Текст книги "Развод. Отринутая истинная генерала-дракона (СИ)"

Автор книги: Мила Зайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 40

– Говори, – приказывает генерал магистру Люциусу, и голос его отдаётся под сводами зала металлом.

Лицо Рагнара мгновенно становится жёстким и собранным – лицо командующего, услышавшего доклад с поля боя.

Мы переходим в малую приёмную, смежную с тронным залом. Здесь нет лишних ушей.

Люциус раскладывает на столе гримуар Лиран и три древних свитка, на которых видны следы от взломанных восковых печатей.

– Вот, – он тычет узловатым пальцем в страницу, исписанную рунами. – И вот. Слово в слово, знак в знак. Я перепроверил по трём источникам из Запретной библиотеки. Симбиот Хаоса, которого создала Лиран, чтобы пробудить в нужный час… это пустой сосуд.

Рагнар наклоняется над столом, вглядываясь в руны. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он не понимает и злится на себя за это.

– Пустой сосуд – это же хорошо? – спрашиваю я осторожно.

– И да, и нет, госпожа, – Люциус расправляет свиток, и я вижу схематичный рисунок: что-то похожее на звезду с тремя лучами, вписанную в круг. – Лиран собиралась наполнить его жертвенной кровью, некромантией и страхом. В момент, когда Пожиратель Драконов родился бы, Печать рухнула бы и врата в Хаос открылись. Но то, что вы носите… оно другое.

Он поднимает на меня взгляд.

– Вы уже начали наполнять его иначе. Материнским инстинктом. Тревогой. Нежностью. Любовью. Он отзывается вам, госпожа, не холодом, а теплом. Вы сами говорили. Вы уже вложили в этот пустой сосуд частицу своей души. И это меняет всё.

Рагнар резко выпрямляется. Его рука жёстко, собственнически ложится мне на поясницу, словно он боится, что меня сейчас отнимут.

– Каким образом это меняет всё? – требует он, и в голосе дракона прорезается низкий, горловой рык.

Люциус не вздрагивает. Он слишком стар, слишком умён и слишком долго служил роду Аматерас, чтобы бояться драконьего рыка.

– Восстановленная связь Истинной пары, – объясняет он, постукивая пальцем по звезде на рисунке, – это не просто магический контракт. Это трёхлучевой канал: душа – душа – божественная искра. Лично ваша, генерал, искра – это Первородный Огонь, кровь основателей династии. А ваша любовь к госпоже… простите мне вольность… это единственная сила, которую Хаос не может повторить или подделать.

Я чувствую, как его пальцы на моей пояснице чуть сжимаются. Сквозь ткань платья мне передаётся сухой жар его ладони.

– Если вы, генерал, отдадите своё семя носительнице вашей Истинной метки… – продолжает Люциус, и его голос звучит буднично, словно он обсуждает погоду, – то симбиот в её утробе завершит формирование не как Пожиратель Драконов, а как Хранитель Врат. Ваш Огонь заполнит пустоту, её душа придаст форму, а связь Истинных станет каркасом. Это будет не её ребёнок и не дитя Лиран, и даже не просто ваш наследник. Это будет частичка души Айлин, сплетенная с вашей кровью и силой, которой не было в этом мире никогда прежде.

В комнате повисает тишина. Такая глубокая, что слышно, как стекает воск по свече в углу.

Я смотрю на Рагнара. Он смотрит на меня.

– Но мой Огонь убивал наши надежды, едва они успевали зародиться, выжигал их, – произносит он, и его голос звучит как треснувший колокол. – Ты говоришь, что теперь Огонь не убьёт, а создаст?

Люциус качает головой, а на лице старого мага появляется что-то похожее на отеческую грусть.

– Как раз именно оболочка из Хаоса внутри Айлин теперь сможет выдержать ваш Огонь. А раньше это было невозможно, потому что ваш Огонь стал слишком мощным из-за угрозы Печати. Такого проклятие крови Аматерас.

Рагнар сомневается.

– Ты уверен, магистр?

