да? Как благородно с твоей стороны.

– Я не антисемит, – сказал Эрнст.

– Пожми ему руку, – сказал Малкольму Фрэнк. – Ну же!

– Да ни в жизнь.

– Я состоял в Коммунистическом союзе молодежи, – предпринял еще одну попытку Эрнст. – Там было много евреев.

– А по мне так коммунисты еще хуже антисемитов, – сказал Малкольм.

Фрэнк отошел – разговор был ему неприятен, – опустил монетку в музыкальный автомат, пригласил танцевать густо накрашенную девицу, сидевшую в компании троих мужчин. Малкольм заказал выпивку на всех и отвел Ники в угол.

– Не нравится мне этот немчик, – сказал он. – Я рассчитывал, оторвемся втроем, потом, глядишь, подцепим каких-нибудь Schátzchen [25]25
  Здесь – киски ( нем.).


[Закрыть]
.

У Малкольма сзади на шее прорвался чирей, он бережно ощупывал повязку. Его быстрые черные глаза умоляюще смотрели на Ники.

– Будь другом. – Он хлопнул Ники по спине. – Давай отвяжемся от него и умотаем к Пегги.

– Никто тебя не держит, хочешь идти на вечеринку к Пегги – иди.

– Но это же твой день рождения. Вечеринку устраивают для тебя.

– Пей свое пиво, приятель. И, бога ради, не задирайся.

В баре, хоть и не забегаловке, но невысокого пошиба, пахло горелым маслом. Мишура над зеркалом запылилась. Тут ошивались продавцы, конторские служащие, мелкие торговцы. Сплошь немцы, все на одно лицо. Были тут и еще девушки, но солдат, кроме них, не было. Фрэнк притиснул девушку к себе, она хихикала и скидывала его руку со своей груди – мужчины в баре прислушивались к их разговору, не сводили с них глаз.

Один из троих амбалов с злющими глазками подошел к Эрнсту, схватил его за руку. Эрнст напрягся, убрал руку в карман. Малкольм смотрел на него во все глаза.

– Уведи их отсюда, да побыстрей, – сказал амбал. – Эта девчонка с нами.

Эрнст сразу раскусил, что это за тип, и охотно полез бы в драку, но, вспомнив, что у него нет документов, вспомнив убогие ниссеновские бараки, нуднейшие лекции о демократии для беженцев в Сандбостельском лагере [26]26
  Ниссеновские бараки – сборно-разборные бараки, типа портативных металлических палаток.
  Сандбостельский лагерь – пересыльный лагерь, созданный еще нацистами в 1939 г.


[Закрыть]
– все, что снова ждет его, попади он в полицию, решил, что затевать драку никак не стоит.

– Ладно, – сказал Эрнст. – Но пусть сначала допьют.

И четверка оставила подвал. Фрэнк и Малкольм ушли вперед.

– У немчика под курткой финка, – сказал Малкольм.

– Ты что, думаешь – быть беде?

– Нет, если предупредить Ники.

– Ники и слушать тебя не станет. Ты что, не знаешь Ники?

Четверка долго брела по узким унылым проулкам Старого города, по обеим сторонам которых теснились бары, церкви, бордели, и уже в сумерках вышла наконец на более просторные и многолюдные улицы Мариенплац [27]27
  Мариенплац – центр, «сердце», как его называют, Мюнхена.


[Закрыть]
. Здесь вот уже несколько лет и днем и ночью шла работа – восстанавливали кварталы, практически стертые с лица земли союзническими бомбардировками. Неделя за неделей Мюнхен возрождался и поднимался все выше и выше. Тут леса разбирали, там строили. Лицо города менялось день ото дня, отчего казалось, что жизнь в нем кипит, но Ники в этот бум не очень-то верил. Повсюду с занятым видом сновали хозяева, сновали рабочие, однако новые магазины на Театинерштрассе производили эфемерное впечатление карнавальных балаганов, времянок: ведь шапито – не ровен час – могут за одну ночь разобрать и увезти из города. Мужчин зрелого возраста почти не встречалось. В кафе сидело слишком много женщин без спутников. В такие дни ни во что не веришь. Ники это ощущал, Эрнст – знал. Когда они пересекали Штахусплац, Эрнст сказал:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю