Текст книги "Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ)"

Автор книги: Мила Зайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 26

Чужие губы – это кляп. Властный, грубый, отчаянный. Он затыкает мне рот, лишая воздуха, лишая голоса, лишая воли.

Я задыхаюсь от отвращения. Вкус его рта незнакомый, с привкусом вина и металла. Запах резкий, чужой, от него першит в горле. Все в нем неправильно. Все в нем – осквернение.

Плод внутри меня, который я только начала принимать, сжимается в ледяной, испуганный комок, реагируя на это насилие. Кто смеет⁈ Кто смеет касаться меня⁈

Я пытаюсь вырваться, бью кулаками по его груди, но он лишь сильнее вжимает меня в холодный камень.

Наконец он отрывается, тяжело дыша.

– Лиран… – шепот обжигает ухо. – Моя ведьма. Я так скучал.

Лорд Кейран?

Я узнаю его голос, и паника сменяется ледяной яростью.

– Убери свои руки, – шиплю я, пытаясь оттолкнуть его.

– Тише, любимая, тише, – он не слушает. Его рука скользит с талии ниже, властно оглаживая изгиб бедра. – Я знаю, ты зла, что я проиграл сегодня в Совете. Но это лишь временное поражение. Скоро все изменится.

Он говорит быстро, возбужденно, его дыхание горячее и прерывистое.

– Слушай, наш план в силе. Я знаю, что ты нервничаешь. Но все идет как надо. Я – сын Императора, Лиран! Скоро все узнают правду, что я из рода Аматерас! И трон будет моим. Нашим!

Я замираю.

Что за бред? Что он несет⁉

Сын Императора? У Аргоса Аматераса есть внебрачный сын? Кейран – бастард? И какой к Хаосу план?

– Ты должна была видеть лицо Рагнара, когда Дрейк выступил. Жалкое зрелище, – продолжает он, и его пальцы сжимают мое бедро сильнее. – Но это неважно. Главное – это ты. И то, что у тебя внутри. Наш ребенок.

Слова падают в оглушительную тишину моего сознания, как камни в бездонный колодец.

Наш. Ребенок.

Мир качается вокруг меня, и я цепляюсь пальцами за его камзол, чтобы не упасть.

– Наш ребенок – ключ, Лиран. Ключ к престолу, ты же сама говорила! Плод нашей тайной любви, который узаконит мою власть. Никто не посмеет пойти против крови Аматерас, даже если она течет в бастарде. А Рагнар… он просто пешка, которую мы скоро уберем с доски.

Я смотрю на него, и не могу произнести ни слова. Разум отказывается принимать то, что слышит.

Ребенок… не от Рагнара?

Лиран… спала с Кейраном?

Какая же ты развратная шлюха! И к генералу моему залезла в постель, змеюка…

Мысль обжигает, но за ней, неожиданно, приходит не боль. А что-то другое. Странное, горькое, похожее на облегчение.

Значит, Рагнар… он не отец. Одна-единственная ночь, о которой говорила Элара… Может, и правда, это было всего один раз. И Лиран не смогла забеременеть.

Но как она смогла всех обмануть? Все становится на свои места, если Кейран, действительно, брат Рагнара.

Но мой муж все равно предал. Переспал с ней.

И от этого все еще невыносимо больно. Сердце разрывается на части.

Мои горькое разочарование в Рагнаре смешивается с жалостью, с отголосками былой любви.

Я хотела видеть его униженным, но сегодняшнее заседание… оно принесло не удовлетворение, а тупую, ноющую боль. И этот человек передо мной… он мне отвратителен.

Как я могу носить его дитя? Как я могу принять новую, уродливую правду?

– Что с тобой, Лиран? – Кейран хмурится, видя мое застывшее лицо. – Ты молчишь. Это из-за него? Из-за Рагнара? Ты же знаешь, я сделаю все ради тебя. Ради нас.

Он снова пытается меня поцеловать, но я отворачиваю голову.

– Не трогай меня.

– Что происходит? – он отшатывается, и в его голосе звучит неподдельное удивление, смешанное с обидой.

Я кладу руку на живот. Там, внутри, тихо. Я уже привыкла думать, что ношу дитя Рагнара. Привыкла к этой смеси ненависти и странной, извращенной гордости. А теперь… теперь там плод этого интригана? Предателя лорда Кейрана?

– Мы быстренько, – его шепот становится вкрадчивым, похотливым, и он дрожит от возбуждения. – Я так скучал, моя маленькая. Сейчас войду и сразу кончу.

Его рука задирает мое платье, скользит под подол. Холодные пальцы касаются кожи бедра, а вторая рука уже тянется к застежке на его штанах, ослабляет ремень и приспускает их, а меня пронзает волна ледяного омерзения.

Нет.

Нет!

Ярость, которую я так долго сдерживала, ярость Айлин, сливается с холодной, чужой силой Лиран. Она поднимается изнутри, требуя выхода.

– Я сказала, – цежу я сквозь зубы, и мой голос становится низким, вибрирующим, – не трогай. Меня.

Я не бью его. Я просто упираюсь ему ладонью в грудь.

Воздух вокруг моей руки на миг чернеет. Из пальцев срывается волна могильного холода, отталкивает лорда, а потом бьет его точно между ног по его сраму, который едва прикрывает рубашка.

Это не физический удар. Это нечто худшее. Это прикосновение самой смерти.

Пускай у тебя больше никогда не получится! Ни с одной женщиной!

Кейран отлетает назад, словно его ударило невидимой стеной. Он врезается спиной в противоположную колонну беседки и сползает на землю, скрючившись от боли и кашляя.

Я стою, тяжело дыша, и смотрю на свои руки. На пальцы, от которых все еще исходит едва заметная черная дымка.

Я сделала это. Я впервые осознанно использовала тьму Лиран. И мне не страшно. Мне… хорошо.

Я подхожу к лорду, все еще корчащемуся на земле, и, не говоря ни слова, перешагиваю через него, как через мусор. Я иду прочь из проклятой беседки, и спиной чувствую его взгляд, полный не страха, а безумного, голодного восхищения.

Он выплевывает кровь на гравий и хрипит мне в след:

– Что с тобой, любимая? Гормоны? Впрочем, такая ты мне тоже нравишься, ведьма моя стервозная.

Глава 27

Я возвращаюсь в свои покои, и каждый шаг по дворцовым коридорам, словно шаг по битому стеклу. Внутри все кровоточит.

Я запираю замок, прислоняюсь спиной к холодной двери и сползаю на пол, позволяю себе просто дышать. Рваными, судорожными вдохами.

Меня трясет.

Не от холода.

От омерзения, которое липкой пленкой покрыло кожу, забилось под ногти.

Его поцелуй, был словно кляп, его прикосновения грязь. А его слова… они до сих пор звенят в ушах.

Наш ребенок.

Слово бьется в черепе, как обезумевшая птица.

Ребенок Кейрана!

А не моего мужа!

Я прижимаю ладони к животу, и под ними чувствуется лишь тишина. Ледяная, оглушительная тишина, в которой тонет мой мир.

Я хотела видеть мужа униженным, растоптанным, но не думала, что правда окажется такой уродливой.

Значит, он не отец.

Значит, та туманная, грязная ночь, о которой говорила Элара, была всего лишь… одной ночью.

Значит между ними не было страсти, не было романа за моей спиной, который я рисовала в своем воображении, подпитывая ненависть.

Был лишь долг. Пустой, механический, омерзительный долг.

Облегчение, которое я чувствую, горькое, как яд. Он не изменял мне сердцем.

Но он все равно переспал с ней. Все равно позволил этому случиться. Все равно пришел ко мне после, с запахом чужих духов на коже, и смотрел мне в глаза, пряча во взгляде ложь.

Он не доверился мне. Не пришел и не рассказал правду. Ни перед тем, как собрался исполнить свой долг перед Империей, ни после…

Он просто решил все за меня.

И эта боль от разрушенного доверия никуда не делась. Она все еще здесь, ноет под ребрами тупым, раскаленным гвоздем.

А ребенок…

Что теперь с ним?

Плод интригана Кейрана, этого предателя. Как я могу носить его дитя?

Все смешалось.

Жалость к Рагнару, которого использовали так же, как и меня.

Отвращение к Кейрану.

И панический, животный страх за того, кто растет внутри.

Мать не та, кто зачала. А та, кто выносила и родила.

Я вспоминаю пять лет бесплодных надежд. Каждый месяц одно и то же: ожидание, молитвы, а затем снова женские дни и кровь, и тихие, душащие слезы в подушку, чтобы Рагнар не слышал.

Я, последняя из рода, который героически сдерживал прорыв Печати на Севере, мечтала лишь об одном – о своей собственной семье. О маленьких теплых ручках, о детском смехе в пустых коридорах.

И вот, у меня будет ребенок. Но какой ценой?

Я хочу помочь Рагнару.

Он – единственная сила в этом змеином гнезде, способная противостоять и Кейрану, и той тьме, о которой говорил Фенрис. Если падет Рагнар, падет все. И я вместе с ним. И мой нерожденный ребенок.

Я не могу рассказать ему правду о себе. О том, что это я в теле Лиран. Не сейчас. Он не поверит.

Он увидит лишь ведьму, которая пытается манипулировать им.

А что он подумает о том, что ребенок не его? Даже страшно вообразить…

Я должна действовать анонимно. Подбросить ему те документы с компроматом из библиотеки. Разоблачить Кейрана.

Я сижу на полу, и одиночество давит на плечи тяжелее гор. Я одна против всего мира. В чужом теле, с чужим ребенком, окруженная чудовищами.

И в этот миг кольцо на моем пальце теплеет.

Не обжигает, не давит. А именно теплеет, словно кто-то живой и добрый осторожно коснулся моей руки.

Я поднимаю ладонь, смотрю на фамильный артефакт Аматерас. Золотой дракон, кусающий свой хвост, кажется, на мгновение оживает.

И я вижу не глазами, а сознанием.

Картины, обрывочные, как осколки разбитого зеркала.

Передо мной возникает лицо женщины с волосами цвета лунного серебра и золотыми глазами, как у Рагнара. Она смеется, и ее смех похож на перезвон колокольчиков.

Я видела это лицо. В семейной галерее замка. На огромном, потемневшем от времени портрете, перед которым всегда стоят свежие белые лилии.

Это покойная Императрица Серафина.

Лицо в моем сознании гаснет, и вместо него всплывает новая картина: сад, залитый солнцем, чаша с вином, в которую незаметно падает капля тьмы. И снова лицо Императрицы, которое теперь искажается болью. Я слышу ее предсмертный крик.

Что ей нужно от меня? Осудить? Проклясть за то, я ношу дитя предателя?

Но вместо осуждения в голове звучит тихий, ясный шепот, сотканный не из звуков, а из чистого света:

– Я с тобой.

Всего три слова. Но они рушат плотину, которую я так долго строила вокруг своего сердца.

Слезы, горячие и горькие, наконец прорываются наружу. Я плачу, уткнувшись лицом в колени, и это слезы не отчаяния, а облегчения.

Я не одна.

Неужели в кольце спрятаны воспоминания Императрицы? Или может частичка её души?

Мысль, хрупкая и сияющая, становится моим новым якорем. Я поднимаюсь с пола, вытираю слезы.

Решимость возвращается, уже не холодная и мстительная, а твердая, как сталь.

Я снимаю кольцо, рассматриваю его, сжимаю в ладони. Оно теплое, живое. А потом снова надеваю на палец, и оно льнет к коже, как родное. Как часть меня.

Я иду в библиотеку. За документами. Хватит прятаться.

Поздний вечер. Коридор пуст, лишь редкие факелы отбрасывают на стены пляшущие тени. Дверь в библиотеку Лиран не заперта. Я толкаю ее, и она беззвучно поддается.

Внутри темно. Я зажигаю свечу, и ее слабое пламя выхватывает из мрака бесконечные ряды стеллажей.

Я быстро нахожу тайник, достаю папку с компроматом на Кейрана. Теперь нужно передать ее Рагнару. Анонимно. Но как?

Через Элару. Испуганная, но верная служанка. Она отказалась шпионить за мной, выбрала меня. Возможно, она поможет.

Я прячу папку под складками платья.

План созревает, простой и рискованный.

Я заверну документы в обычный пергамент без печатей. И попрошу Элару незаметно оставить сверток у дверей кабинета Рагнара во время смены караула.

Да. Так я и сделаю.

И в этот момент из-за стеллажа, из самой густой тени, выходит фигура, заставляя меня вздрогнуть и выдохнуть от облегчения, что я успела спрятать документы.

– Госпожа, я уже заждался вас, – голос Фенриса, тихий и шипящий, заставляет кровь застыть в жилах. – Но я рад, что вы не забыли и пришли. Итак, приступим к ритуалу.

Глава 28

Я застываю на пороге, как мышь, застигнутая змеей. Папка с компроматом на Кейрана, спрятанная под складками платья, кажется раскаленным клеймом.

Фенрис выходит в центр библиотеки, в круг света от одинокой свечи. На полу, уже разложены ритуальные принадлежности. Я вижу знакомый по омерзительному амулету пористый костяной кинжал, чашу из черного обсидиана и горстку каких-то сероватых, дурно пахнущих семян.

Воздух в библиотеке, еще недавно пахнувший лишь старой кожей и пергаментом, теперь пропитан сладковатым, тошнотворным душком тления.

Ритуал.

Слово падает в оглушительную тишину моего сознания, как камень в бездонный колодец.

Я совершенно не представляю, что делать.

Каждое движение Лиран, каждое слово, каждый жест во время ее темных обрядов должно быть были отточены годами. Любая ошибка, любая неточность, и этот фанатик поймет, что перед ним самозванка.

И что он тогда сделает? Со мной? С ребенком?

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику, но я заставляю себя шагнуть в круг света.

Я больше не слабая, бесправная Айлин. Я – леди Лиран. Я должна играть эту роль до конца.

– Ты становишься все нетерпеливее, Фенрис, – цежу я, вкладывая в голос всю холодную надменность, на какую способна. – Я думала, я ясно дала понять, что мое состояние требует покоя.

Фенрис склоняет голову, и его темные, спутанные волосы падают на лицо, скрывая взгляд.

– Голод Пожирателя не ждет, госпожа, – его голос тих, почти подобострастен, но в нем слышны стальные нотки. – Он слабеет без подпитки. Вы же не хотите, чтобы он родился неполноценным?

Пожиратель?

Он называет то, что растет внутри меня, чудовищным именем с такой будничной легкостью, что у меня внутри все холодеет. Я инстинктивно кладу руку на живот. Там тихо. Мой маленький, невинный заложник.

– Я помню о своем долге, – отрезаю я, заставляя себя подойти ближе к дьявольскому алтарю на полу.

Я должна тянуть время. Выведать детали. Заставить его самого выдать все секреты.

– Нам нужно действовать решительнее, госпожа, – тянет Фенрис. – Время уходит, его нельзя упускать. Последователи ждут знака. А вы… вы проводите слишком мало времени в покоях генерала. Это вызывает вопросы. Вы должны быть рядом с ним, влиять на него, а не прятаться в библиотеках.

Я останавливаюсь у края начерченного мелом круга, изображая задумчивость.

– Напомни мне порядок, – бросаю я как бы невзначай. – После… инцидента на площади моя концентрация не та, что прежде.

Он поднимает на меня глаза, и в черной, бездонной пустоте на мгновение вспыхивает искра. Не удивление, а подозрение.

– Порядок не менялся веками, госпожа, – его голос становится еще тише, еще опаснее.

Он берет с пола костяной кинжал и протягивает его мне рукоятью вперед.

– Как всегда. Ваша кровь, чтобы пробудить семена. Ваша воля, чтобы направить их силу.