– Этот сосуд пуст, – повторяет Люциус, и его голос обретает твёрдость. – Ему нужен ваш Огонь как дыхание. Как воздух. Как первая искра жизни. Он не будет сгорать. Он будет разгораться.

Я пристально смотрю на мужа.

Он стоит у стола, опустив голову. Его пальцы стискивают край столешницы, и дерево под ними слегка дымится. Дракон в нём рвётся наружу. Я всегда чувствую напряжение его зверя.

– Если связь дрогнет, – произносит магистр Люциус, – если хоть один из вас усомнится… Тогда сосуд наполнится Хаосом. И это будет конец. Но я не вижу в этом проблемы. Вы двое прошли через казнь, воскрешение, ложь, заговор, а теперь стоите в одной комнате и боитесь одного и того же: потерять друг друга. Связь не дрогнет.

Старый маг отходит к окну, давая нам пространство.

Рагнар наконец поднимает взгляд. Его глаза – чистого расплавленного золота, без белков – смотрят на меня так, словно видят впервые.

И я понимаю, что он боится. Не за себя. За меня. За то, что его сила, его проклятая сила снова причинит мне боль.

– Айлин, – говорит он, и моё имя, моё настоящее имя из его уст звучит как молитва.

– Вы должны понимать, – вклинивается магистр Люциус, и его голос возвращает нас с небес на землю, хоть и не до конца. – Это не одна ночь. Плод нужно питать вашим единством, вашим Огнём и вашей душой до самых родов. Снова и снова. Только так Хранитель наберёт силу.

В его словах нет ни капли смущения, лишь констатация магического факта. Но для нас это звучит не как инструкция, а как благословение. Снова и снова. Вместе. Я смотрю на Рагнара, и вижу в его золотых глазах отражение своей собственной, рвущейся наружу радости.

– Я всегда мечтала о ребёнке от тебя. О маленьком человеке с твоей улыбкой, твоей силой и твоим проклятым упрямством. Если есть шанс… если есть хоть один шанс дать жизнь нашему малышу, а не чудовищу… я пройду через это. С тобой.

Он выдыхает. И стена из его страха за меня рушится.

– Это будет наш сын, – произносит он, и голос его вибрирует от сдерживаемых чувств. – Наш.

Подслеповатые глаза магистра светятся, а на его лице сияет вежливая, понимающая полуулыбка.

– Я бы советовал начать немедленно, – роняет он. – Плод растёт. Каждая ночь промедления – риск, что пустота начнёт заполняться чем-то извне.

Рагнар берёт моё лицо в ладони. Его руки крупные, шероховатые, ладони воина, который держал меч и пламя, и который теперь держит самое хрупкое, что у него есть. Он наклоняется и упирается лбом в мой лоб.

– Ты готова? – спрашивает он тихо, и я чувствую его дыхание на своих губах.

С ним. Только с ним я когда-либо была готова. С того самого дня, как он укутал меня в пропахший дымом плащ на пепелище Севера и сказал: «Ты едешь со мной».

– С тобой – да, – отвечаю я.

И в тот же миг мир вокруг переворачивается. Это Рагнар не даёт мне сделать и шага. Одним властным, плавным движением Рагнар подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди так крепко, что я слышу, как гулко бьётся его сердце. Или это моё?

– Тогда идём, – рычит он, и это не вопрос. Это приказ, обещание и молитва в одном слове.

Он несёт меня из приёмной, сквозь гулкие коридоры, и мне плевать на старого мага, оставшегося за спиной, плевать на стражу, что провожает нас ошарашенными взглядами.

Сейчас для меня существуют только его руки, только запах дыма и стали, который я так люблю, только жар от его кожи. Мне не просто жарко, я горю.

Каждая клеточка тела вибрирует в предвкушении, в исступлении, в бесконечном счастье от того, что он здесь, он жив, он мой.

И он несёт меня не просто спасать мир. А создавать его заново. В его покоях. Прямо сейчас.

Глава 41

Я думала, что буду готова к этому моменту.

