Текст книги "Петербургский врач 2 (СИ)"

Автор книги: Михаил Воронцов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Я действовал быстро. Тщательно вымыл руки, щедро облив их спиртом. Теперь дыни – четыре половинки под густой сине-зеленой шубой Penicillium, с каплями на поверхности грибницы. Под каждой – слой мутноватой жидкости, насыщенной антибиотиком.

Пипеткой, предварительно прокипяченной в воде, я аккуратно собрал экссудат. Затем слил жидкость из-под половинок. Никакой простой марли – это верный путь занести в мазь споры и дикую флору, а термическая стерилизация убьет антибиотик. Поэтому фильтровать пришлось обходиться без этого. Я установил над колбой стеклянную воронку, туго набил горлышко стерильной гигроскопической ватой, а сверху выложил складчатый фильтр из плотной шведской бумаги. Процесс шел мучительно долго, жидкость сочилась по капле, зато бумага надежно отсекала мельчайшую взвесь. В итоге получилось около ста семидесяти миллилитров прозрачного золотистого фильтрата. Запах резкий, сырой, с отчетливой кислинкой.

Фарфоровую ступку и пестик я обильно протер спиртом, а затем тщательно прокалил над ровным синим пламенем лабораторной спиртовки. Дождавшись, пока фарфор остынет, выложил на дно граммов сто пятьдесят безводного ланолина.

Начал по каплям, с усилием растирая пестиком, вводить фильтрат. Ланолин жадно впитывал водный раствор, набухая и превращаясь в кремообразную эмульсию. Я ввел примерно сто миллилитров порциями, каждую – до полной однородности. Торопиться нельзя: если влить много сразу, эмульсия расслоится. Оставшийся фильтрат слил в стерильный пузырек и убрал в холод.

Через час передо мной было около двухсот пятидесяти граммов густой желтоватой мази с характерным кисловатым запахом. Я разложил ее по трем темным стеклянным баночкам, плотно притер крышки. Вот теперь все готово.

Я спустился к Степану.

– Едем.

В доме Тихоновых я вошел в комнату больного, попросил Марфу помочь и выгнал детей за дверь. Тихонов буркнул:

– Что делать собрался?

– Чистить рану. Будет больно.

– Больнее, чем сейчас, не будет.

– Не зарекайтесь.

Ревизия раны. Я развел края – глубокая, с подрытыми карманами, уходящими в подкожную клетчатку. Ткани серо-желтые, пропитанные гноем. Ножницами убрал свободно лежащие некротические лоскуты. Тихонов скрипел зубами.

Промывание. Шприцем Жане – перекись водорода во все карманы и затеки. Перекись запенилась бурой пеной, вынося сгустки гноя и обрывки тканей. Тихонов зарычал. Промывал трижды, пока пена не стала светлой.

Дренаж. Две полоски перчаточной резины, смоченные в гипертоническом солевом растворе – в самые глубокие карманы, концы наружу. По ним остатки гноя будут стекать, а рана не слипнется раньше времени.

Наконец – пенициллин. Толстый слой мази на стерильную марлю, на рану поверх дренажей. Сверху – сухая марля и нетугая бинтовая повязка.

Тихонов лежал, тяжело дыша. Лоб в крупных каплях пота.

Марфе я объяснил все: повязку менять дважды в день, каждый раз промывать перекисью, мазь наносить щедро. Баночки хранить в леднике, не замораживать. Руки мыть мылом и карболкой до и после. Если дренажи выпадут – не вставлять, просто мазь и повязку. Я приеду завтра.

Она слушала внимательно, переспрашивала. Я оставил ей две баночки и перекись.

В коридоре Вера прижимала платок к глазам.

– Он будет жить?

– Через три-четыре дня увидим. Гной станет светлее, отек спадет, температура пойдет вниз. Если через четыре дня улучшения не будет – тогда ампутация всерьез. Но я рассчитываю, что сработает.

– Сколько мы должны? – спросил Степан.

– Когда ваш отец встанет на ноги, тогда и сочтемся.