Моя кровь.

От одной мысли об этом к горлу подкатывает тошнота. Я не могу. Я не прикоснусь к омерзительному оружию, не стану проливать кровь для темного обряда. Материнский инстинкт вопит от ужаса.

Но я не могу и отказаться.

Пальцы дрожат, когда я беру у него кинжал. Он холодный, как смерть, и легкий, как сухой лист. Я смотрю на свою ладонь – бледную, с длинными, идеальными ногтями. Рука Лиран. Теперь это моя рука, мое тело… И моя кровь!

– Начните с южного знака, как всегда, – тихо подсказывает Фенрис, и в его голосе уже нет подобострастия. Только холодное, выжидающее наблюдение.

Я смотрю на пол. На сложную вязь рун, образующих круг.

Южный знак. Какой из них южный? Они все одинаковые, все чужие, все дышат тьмой.

Я замираю, и секундная задержка длится вечность. Я чувствую взгляд Фенриса на себе, цепкий, изучающий, как у энтомолога, разглядывающего под стеклом незнакомое насекомое.

Он знает. Он все понял.

– Госпожа… – его шепот подобен шелесту сухих листьев. – Вы забыли основы?

Ловушка захлопнулась.

Я должна что-то сказать. Что-то, что объяснит мою чудовищную оплошность. Что-то, во что он поверит.

Я резко поднимаю голову, и в моих глазах, я надеюсь, отражается не паника, а праведный гнев.

– Я ничего не забыла, Фенрис! – мой голос срывается на крик, и кинжал в моей руке дрожит. – Я… я просто не могу.

Я делаю шаг назад, прижимая свободную руку к виску, изображая приступ внезапной боли.

– Голова… она раскалывается. С того самого дня. С казни. Я потеряла сознание, помнишь? Ударилась. Целители говорят, это пройдет, но… память… она играет со мной злые шутки.

Я смотрю на него сквозь пальцы, пытаясь прочесть хоть что-то на его непроницаемом лице.

– И генерал… – добавляю я, вкладывая в голос горечь и обиду. – Его скорбь. Она заразительна. Она ослабляет меня, мешает сосредоточиться на великой цели. Его горе заразило меня своей слабостью.

Я бью в самую больную точку. В его ненависть к Рагнару. В его фанатичную веру в то, что любые человеческие чувства – это скверна.

И это срабатывает.

Выражение его лица меняется. Подозрение уступает место смеси брезгливости и… жалости. Жалости к своей богине, которая оказалась осквернена прикосновением смертной слабости.

– Мы должны это исправить, – его голос снова становится ревностным, пророческим. – Ваша сила должна вернуться. Я найду способ очистить вас от его влияния.

Он забирает у меня из рук кинжал, и я с облегчением выдыхаю.

– Но ритуал… – он смотрит на семена на полу. – Он необходим. Позвольте мне. Я проведу его сам. Лишь коснитесь чаши, дайте свое благословение.

Он опускается на колени, зажигает семена, и они начинают тлеть, испуская тошнотворно-сладкий дым. Он что-то шепчет на мертвом языке, и дым начинает клубиться, собираясь в плотное, вибрирующее облако над чашей.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах горит безумный огонь.

– Вашу руку, госпожа.

Я не хочу. Мое тело кричит от ужаса. Но я заставляю себя протянуть руку, коснуться холодного края обсидиановой чаши.

В тот же миг облако дыма срывается с места и змеей обвивается вокруг моего живота. Я чувствую ледяное, проникающее прикосновение, и плод внутри меня отвечает паническим, отчаянным толчком.

Я чувствую боль. Не физическую, а глубинную, душевную. Словно что-то чужое, грязное пытается прорваться к моему ребенку, осквернить его.

Я с криком отдергиваю руку.

Дым рассеивается, ритуал прерван.

Фенрис смотрит на меня, и в его взгляде больше нет ни жалости, ни веры. Только холодный, острый, как лезвие, расчет.