Думала, что время, проведённое в чужом теле, притворство, ненависть и отчаянная, выгрызающая душу тоска закалили меня. Сделали неуязвимой.

Но когда тяжёлая дверь покоев Рагнара закрывается за моей спиной, отрезая нас от дворца, от прошлого, от всего мира, я застываю.

Колени подкашиваются от внезапной, парализующей робости.

Мы остаемся наедине. Нам некуда спешить и нечего скрывать.

Воздух в покоях Рагнара густой, почти осязаемый, пропитанный запахом сандала и остывшего металла его доспехов.

Рагнар стоит у окна. Его силуэт в лунном свете выдаёт его напряжение. Грудь тяжело вздымается, пальцы, сжимающие подоконник, побелели от усилия. От низкого, вибрирующего гула его дракона дрожит воздух.

– Я боюсь.

Слова срываются раньше, чем гордость успевает заткнуть мне рот.

Холодный, липкий, унизительный страх ползет по венам, сковывает конечности. Потому что тело, в котором я стою перед ним, чужое.

Это оболочка ведьмы, моей убийцы. Я чувствую, как эта оболочка сидит на мне, словно вторая кожа, которую не содрать.

Мои движения – это ее движения, изгибы тела – это её изгибы, даже прядь волос, упавшая на плечо, принадлежит ей.

Я хочу спрятаться. Сжаться в комок, исчезнуть.

– Чего ты боишься? – спрашивает он хриплым шёпотом, от которого по позвоночнику бежит дрожь.

Я сглатываю. Как ему объяснить?

Когда его пальцы легко касаются застежек на моем платье, я инстинктивно отшатываюсь, закрываюсь руками. Стыд обжигает лицо.

Я не могу смотреть на него. Боюсь увидеть в его глазах отблеск отражения Лиран. Какого это обнимать ее, а не меня?

А если он коснется этой кожи и вспомнит ту ложь, тот морок, который она сплела.

– Не надо, – шепчу я, и голос срывается.

Рагнар замирает. Его рука останавливается в дюйме от моей кожи, но я чувствую ее жар.

Он не говорит ни слова. Просто берет мою ладонь, разворачивает ее и целует запястье. То самое место, где под чужой кожей пульсирует моя, наша золотая ветвь. Метка вспыхивает теплым, медовым светом, прогоняя на мгновение ледяной ужас.

– Я люблю не лицо, – низкий голос Рагнара проникает под ребра, успокаивая дрожь. – Мой зверь узнал тебя раньше меня. Теперь узнаю и я.

Он поднимает глаза. В их золотом омуте плещется бесконечная, выстраданная нежность и боль. Он смотрит не на тело Лиран. Он смотрит сквозь него, прямо мне в душу.

Потом Рагнар берёт моё лицо в горячие ладони и заставляет поднять голову.

Его большой палец медленно, почти благоговейно проводит по моей скуле. Я вздрагиваю. Он касается меня так, как касался всегда. За пять лет брака я выучила каждую его ласку, каждый жест, каждое властное поглаживание, которое говорило громче любых слов: «Моя. Только моя».

– Ты всё ещё сомневаешься? – тихо спрашивает он.

– Я не знаю, как быть в этом теле, – шепчу я. – Я не знаю, как принять его. Как поверить, что ты касаешься меня, когда смотришь на неё.

Он наклоняется. Утыкается лбом в мой лоб. Его горячее, сбивчивое дыхание смешивается с моим.

– Тогда закрой глаза.

Я подчиняюсь. Опускаю веки, и чувствую, как его ладони скользят по моим плечам, спускаются ниже, к локтям. Его губы невесомо, почти робко прижимаются к моему виску. Под тихий гул его дракона, который низко, утробно урчит, словно огромный, довольно мурлыкающий кот.

– Что ты чувствуешь? – спрашивает он.

Я прислушиваюсь к себе. К своему телу, которое больше не пытается сжаться в комок. К своему загнанному, голодному, отчаянно ищущему тепла сердцу, которое колотится где-то у горла. Оно тянется к его дракону. Узнаёт.

– Тебя. Я чувствую тебя.