Я оставил мазь здесь, велел держать в леднике, но чтоб не слишком далеко, и объяснил Марфе, что нужно делать. Она вроде женщина понятливая, сообразит. Я буду наведываться, но дежурить здесь постоянно смысла нет.

Коляска отвезла меня домой. Я поставил оставшуюся баночку в ящик со льдом, разделся и лег и мгновенно уснул.

На следующее утро за мной приехал Степан. Я увидел его еще из окна – он на несколько секунд стоял во дворе, задрав голову, и высматривал мои окна. Коляска ждала у ворот.

– Как отец? – спросил я, спускаясь.

– Ночь спал, не метался. Марфа говорит – температура с утра тридцать восемь и четыре.

Тридцать восемь и четыре. Вчера было тридцать восемь и восемь. Рано радоваться, но направление правильное.

По дороге я молчал, прокручивая в голове план. Степан тоже не разговаривал, только поглядывал на меня искоса, будто хотел о чем-то спросить, но не решался.

Тихонов лежал в той же позе, что и вчера, – на спине, левая рука на подушке. Но лицо изменилось. Вчера было серое, землистое, а сегодня проступил живой цвет – слабый, желтоватый, но живой. Глаза были яснее.

– Пришел, – сказал он.

Без заявлений, что врачи не нужны.

– Пришел. Посмотрим, что там.

Марфа уже приготовила все для перевязки: таз, чистые бинты, карболовый раствор, баночку с мазью. Толковая женщина. Больше бы таких в медицине.

Я размотал повязку. Старая марля была пропитана гноем, но я сразу увидел разницу. Вчера гной был густой, зеленовато-желтый, зловонный. Сегодня – жиже, светлее, и запах стал слабее. Не исчез, нет, до этого далеко. Но изменился. Вчера пахло разложением, сегодня – просто гноящейся раной.

Края раны все еще были отечные, красные. Но та страшная багровая напряженность кожи, которая вчера говорила о нарастающем давлении гноя в тканях, чуть ослабла. Я осторожно надавил выше раны – Тихонов зашипел, но из раны не выплеснулась порция гноя, как вчера. Стекло немного, жидкого, почти серозного.

Дренажи стояли на месте. Из обоих сочилось – значит, работали, отводили содержимое. Я промыл рану перекисью. Пена была розоватая, не бурая. Осушил, проверил карманы тупым зондом – они стали мельче. Ткани на дне раны, вчера серо-желтые и безжизненные, сегодня слегка порозовели. Потихоньку начала образовываться грануляционная ткань – самый верный признак того, что организм пошел в наступление, а инфекция отступает.

Я нанес свежую мазь и перебинтовал.

– Ну что? – спросил Тихонов.

– Лучше.

– Лучше – это руку резать не будут?

– Рано говорить. Но направление хорошее.

Он отвернулся к стене, и я увидел, как дрогнули его плечи.

В коридоре Вера стояла, стиснув руки. Глаза красные – плакала, видимо, пока я был у отца.

– Лучше, – сказал я ей. – Завтра приеду опять.

Так потянулись дни. Утром – стук в дверь. То Степан, то Вера. Коляска у ворот. Ехали молча или почти молча. Степан сжимал челюсти и молчал, Вера иногда спрашивала что-нибудь по дороге, всегда одно и то же: как вы думаете, ему лучше? Я отвечал осторожно – лучше, да, но еще рано, посмотрим. Она кивала и замолкала, сцепив пальцы на коленях.

На третий день температура упала до тридцати семи и шести. Отек предплечья заметно уменьшился – кожа больше не блестела от натяжения, и рука перестала выглядеть как раздутая колбаса. Гной из раны почти прекратил течь, зато активно росли сочные розовые грануляции – ярко-красная, зернистая ткань, похожая на мокрую малину. Это было то, что нужно. Тело латало себя.

Я убрал один дренаж – карман, который он обслуживал, затянулся. Второй оставил еще на сутки.

Тихонов в этот день впервые попросил есть. Не бульон через силу, как раньше, а настоящую еду. Марфа доложила об этом с таким лицом, будто объявляла о победе в сражении.

– Щей просит, – сказала она. – И хлеба.

– Пусть ест. Только без водки.

– Само собой. Хотя просит и рюмашечку… Раньше он без нее, говорит, не обедал. Да и не завтракал, и не ужинал. Считал, что так лучше переваривается…

– Никаких рюмашечек! Даже если умолять будет! Дай бог, успеет еще выпить.

На четвертый день я убрал второй дренаж. Рана очистилась почти полностью, дно было ровным, розовым, покрытым здоровыми грануляциями. Температура с утра – тридцать семь ровно. Пульс – восемьдесят два. Тихонов сидел в кровати, подложив подушки под спину, и ругался на Веру за то, что она не пускает его на склады.

– Там Митька один, а у Митьки руки из одного места! Пока я тут валяюсь, он мне весь лес попортит!

– Папа, лежи.

– Да я лежу, лежу! Но ты хоть пошли кого-нибудь проверить!

Я сменил повязку и решил, что можно перейти на одну перевязку в день. Мазь действовала. Каждый раз, снимая старую повязку, я видел подтверждение: чистое раневое ложе, здоровые грануляции, ни следа нагноения. Тот густой зеленовато-желтый гной, который три дня назад заполнял карманы раны, исчез. Бактерии были мертвы. Плесень их убила.

Между визитами к Тихонову я делал то, что занимало меня не меньше, чем больной купец. Мой запас мази таял – собственно, он весь и должен был уйти на господина купца. Нужно было делать новую партию, а для этого нужен был пенициллин. А для пенициллина нужна плесень. Но она растет не мгновенно.

Уже на второй день, вернувшись от Тихонова, я взялся за дело. У меня было четыре использованных половинки дыни, с которых я собрал фильтрат для первой мази. Грибница на них была истощена, выжата. Но споры сохранились – зрелый мицелий производит их миллионами. Я осторожно перенес споры кисточкой на свежие половинки канталупы, которые купил на рынке и принес домой в мешке, пытаясь не обращать внимания на насмешливые взгляды прохожих.

Восемь половинок. Вдвое больше, чем раньше. Я расставил их, прикрыл, оставив щели для воздуха, задвинул под стол, подальше от света – Penicillium предпочитает темноту и прохладу. Октябрьская сырость петербургской квартиры, которая разрушала мебель, портила одежду и грозила ревматизмом, была для плесени идеальной. Температура в каморке держалась градусов пятнадцать-восемнадцать, влажность – не ниже семидесяти. Лучший инкубатор в городе.

Лучший – в том числе и потому что единственный.

Уже на второй день на половинках появился белесый пушок – гифы начали прорастать. Дальше – отчетливые пятна сине-зеленого цвета. Потом грибница уже расползалась по мякоти, жадно пожирая сахара из дыни и выделяя в среду свой драгоценный яд. Я проверял ящик несколько раз в день, как температуру у больного. Никакой контаминации, никакой черной плесени или мукора – чистая культура Penicillium. Повезло, наверное. Ну должно же мне повезти хоть когда-то! Не повезло с начальником, так хоть с плесенью! Хотя как можно сравнивать такое полезное создание (пенициллиновая плесень) с этим толстым злобным ублюдком. Если б плесень могла говорить, то наверняка обиделась бы.

К пятому дню визитов к Тихонову половинки покрылись плотной бархатной шубой с каплями золотистого экссудата (то есть выделившийся жидкости) на поверхности. Еще через два-три дня можно будет собирать фильтрат и делать новую порцию мази. Двойной объем исходного материала даст двойной объем лекарства. Грубо – граммов пятьсот мази, может больше. На десятки перевязок. На нескольких больных.

На шестой день температура у Тихонова была абсолютно нормальная – тридцать шесть и шесть. Глубокая рана очистилась полностью. Никакой эпителизации пока, разумеется, не было – до того, как кожа начнет стягивать края, пройдет еще неделя-две. Но вся полость от дна до краев покрылась здоровыми, ярко-малиновыми грануляциями. Предплечье все еще выглядело пугающе для обывателя: синюшно-багровое, с шелушащейся кожей, плотное, как деревянное полено – следствие тяжелейшего воспаления подкожной клетчатки. Обычный человек решил бы, что дело плохо. Но я-то видел главное: острый отек ушел, ткани больше не плавились, гноя не было. Рука была спасена.

Тихонов сидел на кровати в свежей сорочке, выбритый, с подстриженными усами.

– Ну что, доктор, – он чуть лине впервые посмотрел на меня не мрачным взглядом, – скажешь мне правду? Все хорошо, да?

– Скажу. Опасность миновала. Рука ваша при вас останется. Через неделю сможете работать, только осторожно – не поднимайте тяжелого этой рукой еще месяц.

Он молчал секунд пять. Потом сглотнул.

– Три доктора, – сказал он тихо. – Три доктора, и все в один голос: резать. А ты… – Он не закончил, только махнул здоровой рукой.

– Повезло, – скромно ответил я. Хотя мог бы и не скромничать!

– Не повезло. Ты знал, что делаешь. Я это видел. Я в людях разбираюсь!

Он повернулся к двери.

– Степан!

Степан вошел мгновенно – стоял под дверью. Детей Игнат, похоже, воспитывает в строгости. Но они его любят, и очень.

– Принеси.

Степан молча подал отцу конверт. Тихонов протянул его мне.

– Здесь сто рублей. И не смей отказываться.

Я взял конверт. Он был приятно увесистый. Внутри прощупывались бумажки.

– Спасибо.

– Это тебе спасибо. Если бы не ты, был бы я сейчас без руки. Или без себя.

Марфа стояла в углу и тихо кивала. Вера в дверях промокала глаза платком. Степан смотрел в пол. Я спрятал конверт во внутренний карман.

– Повязки меняйте еще три дня, – сказал я Марфе. – Мазь прежняя, один раз в день. Потом просто чистая марля, и рана затянется сама. Если что-то пойдет не так, пришлите за мной.

– А мази хватит?

– Заедете, дам еще баночку.

На улице было холодно и серо. Довезти меня до дома не предложили – наверное, забыли от волнения. Но какой извозчик, когда в кармане уйма денег! Сто рублей согревали карман и мысли.

Сто рублей.

Я пересчитал их на ходу, остановившись в подворотне. Двадцать пятирублевых бумажек. Целое состояние. Почти три моих бывших жалования у Извекова, где я получал тридцать пять рублей в месяц.

Может, как-то отметить? Зайти в кафе на Невском, заказать кофе с пирожным, посидеть за столиком как нормальный человек, а не как безработный мещанин с волчьим билетом? Мысль была приятная. Теплая кофейня, фарфоровая чашка, какие-нибудь сладости и полчаса покоя. Заслужил, черт побери!

Я отогнал ее. Не время. Сто рублей – это много только на первый взгляд. Надо покупать то, что нужно для лаборатории. Все это стоит денег, и немалых. Сто рублей разлетятся за два месяца, если не быстрее. И что потом?

Но потом – это потом. А сейчас главное другое.

Я шел по Невскому, мимо витрин, мимо вывесок, мимо людского потока, и думал не о деньгах. Пенициллин сработал. Кустарный, выращенный на дынях в крохотной сырой петербургской квартирке, кое-как отфильтрованный, замешанный в ланолин на глаз, без контроля концентрации, без стандартизации дозы – и все равно он получилось! Обширная флегмона, три недели нагноения, десятидневная лихорадка. Три врача подряд расписались в бессилии. А плесень справилась за неделю. Вероятно, что крепкий купеческий организм помог, но все равно.

Я на правильном пути.

Теперь надо думать дальше. Тихонов – один человек. А в Петербурге тысячи таких ран, флегмон, послеоперационных нагноений, от которых люди мрут как мухи. Каждая больница – почти что кладбище, где половина пациентов умирает не от болезни, а от инфекции, занесенной при лечении или раньше. И у меня есть средство, которое может это изменить.

Надо предложить мазь больницам. Не как врач – какой из меня врач без диплома и с волчьим билетом. А как изобретатель. Как аптекарь. Как угодно. Мне запрещено учиться и работать в медицинских учреждениях, но не запрещено предлагать лекарство. Это не трудоустройство, а коммерческое предложение. Пусть попробуют, пусть проверят на своих больных. Результат скажет сам за себя.

Я свернул на дорогу к дому.

* * *

Глава 9

…Баночку я завернул в платок и положил в карман. Маленькая, на четыре унции, тёмного стекла – классика из тех, которые аптекари используют для мазей.

На улице моросило. Осенний Петербург не скупился на сырость: она лезла в рукава, оседала на воротнике, просачивалась в ботинки. Я шёл по набережной Фонтанки, против ветра, и думал о том, что нужно быть скромнее. Не Мариинская и не Обуховская – там меньше шансов на удачу. Мне нужна больница поменьше, попроще, такая, где старший врач сам ходит по палатам и знает каждого пациента по имени. Ну, почти.

Александровская больница для рабочих стояла чуть в стороне от набережной. Я нашёл её сразу, хотя вывеска была небольшой, потемневшей от дождей, буквы едва читались. Деревянные бараки за кирпичным главным корпусом выглядели так, словно их поставили наспех и забыли снести. Крыша на одном из них просела с одного края. Двор был вымощен булыжником, между камнями стояла вода, и идти приходилось осторожно, огибая лужи. У входа в главный корпус дремал на табурете старик в грязном переднике – не то сторож, не то истопник.

Внутри, как обычно, пахло карболкой, кислыми щами и чем-то ещё, неистребимым, больничным – запахом, который не выветривается никогда, сколько ни три полы и стены. Коридор узкий, с низким потолком, выкрашенным масляной краской в тот унылый грязно-жёлтый цвет, который, кажется, специально придумали для таких учреждений. Вдоль стены стояли деревянные скамьи, на них сидели несколько человек с усталыми, терпеливыми лицами.

Канцелярия нашлась в конце коридора. За дверью с табличкой «Письмоводитель» сидел человек лет пятидесяти, плешивый, в форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Перед ним высилась стопка бумаг, которую он перебирал с видом человека, давно смирившегося с тем, что этой стопке не будет конца.

– Что угодно? – спросил он, не поднимая глаз.

Я объяснил. Мне нужно было встретиться со старшим врачом – по делу медицинского свойства. Я располагаю некоторыми сведениями, которые могут представлять интерес для практикующих врачей.

Письмоводитель взглянул на меня с выражением человека, которому приходится общаться с разными людьми и который давно перестал этому удивляться.

– Имя?

– Дмитриев Вадим Александрович.

– По какому именно делу? Объясните конкретно.

– По делу нового лечебного средства. Я провёл ряд опытов и хотел бы доложить о результатах старшему врачу.

Письмоводитель записал что-то в книгу.

– Подождите. Евгений Фёдорович сейчас на операции. Когда освободится – доложу.

Ждать пришлось больше часа. Я сидел на скамье в коридоре и смотрел на больницу. Мимо проходили сестры милосердия – торопливые, с покрасневшими руками, в серых платьях и белых передниках. Один раз быстро провезли на носилках человека без сознания, с серым лицом и неестественно подвёрнутой ногой – судя по одежде, рабочий с какого-то завода. Сестра бежала рядом и держала его за руку, хотя он этого явно не чувствовал. За деревянной перегородкой слышались стоны – монотонные, через равные промежутки, как часы с испорченным боем.

Краска на стенах облупилась во многих местах, под ней проступала сырость. Одно окно в торце коридора было заткнуто тряпкой – стекло, по всей видимости, треснуло и ещё не нашлось времени вставить новое. На подоконнике стоял горшок с геранью – единственное живое пятно во всём этом унылом пространстве. Кто-то за ней ухаживал, поливал, переставлял к свету. Это было почти трогательно.

Евгений Фёдорович появился внезапно. Лет шестидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженной седой бородой и усами. Лицо у него было усталое и немного раздражённое. Халат на нём был чистый, но с большим пятном йода на рукаве, которое не отстиралось до конца. Он заглянул в канцелярию, но через минуту вернулся и подошел ко мне – должно быть, секретарь сообщил о моем приходе.

– Разумовский, – сказал он коротко. – Старший врач. Чем обязан?

– Дмитриев. Я хотел бы поговорить с вами о лечебном средстве, которое разработал самостоятельно.

Он помолчал секунду.

– Ладно. Заходите.

Кабинет у него был маленький, заставленный так плотно, что между столом и шкафом приходилось протискиваться боком. На столе лежали истории болезней, среди них стоял стакан чаю, давно остывшего. На стене висела схема кровообращения, пожелтевшая по краям, приказы, исписанные листы бумаги. Разумовский сел за стол и сложил руки перед собой.

– Слушаю.

Я достал баночку и поставил её на стол перед ним.

– Это мазь на основе экстракта плесени Penicillium. Я проводил опыты в течение нескольких недель. Если коротко: определённые виды этой плесени выделяют вещество, которое убивает патогенные бактерии. Я научился выращивать нужный штамм, снимать с него биомассу и смешивать с ланолином для наружного применения. Несколько дней назад я применил эту мазь при обширной гнойной флегмоне предплечья у пациента, которому врачи рекомендовали ампутацию. На шестой день рана очистилась и начала затягиваться.

Разумовский смотрел на баночку, не перебивая.

– Вы врач?

– Нет. Я имею гимназический аттестат. Работал секретарём у частного доктора.

Разумовский посмотрел в сторону.

– Значит, так, – сказал он. – Я вас выслушал. И что вы хотите от меня конкретно?

– Разрешить попробовать. На нескольких пациентах с гнойными процессами, которым стандартное лечение не помогает. Я готов работать бесплатно, под вашим наблюдением. Если результата не будет – вы просто прекратите.

Разумовский помолчал.

– Понимаете ли вы, что я не имею права использовать препараты, которых нет в Российской фармакопее? Фармакопея, вдруг вы не знаете, это государственный реестр, список одобренных лекарств. Уже вышло пятое издание. Всё, что там не значится, я могу применить только в порядке исключения, с соответствующим обоснованием, на собственный страх, и под свою ответственность. А вы принесли мне что-то в баночке из мутного стекла.

– Понимаю… – ответил я после паузы. А что я еще мог сказать?

– Не уверен. – Он отодвинул баночку. – Вы не первый, кто приходит с подобным. Поверьте, за двадцать пять лет практики я видел разное. Люди несут настойки, порошки, отвары. Все уверены, что совершили открытие. Говорят – вот, я вылечил пациента. Одного, двух, трех. Знаете, что это значит с научной точки зрения?

– Ничего, – мрачно вздохнул я, понимая, куда идет разговор.

– Именно. Ничего. Это могло быть совпадение. Организм мог справиться сам. Могло сыграть роль что-то ещё – промывание, дренаж, который вы, судя по описанию, также делали. Выделить вклад вашей мази из всего этого невозможно без контролируемого опыта. Я уже не говорю про надежность, возможные побочные эффекты и прочее.

– Я и это понимаю, – повторил я. – Потому и прошу разрешить попробовать под наблюдением.

– А я вам объясняю, почему не могу. – Он говорил ровно, не раздражаясь. – Знахарские средства – а это именно знахарское средство, пока не доказано иное, – иногда действительно помогают. Я не спорю. Народная медицина накопила кое-что дельное. Но я не могу ставить это на поток. Даже пробовать на ком-то я не имею права. Не потому что не хочу, а потому что если что-то случится – кто будет отвечать? Вы? У вас нет диплома. Я? Я применил не утверждённый препарат, принесённый посторонним человеком. Даже если ваше средство не навредит, а просто не поможет – сам этот факт даст повод для обвинений. Медицина сейчас под постоянным надзором. Время такое. Я не отрицаю, где-то могут и согласиться. Сейчас в медицине много молодежи, которая верит в то, что наука способна на чудеса. Но врач, который захочет с вами сотрудничать, должен быть очень рискованным человеком. А я не такой.

Он встал, давая понять, что разговор близится к концу.