– Вам нужен отдых, госпожа, – говорит он, медленно поднимаясь с колен. – Конечно. Отдых.

Он уходит, не проронив больше ни слова. Но я чувствую его взгляд, который говорит громче любых угроз: «Я узнаю, кто ты. И тогда ты заплатишь».

Я остаюсь одна, дрожа всем телом. Я провалила испытание. Он больше не верит мне.

И в этот момент в библиотеку вбегает Элара, бледная, как призрак.

– Госпожа… – она задыхается, прижимая руку к сердцу. – Матрона Валексия… она будет здесь завтра утром. Для полного осмотра… плода.

– Зачем же ты так бежала? – спрашиваю я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все переворачивается от ужаса. – Осмотр ведь только завтра. Успела бы сказать.

– Я… я хотела предупредить вас как можно скорее, госпожа! – выпаливает Элара. – Как только услышала приказ. Я подумала… вы должны знать!

Я смотрю на ее испуганное, но преданное лицо и чувствую укол неожиданной теплоты.

– Ты хорошая служанка, Элара, – говорю я тихо, и это не игра. – Очень хорошая. Ступай, отдохни.

Но когда она уже поворачивается, чтобы уйти, я ее останавливаю.

– Подожди. Ты можешь сделать для меня еще кое-что?

Я достаю из-под складок платья папку, быстро заворачиваю ее в чистый лист пергамента и протягиваю девушке. Она смотрит на сверток с недоумением.

– Когда будет меняться караул, просунь под дверь кабинета генерала. Так, чтобы никто не видел. Никто. Ты поняла?

– Да, госпожа! – она с готовностью берет сверток, преданно заглядывая мне в глаза.

Глава 29

Утро сочится сквозь тяжелые бархатные шторы, серое и безрадостное. Я не спала. Всю ночь я просидела в кресле, глядя в темноту, и каждый скрип половицы, каждый завывающий в трубе порыв ветра казался шагами идущей за мной судьбы.

Матрона Валексия.

Повитуха Империи, женщина, чьи руки чувствуют жизнь лучше, чем магические сканеры. И сегодня она придет чувствовать то, что растет во мне.

Страх липкий, холодный, как пот на висках ползет по позвоночнику.

Что она увидит? Что она почувствует? Что ребенок не от Рагнара?

Я слышала, кровь драконов уникальна, ее аура безошибочна. Узнает ли она в этом крошечном, еще не рожденном существе кровь Кейрана? И что тогда? Конец. Окончательный и бесславный.

Когда в дверь тихо стучат, я уже готова. Лежу в постели, под шелковым одеялом, изображая слабую, измученную женщину.

Элара впускает Валексию и ее молчаливую помощницу.

Повитуха выглядит так, словно сама не спала. Под ее проницательными глазами залегли тени, а руки, обычно уверенные и спокойные, едва заметно подрагивают. Она кланяется, избегая смотреть мне в глаза.

– Госпожа, простите за ранний визит. Приказ Императора.

Конечно. Приказ Императора. В этом дворце ничего не происходит без его воли.

Я покорно киваю, позволяя ей и ее помощнице готовить свои инструменты, настои и амулеты. Воздух наполняется запахом трав – мяты, валерианы, чего-то еще, горьковатого и тревожного.

Наконец, она подходит. Ее ладони, сухие и прохладные, опускаются на мой живот. Я замираю, превращаясь в один натянутый нерв. Сейчас она все поймет.

Валексия хмурится, ее пальцы осторожно прощупывают плоть. Она что-то бормочет себе под нос, и я ловлю обрывки фраз.

– Дитя генерала… да… кровь драконов – тяжелая ноша для чрева… все они так, наследнички… горячие, беспокойные…

Я выдыхаю.

Она не сомневается. Она не чувствует обмана. Но почему?

Облегчение такое сильное, что у меня на мгновение кружится голова. Я победила. Мне снова повезло.

Правда, моя радость длится недолго.

Ладони Валексии замирают. Ее лицо, до этого просто усталое, вдруг сереет. Брови сходятся на переносице, в глазах мелькает недоумение, перерастающее в… страх?