Он целует меня так, словно у нас впереди вечность. Медленно, изучающе, словно пробует каждый миллиметр моих губ на вкус. Его язык скользит по нижней губе, и я тихо, жалко всхлипываю, не в силах больше сдерживаться.

И тогда он подхватывает меня на руки.

Я не успеваю испугаться. Его руки уверенно держат меня, и я инстинктивно обнимаю его за шею. Прижимаюсь к его груди, слушая бешеный стук его сердца. Оно бьётся так же часто, как и моё. Даже сейчас, спустя годы брака, спустя сотни ночей, он всё ещё так же взволнован.

Рагнар опускает меня на постель. На шёлковые простыни, пахнущие им. И на мгновение нависает надо мной, опираясь на локти, всматриваясь в моё лицо с таким выражением, словно видит впервые.

Память услужливо подсовывает другую ночь, много лет назад. Я была юной, напуганной сиротой с выжженного Севера, привезенной во дворец огромным, пугающим генералом.

Он тогда тоже стоял передо мной в своих покоях. И я так же боялась. Боялась его силы, его власти, его мира, в котором я была никем.

Но он не взял меня силой. Он ждал, пока я, отбросив все страхи, не сделала шаг навстречу и не доверилась ему до конца.

В ту ночь боги наградили нас Меткой.

История повторяется. Снова страх, снова доверие. Только теперь я боюсь не его, а саму себя.

Рагнар медленно распускает застежки на моем платье и стягивает его с плеч. Теперь я перед ним, в чужом теле, и совершенно обнажена.

Я не прячу лицо, хотя первое желание – зарыться в подушки, спрятаться, исчезнуть.

Но он смотрит на меня так, будто нашел давно утерянную реликвию.

Он всматривается мне в глаза. Смотрит в мою душу, которая просвечивает сквозь чужие черты, как пламя сквозь тонкий пергамент.

Его ладонь ложится мне на живот, туда, где спит дитя, рожденное из Хаоса.

– Я верю, что он – часть тебя, – шепчет Рагнар, и в его голосе нет сомнения. – Ты наполнила его собой.

Мое тело отзывается на его прикосновение предательской волной тепла, и я наконец позволяю себе выдохнуть.

– Тогда иди ко мне, – выдыхает он. – Вся. Полностью. Без остатка.

И я слушаюсь его.

Его Первородный Огонь, сейчас ощущается иначе. Он не сжигает. Он греет. Его магия золотистыми нитями тянется ко мне, сплетаясь с темной силой Лиран в моем теле.

Фиолетовый дымок от моей кожи, медленно золотеет, как осенний закат, растворяется в его сиянии, и этот свет заливает всю спальню, превращая её в святилище.

Наши магические силы не борются – они танцуют, создавая нечто новое.

Наши тела медленно, тягуче сплетаются, словно мы заново учимся друг другу. Каждое прикосновение, словно вопрос и ответ. Каждый стон – молитва богам, которые свели нас снова.

Когда он берёт меня, это не похоже на нашу первую ночь. Тогда было робкое исследование, неловкость и открытие. Сейчас – возвращение домой.

Каждое движение – это слово, каждый вздох – клятва. Он не торопится, он заново изучает меня, находит меня в этом чужом теле, и я чувствую, как спадают последние оковы стыда.

Это я. Под этой кожей, в этих жилах – я.

Его Айлин.

Он выдыхает мне в шею, шепчет моё имя, повторяет снова и снова, как заклинание: «Айлин. Айлин. Айлин». Моё настоящее имя, как будто оно вырезано на его сердце так же, как метка на запястье.

Когда волна наслаждения одновременно накрывает нас, мир вспыхивает золотом. Наши спаренные метки вспыхивают так ярко, что на мгновение озаряют комнату. Магия сплетается в тугой жгут – фиолетовый и золотой, – и я чувствую, как внутри меня происходит что-то невозможное. Что-то, что не описать словами.

Тьма отступает.

Боль, месть, ложь, страх – все сгорает в этом золотом пламени. Остается только чистое, первозданное чувство, которое связало нас когда-то и которое оказалось сильнее смерти.