– Хотите принести пользу? Публикуйтесь. Опишите ваши опыты – методику, наблюдения, результат. Подайте в «Военно-медицинский журнал» или в «Русский врач». Пусть специалисты посмотрят. Если там есть что-то дельное – это путь.

– Меня не напечатают, – сказал я. – Я не врач. У меня нет учёной степени. Редакция даже рассматривать не станет. Тут запрет совсем формальный.

– Это действительно большая проблема, – согласился Разумовский.

Больше он ничего не добавил. Я взял баночку со стола и убрал в карман.

На улице снова моросило. Я постоял под карнизом, глядя на булыжный двор с лужами, на просевшую крышу барака, на старика-сторожа, который так и спал на своём табурете, не обращая внимания на сырость.

…Второй по счету была Николаевская. Я прошел внутрь, спросил у секретаря, могу ли переговорить со старшим врачом по делу, касающемуся нового лечебного средства. Секретарь окинул меня взглядом с ног до головы и бросил коротко:

– Старший врач не принимает без предварительной записи.

– Я готов подождать.

– Записи нет на ближайшие две недели. И по таким вопросам он вряд ли захочет разговаривать.

В третьей, Петропавловской, секретарь (или делопроизводитель, какая к черту разница), выслушал меня с видом человека, который слышит подобное раз в неделю. Сказал, что доложит. Исчез, захватив большую стопку бумаг, за внутренней дверью. Видимо, на подпись их понес. Я стоял в приемной минут двадцать, разглядывая стены. Наконец секретарь вернулся.

– Максим Сергеевич велели передать, что он не занимается средствами, не внесенными в фармакопею.

– Я понимаю, – сказал я. – Но если бы он уделил мне хотя бы четверть часа…

– Он велел передать именно это, – повторил секретарь без всякого выражения.

В четвертой я даже до фельдшера не добрался. Молодой служащий в канцелярии высокомерно выслушал меня и в конце концов произнес:

– Нам нечего обсуждать с частными лицами по поводу лекарственных веществ.

Я вышел на улицу. Небо над Петербургом было серым и низким.

Пятой была Обуховская. Я понимал, что уже там был однажды – по поводу фельдшерских курсов, и там меня отвергли по предписанию Извекова. Но терять было нечего, а старший врач там был другой, не Коновалов, который видел мою фамилию в «черном списке».

Принял меня доктор Семен Петрович Ларионов – лет тридцати пяти, с энергичным, худощавым лицом и быстрыми движениями. Он не заставил меня стоять в приемной – пригласил в кабинет сразу, что уже было неожиданно.

– Слушаю вас, – сказал он, не садясь, только оперся о край стола.

Я изложил все кратко: флегмона предплечья, угроза ампутации, пенициллиновая мазь, результат через четыре дня. Показал образец. Ларионов взял баночку, осмотрел, понюхал – осторожно и с любопытством.

– Это вы сами приготовили?

– Да. Из культуры плесени Penicillium, выращенной на дыне. А основа мази – обычный ланолин.

Он поставил баночку на стол и посмотрел на меня с некоторым интересом.

– И флегмона закрылась?

– Рана очистилась за четыре дня, на шестой пациент уже работал рукой. Прежде врачи настаивали на ампутации.

Ларионов помолчал. Прошелся по кабинету, остановился у окна.

– Знаете что, – сказал он наконец, – если плесень действительно подавляет бактерии, это было бы… да, это было бы очень серьезно. Я читал работы об антагонизме микробов, Пастер писал об этом еще двадцать лет назад. Но от общего наблюдения до готового лечебного средства…

– Понимаю, – сказал я. – Я не прошу немедленно применять мазь на пациентах. Я прошу об испытании.

Он покачал головой почти сочувственно.

– Не могу. Вы же понимаете: любое лечебное вещество, не внесенное в государственную фармакопею, с точки зрения закона – знахарство. Если я начну применять вашу мазь и что-то пойдет не так – неважно, по какой причине, – я лишусь места, и не я один. Прошерстят всю больницу, я подставлю множество людей. Для официального испытания нужны рецензия в научном журнале, протоколы, комиссия. Да и не дадут мне ничего сделать. Если я дам указание, найдется тот, кто мигом сообщит в департамент о нарушении. А тем наказать врача – за счастье.