Она молчит. Но ее молчание оглушает. Оно страшнее любого крика.

– Что-то не так? – я заставляю себя спросить, и мой новый голос звучит слабо, испуганно. И это не игра.

– Странно, – шепчет она, снова и снова проводя руками по моему животу. – Очень странно.

– Что странно? Говори, Матрона!

– Тепла нет, – выдыхает она, и ее глаза встречаются с моими. В них плещется такой ужас, что у меня внутри все леденеет. – Жизнь… любая жизнь излучает тепло. А здесь… здесь холод. Он не греет. Он поглощает.

В голове вспыхивают воспоминания: черный амулет, высасывающий тепло из пальцев; ритуальный дым Фенриса, обвивший живот ледяной змеей; Пожиратель…

Что он имел в виду? Что значит «Пожиратель»?

– Какие зелья вы принимали, госпожа? – голос Матроны становится сухим, официальным. – Какие обряды над вами читали?

Я молчу. Что я могу ей ответить? «Лиран» должна знать. А я не знаю ничего.

– Есть вещи, в которые повитухе лучше не лезть, – видя мое молчание, отрезает она.

Валексия заканчивает осмотр, ее движения становятся резкими, механическими. Она больше не произносит ни слова, лишь отдает сухие команды своей помощнице.

Когда Валексия в последний раз прижимает ладонь к моему животу, словно прощаясь, происходит то, от чего мы обе вздрагиваем.

Плод отзывается на мой безмолвный ужас. Волна холода, острая и мертвенная, исходит изнутри, и серебряная чаша с водой, стоящая у постели, покрывается тонкой коркой инея.

Мы встречаемся глазами. Я. И повитуха. И в этом взгляде нет больше ни лжи, ни ролей. Только общий, первобытный страх перед неведомым.

Она уходит, но в дверях задерживается. Не оборачиваясь, она бросает через плечо:

– Дитя мое… берегите себя…

Дверь за ней закрывается, но я все еще слышу ее последние слова, произнесенные почти неслышным шепотом, словно для себя.

– И не подпускайте к себе того, кто пахнет могилой.

Фенрис.

Я остаюсь одна со своим страхом, который теперь обрел имя. Нечто. Холодное. Поглощающее жизнь. То, что растет во мне, – не просто бастард интригана. Это чудовище.

А я…

…я хочу его защитить.

Вопреки всему.

Вопреки логике, вопреки ужасу, вопреки здравому смыслу. Я хочу этого ребенка.

Я снова думаю о пяти годах ада. Каждый месяц одно и то же. Надежда, похожая на лихорадочный бред. Ожидание, от которого сводило живот. Молитвы всем богам, которых я знала, и тем, которых придумывала сама.

Какого же мне было чувствовать свою женскую неполноценность! Какой позор, полный провал.

Я, Айлин, истинная генерала-дракона, не могла выполнить свой главный долг. Я не могла подарить мужу наследника. Не могла подарить себе семью.

Каждый детский смех в коридорах дворца был для меня пыткой. Каждая беременная фрейлина живым укором. Я ненавидела свое тело. Свое пустое, бесполезное, сломанное тело.

И вот теперь, в чужой плоти, я ношу жизнь. И пусть эта жизнь холодная, пугающая, неправильная. Но она моя. Единственное, что у меня осталось. Единственное, за что я буду бороться.

Я не отдам его. Никому. Ни Рагнару с его слепым долгом. Ни Кейрану с его амбициями. Ни Фенрису с его безумными ритуалами.

Решимость, твердая и острая, как сталь, вытесняет страх.

Правду знает только один человек. Фенрис. Любимый ученик Лиран, носитель ее тайн.

Я должна разговорить его. Вытянуть из него все. Что это за существо? Что они собирались с ним сделать? И как его спасти?

Опасно. Безумно опасно.

Наверняка, он уже меня подозревает.

Но у меня нет выбора. Я встаю с постели. Я больше не жертва. Я – мать. И я смогу защитить своего дитя.