То, что было пустым, холодным, голодным Пожирателем, начинает заполняться теплом и светом. Жизнью.

– Мой Дракон всегда знал, – шепчет он мне в волосы, когда все заканчивается. Его дыхание обжигает кожу.

И я плачу от счастья. От облегчения, которое лавиной сносит все плотины, что я выстраивала в своей душе. Слезы текут по щекам, и я не прячу их. Впервые с того дня, когда я потеряла все, я позволяю себе быть слабой в его руках.

Мы лежим, сплетясь телами, до самого рассвета. Его рука собственнически лежит на моём животе, словно защищая. Его дракон больше не рычит. Он громко, довольно мурлычет с переливами, от которых вибрирует вся кровать.

А когда небо только-только начинает сереть за окном, разбавляя ночную черноту робкой белизной, я чувствую легкий, едва уловимый толчок в животе.

Я замираю.

Рагнар, почувствовав мое напряжение, кладет широкую ладонь мне на живот, рядом с моей.

И малыш внутри отзывается снова, толкаясь в его руку.

– О боги… – выдыхаю я, хватая воздух ртом.

На лице Рагнара расцветает такая ослепительная, мальчишеская улыбка, какой я не видела много лет. В его глазах стоит безумная радость.

Он наклоняется и целует мой живот, а потом меня – долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все несказанное.

Первые лучи солнца золотят витражное стекло, и по каменному полу плывут алые, синие и золотые блики.*

От переизбытка чувств, я ощущаю покалывания на коже. Ловлю свое отражение в зеркале на стене.

Лицо Лиран смотрит на меня, но что-то в нем неуловимо меняется. Чужие, ненавистные черты ведьмы плывут, словно отражение в воде. Скулы становятся чуть мягче, изгиб губ знакомым до боли.

Морфогенез, вызванный всплеском нашей общей магии, на мгновение возвращает мне частичку моего собственного облика.

Рагнар поднимает голову. Долго и пристально смотрит на меня. И улыбается. Улыбкой мужчины, который получил обратно всё, что потерял.

– Ты прекрасна, – говорит он. – Всегда была прекрасна. И это тело постепенно становится твоим. Потому что ты – это ты. А не твоя оболочка.

Я тянусь к нему, обнимаю. Прижимаюсь всем телом, и моя тёмная магия снова тянется к его Огню.

– Мы справимся, – шепчу я ему в ключицу. – Слышишь? Теперь уже вместе. До конца.

Он молчит. Потом целует меня в макушку и отвечает:

– С тобой – да. Всегда.

В прошлый раз после нашей первой ночи боги наградили нас Меткой. А теперь… наградили нас долгожданным малышом.

Глава 42

Шесть месяцев спустя.

Сто восемьдесят рассветов. Сто восемьдесят закатов. И каждая ночь – ритуал, который начинается с дрожи в кончиках пальцев и заканчивается теплом его дыхания на моей шее.

Я смотрю на золотую ветвь метки на запястье – она сияет ярче, чем когда-либо в моём прежнем теле. Морфогенез не завершился до конца: мои черты проступают сквозь лицо Лиран, как рисунок на промокательной бумаге, размытый, но уже узнаваемый.

Рагнар говорит, что видит меня настоящую. И когда он целует то место, где скулы ведьмы истончаются в мои, я ему верю.

Двор привык.

«Леди Лиран» больше не шепчут за спиной с ядом, по крайней мере, в открытую.

После публичного отречения Императора от Кейрана, после того, как Аргос опустился на колени перед нами в Зале Совета, аристократы учатся проглатывать колкости.

Матрона Валексия приходит каждую неделю – щупает живот, качает головой, бормочет: «Растёт… растёт… только вот не пойму, во что».

Люциус тренирует меня в тёмной магии.

В подземном зале, обложенном защитными рунами, он учит меня управлять темной силой, которая постепенно становится моей. Я фильтрую её через нашу с Рагнаром связь, через метку, через свет в груди. Это похоже на то, как пить ледяную воду после долгого бега: обжигает, но отрезвляет.