– Журнал не примет статью от человека без диплома.

– Знаю… В этом ваша главная трудность. Это надо исследовать научно, подробно, с химическим анализом выделяемого вещества, с контрольными группами, с описанием методики. Работа на год, не меньше, и для нормально оснащенной лаборатории.

Он посмотрел мне в глаза…

– У вас есть выходы на лаборатории?

– Нет.

– Финансирования, тоже, как я понимаю, никакого?

– Увы, нет.

– Жаль, – он развел руками. – Я бы и рад, честно вам говорю. Но у меня здесь сотня с лишним коек, вечный недобор персонала, и возможности разбираться с вашей плесенью у меня попросту нет. Даже если бы остальное решилось само собой.

Я убрал баночку в карман. Поблагодарил его – он, по крайней мере, говорил со мной, а не выпроводил через секретаря.

– Послушайте, – сказал Ларионов, когда я уже взялся за ручку двери. – Если вы когда-нибудь найдете способ оформить это должным образом – обращайтесь. Помогу сдвинуть бюрократическую плиту с места, начнем работать быстро, не теряя времени. Серьезно говорю. А чем помочь сейчас, даже не знаю. Может, какие мысли в будущем и появятся… Но пока ничего не скажу.

Я вышел. Последний разговор меня подбодрил. Не зря я все-таки продолжил свои с виду безнадежные походы по больницам, не бросил после первого и такого аргументированного отказа. Упрямство, как бы банально это не звучало, порой приносит результат.

На улице уже стемнело по-настоящему. Фонари горели тускло, масляные пятна желтого света расплывались на мокрой брусчатке. Я шел домой пешком – тратиться на извозчика непозволительная роскошь – и думал о том, что Ларионов был, пожалуй, единственным из всех сегодняшних собеседников, кто понял, о чем я говорю. И именно поэтому от его отказа было особенно скверно.

Пять больниц. Пять отказов, из которых три были просто захлопнутыми дверями.

Ну а чего ты, собственно, хотел, сказал я себе. Явился без диплома, без должности, без рекомендательного письма, с баночкой самодельной мази и историей про вылеченного купца. И рассчитывал – на что? Что старший врач императорской больницы бросит все дела, выслушает тебя с горящими глазами и немедленно прикажет готовить испытательную палату?

Домой я возвращался уже в сумерках. Ноги гудели – за день я обошел пять больниц, и каждый следующий отказ был тяжелее предыдущего.

Суворовский проспект был почти пуст. Газовые фонари только начали разгораться, и между ними лежали длинные полосы темноты. Я сворачивал в знакомый переулок, когда почувствовал что-то не то.

Двое стояли в воротах подворотни, почти сливаясь с тенью. Не разговаривали, не курили – просто стояли. Я замедлил шаг.

Сзади послышались шаги. Я обернулся. Третий выходил из-за угла – не торопясь, вразвалку, как человек, которому некуда спешить.

Я остановился.

Двое из подворотни подняли с земли глухо звякнувшие железные прутья и сделали шаг вперед. Третий, за спиной, тоже остановился метрах в пяти. У него в руках теперь тоже было что-то, похожее на обломок узкой железной трубы.

Это не грабители, понял я. Они здесь явно с другими целями. Их послал Кудряш, чтобы они забили меня этими железками до смерти или хотя бы переломали мне ноги.

Я разозлился на собственную тупость. Револьвер лежал под шкафом у меня в каморке. Я не взял его, потому что шел по больницам предлагать пенициллиновую мазь и не хотел, чтобы он оттягивал карман. На входах часто дежурят бывшие военные или полицейские, а у них глаз на оружие наметан.

Передний, повыше ростом, с рассеченной губой, медленно приближался, поднимая прут повыше.

Второй обходил меня слева, третий сзади почти не двигался – он просто стоял, чтобы я не смог убежать.

* * *

Глава 10

Трое. Даже не двое. Чтоб совсем с запасом, чтоб наверняка. Классическая «коробочка». Бежать некуда.