Ночами мы вместе.

Руки моего мужа помнят меня. Его дракон знает меня, и каждую ночь поёт внутри него, когда я оказываюсь рядом.

Наша близость больше не отчаянная, как в тот первый раз, когда мы спешили напитать Хранителя своей любовью. Теперь это ровное, глубокое пламя.

Рагнар долго, медленно целует мой живот, прижимаясь щекой к коже и слушая, как толкается внутри маленькое сердце.

– Я разговариваю с ним, – говорит Рагнар как-то на рассвете, глядя в потолок и перебирая мои волосы. – Он отвечает теплом. Ты чувствуешь?

Я чувствую. Хранитель отзывается на его голос золотистой волной, прокатывающейся до самых кончиков пальцев.

Днём я работаю с Люциусом. Вечером устраиваю приёмы. Ночью – мы…

Так проходит шесть месяцев.

Но Фенрис не исчез.

Его имя доносят разведчики Дрейка раз в несколько недель: северные провинции, заброшенные храмы, какие-то подземелья под Мёртвым Кряжем.

Он собирает осколки сети Лиран – тех, кто ещё верит в «Очищение», кто готов целовать сапоги фанатика, возомнившего себя пророком.

По империи ползёт шёпот: «Госпожа вернётся». «Пожиратель восстанет». «Хаос поглотит Порядок, ибо Порядок прогнил».

Дрейк хватает шептунов, но на их месте появляются новые, как сорняки после дождя.

Исчезают некроманты. Отступники, изгои, те, кто был слишком слаб или слишком зол, чтобы служить короне.

Они уходят в тень Фенриса, унося с собой амулеты, свитки, запретные знания.

Люциус говорит, что магический фон на границах начинает дрожать, как струна, которую медленно натягивают перед тем, как она лопнет.

Срок родов приближается.

И я боюсь.

Не того, что Фенрис нападёт – Рагнар разорвёт его глотку раньше, чем тот приблизится к колыбели. Не того, что Хранитель умрёт во мне – я чувствую его силу, она растёт с каждым днём, с каждой ночью, проведённой в объятиях мужа.

Я боюсь себя.

Просыпаюсь посреди ночи. В спальне темно и тихо, слышится только дыхание Рагнара над ухом, ровное и глубокое. Ему снятся хорошие сны в последнее время, он говорит, что больше не видит моего горящего тела.

Я рада за него. Но сама…

Меня рвут на части две силы.

Одна – знакомая, тёплая. Огонь, вплетённый в мою душу меткой, вросший в каждое нервное окончание. Он греет меня изнутри, тянется к Рагнару, к его дракону, к его спокойной уверенности.

Вторая… вторая приходит извне. Далёкий, тянущий зов. Он пульсирует в ритме, который я не слышу ушами, но чувствую кожей и холодной, липкой испариной по позвоночнику. Это не голос. Это беззвучная вибрация Хаоса, которая говорит: «Ты носишь тьму. Ты – моя».

Тогда я вцепляюсь в плечо Рагнара. Он просыпается мгновенно. Дракон внутри него рычит раньше, чем открываются глаза.

– Что? – его ладонь ложится на мой живот, проверяя. – Больно?

– Нет… вернее, да. Я не знаю.

Я дрожу. Зов Хаоса отступает от его прикосновения, но не уходит совсем, прячется где-то в глубине сознания, как зверь, затаившийся перед прыжком.

– Айлин, – Рагнар садится, обхватывает моё лицо ладонями. В лунном свете его глаза, как два раскалённых угля. – Расскажи мне. Всё.

И я рассказываю. Слова падают, как камни в пропасть:

– Я боюсь не его, – кладу ладонь на живот, где спит Хранитель. – Я боюсь себя. Что во мне до сих пор есть место, которое отзывается тьме. Что я – мать чудовища и сама чудовище в краденой шкуре. Что однажды ты проснёшься и увидишь не меня, а… её.

Я жду, что он скажет: «Не говори глупостей». Или: «Ты преувеличиваешь». Или просто прижмёт к себе и промолчит, по-мужски, неуклюже пряча растерянность за молчанием.

Вместо этого Рагнар берёт моё лицо в ладони и говорит:

– Я держал в руках твой пепел.

Его голос ровный, но в глубине сквозит та самая вина, которую он никогда не сможет изжить до конца.

– Я три дня не отпускал урну. Дрейк пытался забрать, но я ему руку сломал. А потом сидел и смотрел на эту урну, и думал, что если бы мог, разорвал бы самого себя на части и скормил бы их Хаосу. Потому что я… – он переводит дыхание, желваки ходят под кожей, – Я умер вместе с тобой, Айлин. Я похоронил тебя и похоронил себя, и ходил, как живой мертвец, потому что империи нужен был наследник, а отцу – сын-инструмент.

Его пальцы едва заметно дрожат. Моё горло перехватывает. Я хочу что-то сказать, но он продолжает:

– После этого я не боюсь ничего на свете. Кроме одного – снова разжать руки. Слышишь меня?

Он наклоняется ближе. Его лоб касается моего.

– Я их не разожму. Ни перед Хаосом. Ни перед богами. Ни перед тобой самой.

Я вдыхаю. Выдыхаю.

И чувствую, что зов Хаоса отступает. Не просто прячется, а гаснет, как пламя под водой. Связь двоих оказывается громче. Наша метка сильнее.

Я впиваюсь в мужа, как утопающая. Целую дико, голодно, захлёбываясь слезами, которые наконец-то прорываются наружу.

Его руки обхватывают меня, прижимают к его груди так крепко, что хрустят рёбра. Я не хочу, чтобы он отпускал. Я хочу врасти в него, стать его кровью, его дыханием, его огнём.

И он яростно отвечает. Так, как умеет только он: будто последний раз, будто прямо сейчас весь мир может рухнуть, и только наше объятие – единственное, что вообще имеет значение.

– Я люблю тебя, – шепчет он в мои волосы. – В любом теле. С любой меткой. Без метки. Всегда.

Я не успеваю ответить.

Взрыв сотрясает дворец.

Окна в спальне лопаются. Осколки стекла взлетают в воздух, сверкая в лунном свете, как стая серебряных рыб.

Рагнар накрывает меня своим телом, и я чувствую, как его дракон рвётся наружу. Чешуя проступает на плечах, на руках, золотая и твёрдая, как доспех.

С грохотом рушится что-то тяжёлое где-то снаружи. Крики. Топот ног.

Колокола ритуального храма ударяют, и это неправильный звук. Не размеренный бой, извещающий об опасности или призывающий к молитве. А рваный, лихорадочный, безумный ритм, как сердцебиение загнанного зверя.

Я знаю этот ритм. Я слышала его в тумане воспоминаний Лиран, когда впервые взяла в руки её гримуар. Это обряд. Призыв.

– Фенрис, – выдыхаю я.

И в ту же секунду горячее струится по моим ногам.

Воды.

Малыш внутри меня напрягается, и я чувствую первую схватку, проходящую по телу волной, от низа живота до позвоночника. Это не боль. Это перекатывающаяся, неудержимая сила, требующая выхода.

Рагнар смотрит вниз. На его лице появляется секундная, почти детская растерянность, которую тут же сменяет ледяная решимость генерала.

Он выпрямляется во весь рост – наполовину в чешуе, с глазами-углями, с когтями, прорезавшимися на пальцах.

– Дрейк! – его рык прокатывается по коридорам. – Легион в строй! Оборону на восточное крыло!

Он поворачивается ко мне, и в его взгляде я читаю всё то, что он не успеет сказать.

Страх. Любовь. Обещание. «Я всех порву».

– Хранитель просится в мир, – выдыхаю я, хватаясь за его руку. – Сейчас. Прямо сейчас.

Новая схватка. Сильнее.

Он сжимает мои пальцы.

– Втроём, – говорит он. – Как обещали.

И в этот момент грохот боя становится громче. Культисты Фенриса прорываются через внешние посты.